Естественное убийство – 3. Виноватые Соломатина Татьяна
– Двадцать с лишним, Алексей Константинович, – уточнила Алёна.
– Вам, Всеволод Алексеевич, повезло.
– Безусловно.
– Алёна Дмитриевна как раз рассказывала мне, что вы собираетесь пожениться.
Официантка поднесла заказ – бутылку текилы.
– Вы позволите? – спросил мужик, обращаясь к Северному.
– Конечно.
Алексей Константинович разлил по стопкам.
– За Алёну! – предложил мужик тост.
– За Алёну! – поддержал Северный.
– За меня! – опять расхохоталась Соловецкая.
Они выпили.
Что-то неясное потревожило память Всеволода Алексеевича – фотографическую память судебно-медицинского эксперта, улавливающую из пространства всё, в том числе мимику, жесты, манеры. Алексей Константинович знакомым жестом протянул руку к бутылке. Алексей Константинович улыбнулся знакомой улыбкой, предлагая тост за Алёну. И очень знакомым движением повернул голову чуть вправо, опрокинув рюмку и поставив её на стол. Северный знал это движение, эту улыбку и этот жест. Но никак не мог вспомнить, где и когда он видел Алексея Константиновича! Это было невероятно при его практически безупречной памяти на лица людей. Он нигде и никогда не видел этого мужика, но ему были знакомы его движения, улыбки и жесты.
– Это было действительно удивительно! – тем временем продолжил Алексей Константинович. – Я подошёл к девушке, очень похожей на мою старую… – мужик сделал многозначительную паузу, – знакомую. Алёна Дмитриевна, у вас где-нибудь на чердаке, под замком, не завалялось вашего портрета? – слегка натянуто рассмеялся он, явно любуясь Соловецкой. – Мне нравятся такие женщины. Красивые. Думаю, тут мы с вами единодушны! – обратился он к Всеволоду Алексеевичу. – И, клянусь богом, по возрасту девушка, к которой я подошёл вчера на набережной, годилась моей старой знакомой в дочери! И – надо же! – оказалось, что это та самая Алёна, которая ни капли не изменилась за двадцать лет! – Во взгляде мужика сквозило истинное, неподдельное восхищение.
Его ли взгляд на Алёну, сказанное ли ключевое слово… и у Всеволода Алексеевича встали на место жесты, улыбки и манеры. Да, дочь Алёны была совершеннейшим фенотипическим клоном матери. Но генетика – не фокус! Улыбки, манеры и жесты так же запакованы в спираль ДНК, как форма носа, цвет глаз и волос… Алина была дочерью этого самого Алексея Константиновича. Со всей очевидностью.
– У меня, слава богу, нет дочери, которая годилась бы мне… в дочери! – нервно, поспешно и скомканно хохотнула Алёна. Потянулась к бутылке, но быстро спрятала под стол очевидно дрожащую руку.
Всё это, разумеется, не осталось не замеченным ни для Северного, ни для Тихонова. Всеволод Алексеевич внешне никак не отреагировал на заявление Алёны. Алексей Константинович просканировал её коротким пронизывающим взглядом. Северный взял Алёну за руку под столом. Пальцы, несмотря на знойный ялтинский август, были ледяные.
– Северный? – вдруг произнёс мужик, что-то вроде как припоминая, но очевидно желая в данный конкретный момент изменить тему. – Всеволод Алексеевич? Уж не сын ли Алексея Всеволодовича Северного, военного хирурга?
– Он самый.
– Знаком с вашим отцом. Он мне когда-то очень сильно помог.
– Были знакомы. Мой отец умер.
– Приношу свои соболезнования.
– Спасибо. Это было давно.
– Ну что ж! – Алексей Константинович встал. – Не буду вам надоедать. Полагаю, Всеволод Алексеевич, вы не позволите мне расплатиться по счёту. Был рад развлечь даму в ваше отсутствие. Я приглашаю вас завтра отужинать со мной в одном из балаклавских ресторанчиков. Позвольте вашу руку, Алёна Дмитриевна.
Алёна уже справилась с собой и протянула руку для пожатия. Но Алексей Константинович руку Алёне Дмитриевне поцеловал. И задержался немного дольше, чем предполагает этикет. Затем сдержанно кивнул Северному. И ушёл не оглядываясь. Всеволод Алексеевич налил полную рюмку и протянул её Алёне.
– Ты представляешь, что могло бы случиться, сиди вчера на набережной Балаклавы не я, а… – Алёна опрокинула в себя рюмку. – Не я, а Алина!
Северный прикурил сигарету, протянул её любимой женщине.
– Вдруг бы… – она судорожно затянулась. – Она же похожа на меня. Наверняка её влечёт к таким же мужчинам. Или… Наверное, тебе неприятно это слушать?
– Алёна, если бы да кабы. Как та сказка, старая добрая русская народная. «Если бы здесь сидел наш внучок, то его могло бы убить этим поленом!»
– Старые добрые русские сказки не на голом месте возникают. У меня надпочечники съёживаются, когда я представляю себе…
– Не представляй! Ему около шестидесяти, Алине – слегка за двадцать. Ни в коем случае он её не заинтересовал бы. А вот то, что ты так поспешно и с такой горячностью выкрикнула, что у тебя нет дочери – отчего не «нет детей!», – заинтересовало господина Тихонова.
– Ты опустил про «неприятно слушать».
– Я слушал, слушаю и буду слушать тебя. Тут нет места категориям «приятно» или «неприятно». Мне интересно всё, что касается тебя. Я уже знаю историю про ведро с грязной водой под кабинетом моего отца, про юную прекрасную санитарку и взрослого военного. Нет ничего, исходящего от тебя, что могло быть мне неприятно.
– Да ты просто святой, господин Северный!
Слишком саркастично прозвучало. Ну и ладно. Любовь – не то место, где нужно зацикливаться на интонациях. Любовь – вообще не место. И не время. Это и то и другое, плюс что-то ещё. Уникальный сплав.
– А сколько юных цветков мироздания ты сам… унавозил за полувековую жизнь?
Всё нормально. Сейчас будут слёзы. Возможно, даже истерика. Страхи, опасения, несправедливые обвинения – всё это отлетит, как шелуха.
Всеволод Алексеевич взял Алёну за руку.
– Возможно, настало время рассказать Алине, кто её биологический отец. Показать фотографию во избежание тех самых слишком маловероятных гипотетических ситуаций…
– Я не могу этого сделать! Просто не могу!
– Она взрослая, умная женщина. В иных вопросах, возможно, куда взрослее и умнее тебя. И с ней ничего не случится, узнай она правду. А ты избавишься от страхов.
– Я не могу. Я не знаю как. Рассказать Алине эту историю – означает признаться в глупости, в легкомыслии. А я всