Естественное убийство – 3. Виноватые Соломатина Татьяна
И Сене захотелось съёжиться и пропасть.
– А где всё-таки Северный? – ещё раз беспомощно попытался уточнить Семён Петрович.
– Всеволода Алексеевича вызвали по неотложному делу, – спокойно ответил Сене Баритон.
В этот момент в ресторацию вошёл Всеволод Алексеевич.
– Наша Алёна Дмитриевна способна совершить революцию в отдельно взятой стране! – приветливо сообщил Северному Баритон. – Вы не боитесь связать свою жизнь с такой женщиной? – И по-хозяйски положил руку на спинку стула, где сидела Алёна. – Слишком красивая, слишком рьяная. Полна неожиданностей.
– В нашем с вами возрасте, – Всеволод Алексеевич чуть нарочито шутовски подчеркнул местоимение, – Алексей Константинович, уже можно позволить себе не оглядываться.
Северный был абсолютно спокоен, собран и деловит. Баритон слегка вздёрнул бровь и промолчал.
– Алёна, если ты наелась, напилась и наобщалась вдоволь, то, пожалуй, нам пора. Спасибо за ужин, господин Тихонов, и прощу прощения, что не смог составить вам компанию.
Северный не успел отодвинуть Алёнин стул – она сама резко встала, скинув руку Баритона. Всеволод Алексеевич формально пожал руки присутствующим за столом мужичкам. И лишь с Баритоном они давили друг другу лапы, как два старых барана. Хотя у баранов нет лап и, соответственно, давить их друг другу они не могут. Так что, разумеется, корректней будет сказать, что они жали друг другу руки, как два немолодых уже борца сумо, имеющих виды на одну и ту же хрупкую женщину, но уже достаточно умных, хитрых и сдержанных для того, чтобы не устраивать мальчишескую потасовку.
Сеня поглядывал то на Северного, то на Баритона.
– Брейк! – Алёна шваркнула по рукопожатию ребром ладони – так во все времена «разбивают» поспоривших, заверяя факт.
Сеня вскочил и потрусил следом за Алёной и Всеволодом Алексеевичем.
– Вы чего? – удивлённо и несколько по-мальчишески спросил он, едва они вышли в ночную синь. – Это что, правда тот твой?.. – повернулся он к Алёне. – А ты где был? Что же ты её с ним оставил?
– Это не так опасно, как оставить троих малолетних отпрысков предоставленными друг другу, – улыбнулся Северный Семёну Петровичу. – Алёна – вполне взрослая девушка, хотя её иногда и заносит. – Всеволод Алексеевич поцеловал любимую в висок. – Если женщина хочет поехидничать и яростно пообличать кого-нибудь за что-нибудь, ей не надо мешать. А меня, друг мой, полковник Александр Иванович Шекерханов вызвал на очередной труп. И я битый час ползал во тьме ночной с фонариком, изучая крутую известняковую лестницу, об ступеньки которой убился Пётр Павлович Фирсанов. И затем ещё целый час потратил на транспортировку слишком сонной Светланы Павловны в реанимационное отделение одной из севастопольских больниц. Её жизнь в безопасности. Хотя, пусть меня бог простит, брат нашей Маргариты Павловны, царствие ему небесное, нравился мне куда больше её же сестрицы.
Алёна и Сеня хором ахнули.
– Это ещё не всё. Маргарита Павловна тоже в больнице, с тяжёлым обширным инфарктом. А тело её внука Сашки ищут рыбаки по всей бухте.
– Северный, что происходит? – спросила в миг протрезвевшая Алёна.
– Происходит всё то, что происходит всегда, когда есть немалые, по меркам среднего человека, деньги и собственно тот самый средний человек, которому в связи с этим наплевать на жизни других людей.
– Какие немалые деньги? Гостиница Маргариты Павловны? Деньги большие, согласен, но не настолько же! Да и слишком явно, а следовательно, хлопотно.
– Алёнушка, мы с тобой уже, кажется, договорились, что такие, как ты, из-за каких денег не убивают… И всё, больше ни слова! Все устали, всем пора спать! Сейчас я доведу тебя до мансарды, уложу в кроватку и уеду в Севастополь. И ты, великовозрастный болван, будь, пожалуйста, рядом со своими детками. Завтра с утра вы все четверо будете нужны мне выспавшимися, целыми и невредимыми!
– Почему четверо, а не пятеро? – уточнила Соловецкая.
– Потому что ты, радость моя, будешь спать, есть, читать… И всё это – не выходя из мансарды. Я запру тебя на ключ и пока не вернусь – ты никуда не выходишь! Я чуть не поседел за эти несколько часов, что ты куролесила без меня!
– Значит, убийства…
– Да. Можешь считать меня чудовищем. Убийства беспокоят меня куда меньше, чем твоё душевное состояние. Я не хочу тебя потерять из-за того, что кто-то решил вернуть себе молодость, а какой-то дурочке захотелось взять реванш и высказать всё недосказанное. Поверь: надо будет – наряд ментов под дверью поставлю! – рявкнул под конец тирады Северный. – Но я не позволю тебе испортить нашу жизнь, – устало выдохнул он. – А ты чего стоишь?! – прикрикнул он на Соколова. – Марш в детскую!
Глава пятнадцатая
Ранним утром, часов в шесть, Северный на джипе Маргариты Павловны отвёз Семёна Петровича, Дария и Дашу на плато Ай-Петри. Багажник был плотно забит палаткой, продовольствием и снаряжением для туристов-спелеологов. На транспортировку Сени с малолетними отпрысками ушёл почти весь день.
Вечером Северный отправился в больницу, а затем в судебный морг.
Алёна Дмитриевна послушно спала, ела, читала, смотрела телевизор, бродила по Интернету, не покидая мансарды. Вид на бухту наполнял её безмятежностью и покоем. Вовсе не таким страшным казался Баритон, и даже идея Северного рассказать дочери о её биологическом отце была не так уж и бессмысленна. В конце концов, главное тут – информация, которая может быть дочери во благо. А вовсе не опасения, что Алина обидится или не поймёт. Важно не отношение близких к нам, важны сами близкие. Если они нам действительно близки.
А вся Балаклава судачила о том, что как же это умудрился абсолютно здоровый дядька Пётр Палыч, старший брат «казашки», сверзиться с лестницы! Не иначе пьяный был! Ну а какой ещё, с поминок?!
– Всеволод, может, съедем к чёртовой матери из этого гостевого дома?
Такими словами встретила Алёна Дмитриевна изрядно задержавшегося жениха. Впрочем, тон её был вполне безмятежен. Она сидела на балконе в кресле, по правую руку от неё стояла пепельница, полная окурков, по левую – почти пустая бутылка виски. Над головой было густое, чернильное небо, усыпанное сверкающими прорехами звёзд.
– Ну что там с этим Петром Павловичем?
– Смерть с этим Петром Павловичем.
– И что, действительно головой об ступени?
– Это происходит гораздо чаще, чем принято полагать. Только в кино можно пролететь несколько пролётов – и не только остаться в живых, но и…
– …подскочить и продолжить спасать мир. Голивуд форева! – Госпожа Соловецкая расхохоталась, но через несколько секунд осеклась. – Моё лошадиное ржание выглядит неуместно в этом приюте скорби.
– Звучит. – Всеволод Алексеевич сел в соседнее плетёное кресло, взял бутылку и глотнул из горла.
– Что?
– Ты сказала, что твоё лошадиное ржание выглядит неуместно. А ржание не выглядит, оно звучит.
– Северный, тебе не кажется несколько… – Алёна помолчала, подбирая нужное слово. – Тебе не кажется странным всё происходящее? Мы с тобой полетели как-никак в предсвадебное путешествие. Ладно, уберём из выборки Сеню со всеми его проблемами – это как тот пресловутый крест, который не обсуждается, а несётся. Но всё остальное… Зарезан ни в чём не повинный тишайший милейший алкоголик. Зарезан за какие-то вшивые двадцать тысяч гривен!
Соловецкая метнула в своего возлюбленного пристальный, испытующий взгляд. Всеволод Алексеевич продолжал смотреть на неё бесстрастно.
– За какие-то вшивые двадцать гривен! – продолжила она, опустив глаза, вздохнув и прикурив сигарету. – У тебя же нет других версий, да?
– Алёна, ты страдаешь из-за попрания твоих представлений о гуманизме или тобою движет любопытство?
– Я страдаю. И мною движет.
– Понятно. Человек, как и положено, соткан из противоречий. Даже самый лучший.
– Сказать точнее, меня гложет жажда справедливости.
– Которой – не жажды, а справедливости – не существует, как уже не раз задекларировано, – перебил её Северный.
– Ладно. Неважно. Не уходим от темы! – чуть не притопнула Соловецкая ножкой и, поднявшись с кресла, стала нервно прохаживаться по балкону мансарды. – В мужа нашей хлопотливой Маргариты Павловны воткнули нож. Сеня пробежался босыми ногами по лужице крови – и ты оказываешься втянутым в это дело.
– Я оказался бы «втянутым» и без Сени.
– Почему?
– Потому что надо быть добрым. Хотя бы с теми, кто добр к тебе. «Быть добрым» – это не значит улыбаться, здороваясь. «Быть добрым» означает готовность «быть втянутым».
– Ты опять хочешь отвлечь меня и погрузить в пучину риторики!
– Дорогая, ты сама себя перебиваешь, – улыбнулся Всеволод Алексеевич.
– Тогда помолчи! Не перебивай! Я и так теряю нить…
– Потеряла нить? Она, наверное, в траву упала! – откликнулась Алиса, всегда готовая помочь. – Позвольте, я её найду!.. Льюис Кэрролл «Приключения Алисы в Стране Чудес», в пересказе Бориса Заходера. Я нахожу этот пересказ одним из лучших образчиков перевода знаменитой сказки, но не все специалисты так считают…
– Вот об этом я и говорю! Ты ужасный болтун, Северный! Ты ужасный болтун, и я ужасный болтун. Как смогут два ужасных болтуна существовать под одной крышей? К тому же, как я успела заметить, ты охотно перебиваешь кого и когда угодно, включая меня, но терпеть не можешь, когда подобным образом поступают с тобой!
– Потому что я – изрекаю! А все остальные – несут! – рассмеялся Всеволод Алексеевич.
– Вот-вот! Ты ужасный зазнайка, самомнение раньше тебя родилось, а я…
– А ты – точно такая же!
Алёна Дмитриевна аж зарычала от недовольства. Впрочем, скорее игриво, нежели гневно.
– В общем так, Северный! И я тебя очень прошу! – Соловецкая жестом призвала Всеволода Алексеевича к молчанию. – Мы прибыли сюда отдыхать. Сперва Сеня продолжает нервы портить, затем – один труп. Следом – второй. Хозяйка и её сестра – в больнице. Что, впрочем, неудивительно, учитывая их немолодой уже возраст и потерю родных и близких. Появляется из небытия то, что я давно похоронила. И я не очень хорошо себя чувствую, когда со мной разговаривает зомби и, честно говоря, даже угрожает мне!
– «Зомби», с которым ты весьма охотно отправилась и в ялтинский кабак, и даже приняла приглашение отужинать тут, в Балаклаве.
– Северный, бога ради! Я уже поняла, что дослушать ты не в состоянии. Но самца-то хоть не включать ты способен?!
– Извини, извини. За это – и вправду извини.
Алёна как-то резко погрустнела.
– Он снова появился здесь сегодня. Знаешь, что предложил? – она горько усмехнулась.
– Руку и сердце, надо полагать?
Северный встал, подошёл к Алёне, обнял её одной рукой, другой протянув бутылку виски. Алёна не стала отказываться и щедро отхлебнула.
– Откуда знаешь?
– Мог бы сказать, что догадался. Для пущей таинственности и повышения рейтинга моих экстрасенсорных способностей в твоих глазах. Но всё гораздо проще: я выяснил все доступные детали анамнеза господина Тихонова. Человек он, безусловно, ярко окрашенный, и я себе представляю, как это могло ударить по всему спектру чувственно-ментального восприятия молоденькой девчонки.
– Молоденькая девчонка давно выросла. И даже уже начала стареть.
– Не кокетничай!
– Я не кокетничаю, Северный. Я констатирую факт.
– В общем, нет ни прошлого, ни будущего. Есть только настоящее. В настоящее время мы с тобой стоим под крымскими ночными небесами, обнявшись, в компании весьма неплохого виски… Это ли не есть счастье? А господин Тихонов в настоящее время вдовец. Своих биологических детей у него так и не случилось. Не то чтобы это было для него особо важным, но… Но он потратил некоторое количество усилий, чтобы разыскать ту самую девчонку, которую он так внезапно покинул после того, как она пожаловалась ему на эпизоды утренней тошноты. Девчонка ему очень нравилась и тогда. Но женат он был не на женщине, а на своём чувстве долга и на своих понятиях о чести. Та женщина некогда спасла ему жизнь, вытащив с поля боя. В данном случае это не пафос, а та самая простая, как наждачная бумага, констатация факта. Подобное поведение не делает его хорошим или благородным человеком. Просто у каждого из нас свои представления о чести. Кто-то физически не может одалживаться, не зная, когда и чем будет отдавать, но при этом совершенно спокойно будет качать музыку или фильмы из Интернета. Интернета тогда не было, и дядя Тихонов «скачал» тебя из ноосферы.
– Посмотрел и выбросил.
– Отложил.
– Нехило так отложил – на двадцать с лишним лет. Я могла оказаться замужем. И не единожды. У меня могла быть куча ребятишек. Я, в конце концов, могла спиться или…
– Его не волнует сослагательное наклонение. Он стратег и тактик.
– И что это значит?
– Что он действует из существующих предпосылок. Существующих, а не гипотетических.
– Тогда ты похож на него! – несколько зло сказала Алёна и даже слегка отпихнула Северного.
– В этом все мужчины похожи. «А если бы» – это исключительно женское.
– Да ты сексист, Северный!
– Ну разумеется. Я этого никогда и не скрывал. Так! – Он притворно строго посмотрел на Соловецкую. – И кто из нас сейчас вырывает из рук другого нить? – Всеволод Алексеевич притянул Алёну к себе. – В общем, здесь господин Тихонов оказался не случайно, в характерной для него манере совместив несколько дел сразу – и кое-какие свои недвижимые дела решить, и всё ещё прекрасную Алёну Соловецкую снова обаять. Когда-то получилось? Получится и сейчас. Надо только чуть наапгрейдить тактику. Он же понимает, что «молодая девочка» совсем не такое оружие, как «красивая женщина». О том, что у тебя есть дочь от него, Алексей Константинович знал прежде, чем встретился с тобой. Твоя милая, детская, белыми нитками шитая ложь только убедила его в том, что Алина его дочь. Хотя куда уже дальше? Анализ ДНК он давно сделал.
– Как?! – ахнула Соловецкая и беспомощно рухнула в кресло.
– Очень просто, дорогая, очень просто. – Северный присел перед ней на корточки и взял в свои руки внезапно поледеневшие руки любимой. – Алина где у нас работает в свободное от учёбы время?
– На конюшне, – прошептала побелевшими губами Алёна Дмитриевна.
– А сейчас очень модно заниматься «конным спортом». То есть пару раз в месяц делать вид, что приобщаешься природе аристократизма, вися кулём на спине бедного животного. Покупаешь или арендуешь лошадь и…
– …и нанимаешь берейтора, – выдохнула Алёна.
– Именно. Чтобы лошадку обучил, чтобы следил за ней, чтобы она в стойле не застоялась.
– И чтобы самого наездника выучить хотя бы азам…
– А добыть из пышной русой копны – волосы у Алины, кстати, в папеньку густотой – пару волос, будучи с человеком в контакте хотя бы раз в неделю, задача совсем несложная.
– Господи, боже мой, господи, боже мой! – начала заводиться Алёна.
– Любимая, не стоит упоминать имя господа всуе, тем более такой скороговоркой. – Северный мягко улыбнулся и поцеловал Алёну Дмитриевну в глаза. – Господин Тихонов не опасен.
– Он мне ничего не сказал о том, что знает об Алине. И о том, что она… Что она… У меня язык не поворачивается сказать «его дочь».
– Правильно не поворачивается. Потому что «его дочь» можно сказать только о человеке, который эту самую дочь воспитал. Ночи не спал, в шахматы учил играть, решал проблемы со школой, первые прокладки покупал… Ну и так далее.
– Он ничего не сказал! Предложил выйти замуж, и я, можешь представить себе, вместо того, чтобы сразу послать его подальше…
– …принялась язвить и ехидничать. Знаю. Это, малыш, тоже женское. Женщинам всегда нужен реванш.
– А мужчинам не нужен?
– Нужен. Если в реванше есть смысл. А женщинам любой подойдёт. Лишь бы реванш… Господин Тихонов ничего не сказал тебе об Алине, потому что он, как уже упоминалось выше, стратег и тактик, как и все мужчины. Ему нужен козырь в рукаве. И, как любой нормальный мужчина, он не будет извлекать козырь ровно до той поры, пока в козыре не возникнет крайней необходимости. Будь ты всё ещё одна, он провернул бы такую же комбинацию, предложил тебе выйти за него замуж, и уже только потом ты сама всё рассказала бы ему. Слёзы, объятия, я встретил вас, и всё былое…
– Ну и кто ехидничает и язвит? – Алёна через силу улыбнулась. – Мне страшно, Северный! Реально – прямо в солнечном сплетении заморозило.
– И чего же ты боишься?
Алёна на некоторое время задумалась. Затем вскочила с кресла и возбуждённо заходила туда-сюда по балкону мансарды, несколько бессвязно и суетливо говоря:
– Ничего! Веришь? Ни-че-го! Алина – здоровая, красивая, умная девочка! Какая разница, если… Ключевое слово – здоровая! И… И… живая! Ты же не знаешь! – она резко остановилась и уставилась на Всеволода Алексеевича. – Ёлки! Я всё о какой-то ерунде! А тут, сегодня… Не знаешь?!
– Что, детка? Чего я не знаю?
– Или знаешь? Просто не говоришь, чтобы меня не беспокоить? Ты же наверняка уверен, что когда тебя нет, я накачиваюсь спиртным в мансарде или брожу по набережной, никого и ничего не замечая!
– Есть такое предположение! – рассмеялся Северный.
– А тут ещё Баритон, будь он трижды проклят! И я вся погрузилась, а тут… Это всё так неважно, когда дети живы и здоровы! Здоровы и живы! Внук Маргариты Павловны пропал! Пошёл на рыбалку. Поплыл. По-шёл. Тьфу, чёрт! Какая разница! Ему всего десять – но он уже сам выходит в море, хотя бабушка и мать его ругают. А тут все в похоронах, в больницах. И вот этот десятилетний Сашка сегодня пропал! Рыбаки только лодчонку обнаружили. Пустую и…
Алёна Дмитриевна внезапно разрыдалась. За десятилетнего ли мальчика Сашку, внука хозяйки гостевого дома? За свои ли проблемы-ситуации? Из-за того ли, что справедливости не существует и дети в Африке всё ещё голодают? В общем, внезапно разрыдалась, как маленькая девочка.
Северный крепко обнял её и погладил по голове.
– Успокойся, родная, успокойся.
– Я… не… могу! – рыдала она навзрыд. – Там… водолазы… – её душили рыдания.
– «Там» водолазы не нашли тела.
– Откуда ты знаешь?! – Алёна немного отстранилась и пристально посмотрела на Северного.
– Алёна, и снова никакой экстрасенсорики. Простая логика. В это время года – сильные течения. Мальчишка любил отойти от бухты подальше в море.
– Как они могли пускать десятилетнего мальчишку одного в море?! – Алёна снова уткнулась Северному в грудь и продолжила рыдания. Но уже скорее успокоительные, нежели откровенно надрывные. О, это целая отдельная вселенная – женские рыдания и градации их!
– Они не пускали, солнышко. Они не пускали. Но это же Балаклава. Здесь каждый десятилетний мальчишка – мореход.
– И тебе его… ни капли не жалко?!
– Алёна, жалко – неточное слово. И – да – мне его не жалко. За свою долгую судебно-медицинскую жизнь я вскрыл столько детских трупов, что иные человеческие чувства у меня не то чтобы атрофировались, но… несколько притупились. Иначе я не выжил бы.
– Я сразу же позвонила Алине!
– Очень надеюсь, что ты её ничем не испугала.
– Нет. Я просто спросила её: «Как дела?»
– Это прекрасный вопрос, малыш!
– Давай всё-таки отсюда переедем. Какое-то проклятое место!
– Нет, детка, ни проклятых мест, ни проклятых людей. Это всё беллетристика. Есть причины и есть следствия. И как только я докопаюсь до причин, вызвавших все эти следствия, – мы переедем.
Спустя полчаса, когда Алёна уютно устроилась на широкой спине Северного, который уже проваливался в сон после долгого муторного дня, полного забот, она тихо шепнула ему в спину:
– Так отчего же ты занимаешься всем этим? Всеми этими посторонними людьми… Потому что ты хороший?
– Нет, Алёна. Потому что я любопытный. И потому что у меня есть профессиональное эго, – сквозь сон откликнулся Северный.
– Всё ты врёшь! – стукнула она его кулаком по спине.
– Но если тебе хочется думать, что я хороший… По крайней мере, я точно не плохой.
Глава шестнадцатая
Больше всех из-за пропажи маленького Сашки Фирсанова сходила с ума… Лизанька. Даже мать его – первая жена Алексея Васильевича, сына Маргариты Павловны – тихо сидела на кухне у Фёдоровны, и та пыталась влить в заторможенную женщину хотя бы рюмку водки. А Лизанька металась по берегу, как обезумевшая волчица, требуя продолжить поиски.
– Найдите хотя бы тело! – голосила она, чуть не вырывая волосы и расцарапывая себе предплечья. – Что это за поиски?! Организуйте спасательные отряды! Ты, отец называется! – бросалась она с кулаками на Алексея Васильевича, бледного, как полотно. – Это ты во всём виноват! Всё ему разрешал! Ему же всего десять лет! Как можно было? Я никогда не рожу тебе ребёнка! Ты безответственный! Из-за вашего совместного воспитания ребёнок погиб! Бедный Сашенька! Надо найти хотя бы тело! Как же так?! Даже могилки от невинного дитя не останется…
Лизаньку насилу угомонили успокаивающим уколом.
– Кто бы мог подумать?! – удивлялась кухарка Фёдоровна. – Она, оказывается, любила мальца. Никогда не скажешь по поведению, кто из нас чего стоит!
Светлана Павловна всё ещё была в больнице. Маргарита Павловна вечером приехала. Сама. Сама за рулём! Поникшая, бледная, но…
– Господи! Другие бы уже в гроб сыграли после таких событий! А эта!.. – шипела очнувшаяся от дурманного сна Лизанька. – Твоя мать чудовище! Вы все здесь – бездушные чудовища!
Вторя ей, всегда жизнерадостный Кубик заголосил на круглую балаклавскую луну. Маргарита Павловна вышла в ночь к своему псу, и они долго сидели на скамейке во дворе гостевого дома, пока ночное светило – прибежище всех потерянных и беспокойных душ – не затянуло клочкастыми облаками, пришедшими из горного Крыма. Маргарита Павловна вздохнула, погладила верного пса и вернулась в свою квартиру, где она проверила список дел на завтра. У прораба опять закончились очередные стройматериалы. Петра Павловича будут хоронить в Москве. Надо заняться вопросами транспортировки тела. Это справки, бумажки, прочая логистика. Бамбук… Шумит бамбук… Маргарита Павловна нервно хохотнула. Можно положить на известный мотив «Шумел бамбук». Светка всё ещё в больнице. Пока можно оставить бамбук шуметь. Проклятый бамбук. Растёт, разрывая все самые крепкие путы. Кажется, где-то она читала или слышала, что есть такая пытка. Человека укладывают на прорастающий молодой бамбук. Для ростков бамбука не существует преград. Ему плевать, что поверх него человек. Ростки бамбука совершенно спокойно протыкают человеческую плоть. Человек умирает медленно и долго. А росткам бамбука – плевать. Бамбук не ведает категорий добра и зла. У бамбука нет нравственного чувства. На то он и бамбук. Пускай пошумит, пока Светка в больнице.
Около двух часов ночи, тщательно прибрав и без того безукоризненно чистую квартиру, Маргарита Павловна подошла к телефону и набрала номер мансарды.
– Всеволод Алексеевич, это я. Можете ко мне спуститься, как договаривались.
За завтраком в пустом банкетном зале ковыряли вилками в безупречных кулинарных творениях кухарки немногочисленные оставшиеся постояльцы и оставшаяся в живых родня Маргариты Павловны. Алёна предпочитала завтракать в мансарде. Всеволод Алексеевич пил кофе в компании Фёдоровны.
– Вы точно запомнили, что надо будет сделать? В точности! Если всё будет так, как я сказал, вы…
– Всеволод Алексеевич, ты меня дурной-то не считай! Я, может, и не слишком образованная, но что касается ума… Знаешь, как моя бабка говорила? Не умеешь читать – пользуйся мозгами!
– Ваша бабка просто-таки Ошо![13]
– Ещё то шо была моя бабка, царствие ей небесное! Так меня жизнь научила мозгами мало-мальски пользоваться! Я, что правда, не совсем понимаю, зачем я должна это сделать, но раз ты просишь…
В этот момент в кухню вошёл полковник Шекерханов, и Северный незаметно для него прижал палец к губам.
– Александр Иваныч, позавтракаешь? – спросила Фёдоровна начальника севастопольского уголовного розыска.
– Кто ж от твоей стряпни по доброй воле отказывается?.. Всеволод Алексеевич, я протрубил общий сбор во время ужина, как ты и просил. Я, правда, не совсем понимаю зачем. Но я тебе доверяю.
– Как минимум два человека мне доверяют! – рассмеялся Северный. – Уже неплохой результат.
– Ну не скромничай! Тебе доверяет гораздо больше народу! – умилилась Фёдоровна. – Мне только кажется, что баба твоя тебе не совсем доверяет.
– У вас, Екатерина Фёдоровна, глаз – алмаз! – отшутился Всеволод Алексеевич.
– Ты чего смутился? Господи, полжизни прожил, а туда же – смущается! Баб у тебя наверняка много было, Всеволод Алексеевич, только, похоже, ты так и не понял: не надо, чтобы баба тебе доверяла; надо, чтобы она тебя любила.
– Фёдоровна, книгу не хочешь написать? – буркнул полковник, получая порцию своего любимого луфарика.
– Кулинарную? Так их уже за меня пишут. Я тебе и древняя китайская кухня, и «Секреты моей итальянской бабушки», и «Пятьсот блюд из рыбы от ирландских мореходов»; у меня даже каляки-маляки от шеф-поваров столичных и заграничных ресторанов есть!
– Мой друг Александр Иванович имеет в виду, что вам, Екатерина Фёдоровна, надо написать книгу о психологии отношений мужчины и женщины.
– А и чего? И напишу! Вот перережут весь наш гостиничный бизнес, изведут «казашку» – так и напишу!
– Типун тебе на язык, Фёдоровна! – охнул Шакерханов, покрутив у виска промасленным в луфарике пальцем.
– От слов, Саша, ещё никто не загибался. Мало ли что я болтаю, дело-то твоё, ментовское! – сказала, как отрезала, Фёдоровна и королевой вышла из кухни.
– Царь Соломон уездного масштаба! – фыркнул вслед ей полковник.
Северный скромно потупил глаза, чтобы старый друг не разглядел в них усмешку.
После завтрака Северный нанял катерок и отвёз свою ненаглядную Алёну Дмитриевну на один из недосягаемых с суши крохотных пляжей ближе к Фиоленту, затерянных там-сям по побережью среди причудливо изломанных скал и гротов, снабдив, разумеется не только огненной, но и простой водой, а также едой, чтением и всем, что нужно женщине, чтобы достойно провести день в одиночестве и безделье под бархатным сентябрьским крымским солнцем, щедро оплатил услуги седому капитану катерка, попросив к условленному времени доставить госпожу Соловецкую обратно, на набережную Балаклавы. Это был тот самый капитан, который собирался продать свой ялик покойному мужу Маргариты Павловны.
Высадив и обустроив Алёну, Всеволод Алексеевич отправился обратно, в цивилизацию, поболтав со старым моряком о том, о сём. Этот бравый пенсионер, военный моряк в отставке принадлежал к тому замечательному отряду балаклавских пожилых рыбаков, которые целыми днями в сезон торчат на набережной в ожидании клиента. На пенсию достойно жить не разгонишься. Эти спёкшиеся на южном солнце пожилые дядьки только с первого взгляда выглядят утомительными занудами, перебирающими один и тот же словесный хлам. На самом же деле их выцветшие глаза, сохраняющие невероятную яркость – на контрасте с въевшимся несмываемым загаром, – зорко следят за деталями пейзажа и отслеживают малейшие изменения в окружающем пространстве. Военные весьма наблюдательны, несмотря на распространённое заблуждение об их умственных способностях. Военные моряки в отставке, вынужденные добывать свой нелёгкий кусок масла к скудному хлебу насущному, наблюдательны вдвойне. Особенно если они – высокие офицерские чины.
– Лежали мы как-то под Кубой, – посреди прочего рассказывал седой капитан Всеволоду Алексеевичу. – Давно это было, в Карибский кризис, я ещё совсем молодой был. Так вот, неделю лежим, другую, месяц… В эфире пусто. И что нам думать? Вдруг там, наверху, уже ядерная зима? А чего? Какие наши были больные на голову – так и американцы не отставали, я тебе говорю! А мы что? Мы люди подневольные. Приказа всплывать нет. Перемещаться тоже не можем. Залегли в тихом режиме, общаемся чуть не жестами, у мичмана в животе заурчит – считай диверсия! Все на капитана, как на бога, смотрят. А он что? Он такой же подневольный, как и мы. Радист уже обстучался в тот космос. Счёт времени потеряли, ей-богу. Но капитан, царствие ему небесное, в какой-то из дней принял решение всплывать. Решил: мол, лучше под трибунал или пулю в лоб по законам военного времени, чем с ума сходить. Это он нам уже потом рассказывал, когда всех в отставку вышли. Нашему-то капитану та независимость уже глубоко по одному длинному месту была, его во флоте уже только из уважения к заслугам держали. Ну так он шумно, театрально, понимаешь, отказался присягать Украине. Севастополь – город русских моряков, понятно? Ну и мы все за ним следом. Но это уже всё потом. А тогда про нас – веришь? – просто забыли. Наверху уже всё разрешилось. Пока бы там нашей подлодки не досчитались, ой! Так что, – ярко-голубоглазый, морщинистый, картинно седой пенсионер широко перекрестился на ближайшую скалу, – царствие небесное Матвеичу, что он на свой страх и риск… Ему бы за всплытие и отход без приказа… Но обошлось. Не его ляп, так что спустили на тормозах. Но это мы всё потом узнали. А тогда обрадовались, как дурные. Хоть ещё раз солнце и море увидеть, хоть ещё раз ветер мордой ощутить, а там и смерть не страшна. Мы уже реально мозгами двигались в безмолвии консервной банки на дне океана. А ещё история, слышь, Сева! Ещё история была! – усмехался капитан, незаметно правя своим катерком. – Ещё история была. Залегли под Норвегией…
Что было правдой, а что байками в рассказах отставного морского офицера – совершенно неважно. Северный думал лишь о том, что какая же это вопиющая несправедливость, что люди, большую часть своих жизней отдавшие служению отечеству – к чёрту высокопарность и метафоры, потому что эти люди действительно самым прямым и незамысловатым образом отдали большую часть своих жизней служению отечеству, – вынуждены подкалымливать в сезон, думать о том, как бы уже поскорей умереть, чтобы освободить жилплощадь своим великовозрастным детям, и как бы заработать внукам на обучение. «Ну да, а кто Алёне объяснял, что справедливости не существует?» – горько подумал про себя Всеволод Алексеевич и кривовато усмехнулся. Видимо, это совпало с окончанием очередной байки от бывалого морского волка.
– Вот и я тебе говорю – обосраться, как смешно! Только тогда не до смеха было. Тогда все именно, что обосрались. Верь – не верь, а в прямом смысле слова, прости за неэстетичные подробности!
Катерок причалил к набережной. И Северный выпил со своим капитаном его дурного молодого вина. Не совсем его напиток, но сухопарый жилистый дядька достал пластиковую бутылку и чуть не со слезой в голосе процитировал:
– В Балаклаве конец сентября просто очарователен. Вода в заливе похолодела; дни стоят ясные, тихие, с чудесной свежестью и крепким морским запахом по утрам, с синим безоблачным небом, уходящим бог знает в какую высоту, с золотом и пурпуром на деревьях, с безмолвными тёмными ночами. Курортные гости – шумные, больные, эгоистичные, праздные и вздорные – разъехались кто куда – на север, к себе, по домам…
К этому-то сроку и поспевает бешеное вино. Тут у нас Куприн жил, знаешь? Александр Иванович. Великий русский писатель. Написал про нас. «Листригоны» называется, читал?
Всеволод Алексеевич молча кивнул. И не смог отказать.
Двухсотграммовые гранёные стаканы пенсионер наполнил до краёв. И сам выпил залпом. На манер компота.
– Уф! Ты сам смотри осторожней. Оно дурное.
Действительно, после выкуренной на брудершафт сигаретки у Всеволода Алексеевича слегка зашумело в ушах. И настроение моментом стало возвышенно-романтическим и даже – о, ужас! – сентиментальным!
– Можно, я вас поцелую? – затушив бычок в жестянке, внезапно поинтересовался он у капитана.
– Ты ж вроде не из таких?! – внезапно громко расхохотался добродушный моряк. – Я ж тут вроде как за твою бабу сегодня… – взял он многозначительную паузу, дабы Северный имел возможность оценить двусмысленность несколько пересоленной игры слов. – За твою бабу сегодня в ответе! – строго завершил он.
Очень смешливый дядька, по всей видимости, тоже слегка ударенный выпитым под солнцем молодым вином, подмигнул Всеволоду Алексеевичу.
– Я не из таких! Я не поэтому… Не из-за того. Я из-за… – захмелевший судмедэксперт помахал рукой в сторону аптеки. – Я за него!
– За кого же?! – внимательно посмотрел на руку Северного балаклавский моряк.
– За Куприна. Александра Ивановича. Великого русского писателя. За то, что шпарите наизусть.
– Та я не всего, я – местами, – застеснялся капитан-пенсионер. – Да и климат уже не тот, бешеное вино раньше созревает. Ещё по стакану?
– Давай! – согласился Всеволод Алексеевич. – Только сначала обнимемся и поцелуемся, а то мне в Севастополь по делам.
– То после вина отлить не забудь, чтобы протрезветь! – поучительным тоном сказал просмолённый дядька, разливая в стаканы.
Сиял под солнцем надраенный медный Куприн. А два взрослых дяденьки тискали друг друга так, как будто вместе прошли Крым и рым.
Ровно через четверть часа Северному стало даже немного стыдно за таковое своё поведение. «То же мне, расчувствовавшийся циник! Хорошо, что тебя никто не видел. Не считая бездомных собак, бездомных котов, вечных тёток-торгашек и недобитых отдыхающих. То есть тебя видела вся Балаклава. Как будто в Балаклаве хоть кто-то может хоть что-то не заметить! Даже если тебе кажется, что ты настолько умён и хитёр, что можешь скрыть всё, что угодно», – бурчал он про себя, у аптеки садясь в такси с крайне свирепым видом.
Около семи часов вечера Северный вошёл в мансарду. Алёна спала на диване. Совершенно бесшумно. Так тихо, что он, затаив дыхание, пересчитал частоту экскурсий её грудной клетки. И выдохнул с облегчением. Она тут же открыла глаза.
– Северный, я сегодня наблюдала, как чайка учила птенца летать. Не совсем маленького, скорее подростка. Ну, насколько я разбираюсь в размерах птиц. Он не умеет летать. И не хочет учиться. Или боится. Она целый день плавала рядом с ним между скал. Выуживала рыбёшку и оставляла её на камне, на который невозможно вскарабкаться. И ему приходилось подлетать… Слегка подлетать, чтобы съесть рыбёшку. Затем она снова и снова терпеливо плавала рядом с ним. Часов за пять он научился подлетать на полметра. Это было удивительно – наблюдать за ними. Если то, что я наблюдала, – всего лишь инстинкт, то пусть красивое слово любовь немедленно станет «всего лишь» инстинктом. Пусть любовь будет инстинктивной категорией, безусловной потребностью человека.
– Пусть, – только и сказал Всеволод Алексеевич.
Алёна Дмитриевна села на диване.
– Чего ты торчишь посреди мансарды? – насмешливо глянула она на возлюбленного. – Смотри, тут есть диван, – она похлопала рядом с собой. – Кресла! Стулья! – обвела она помещение рукой. – В конце концов, кровать! – многозначительно подняла она правую бровь.
В восемь часов вечера в банкетном зале собралась довольно-таки мрачная компания, что было неудивительно в данных обстоятельствах. Была даже разодетая во всё чёрное Светлана Павловна, сегодня выписанная из больницы. Сидела она с видом безутешной королевы-матери, и губы её подрагивали в тике сдерживаемого страдания (чем наглым образом пользовалась неуместная алая помада, предательски растекаясь по давно уже несвежим старушечьим губам). Младшая сестра её, хозяйка гостевого дома Маргарита Павловна, сидела за соседним столиком. С волосами, гладко забранными в хвостик на затылке самой простой резинкой, которой она обыкновенно перевязывала пачки денег, передаваемые прорабу. В такую же резинку были забраны пропавшие из-под подушки Василия Николаевича двадцать тысяч гривен. Одета Маргарита Павловна была в ситцевое платье в мелкий блеклый цветочек, чем явно вызывала неудовольствие старшей сестры.
– Никогда в соответствии с поводом одеться не умела! – шипела Светлана Павловна.
– За что вы так ненавидите младшую сестру? – спокойно спросил её Всеволод Алексеевич.
Светлана Павловна не удостоила его ни ответом, ни взглядом, а лишь достала из сумочки носовой платочек и нервически промокнула ими густо накрашенные глаза.
– Меня чуть не убили, а ты позволяешь!.. – обратилась она в сторону столика младшей сестры.
– Да заткнитесь вы! – внезапно вскочила из-за своего столика, за которым она сидела вместе с мужем, сыном Маргариты Павловны и покойного Василия Николаевича, Алексеем Васильевичем, Лизанька. – Вы! Насквозь фальшивая дрянь, спящая и видящая, как умирает ваша младшая сестра, оставив вам всё! Вы всех тут ненавидите. И мою свекровь, и моего мужа, и даже… – Голос Лизаньки дрогнул. – Даже маленького Сашку!
– Уж про «маленького Сашку» помолчала бы! – взвизгнула Светлана Павловна. – Рита, да что же это такое?! До каких пор ты будешь позволять меня оскорблять? Из-за надутого индюка, – она кивнула в Северного, – меня селят в самом мрачном, самом неуютном номере, я…
– Тётя Света, заткнись, – коротко кинул ей казавшийся практически безучастным Алексей Васильевич.
– А ты мог бы явиться в чём-то более приличном, чем шорты!
– Северный, – прошептала Всеволоду Алексеевичу, наклонившись к самому уху, Алёна Дмитриевна. – Если бы не моё ужасающее – каюсь – любопытство, я ни за что не присутствовала бы на этом сборище. Если это и есть так называемые нормальные люди, то…
– Что за шум, а драки нет?! – поинтересовался ввалившийся в банкетный зал полковник Шекерханов.
Пока Соловецкая интимно делилась с Северным впечатлениями, Светлана Павловна не только не заткнулась, но и продолжила разбрасываться обвинениями в адрес Маргариты Павловны, племянника, Лизаньки и всех прочих, включая покойных Василия Николаевича и Петра Павловича.
Читать бесплатно другие книги:
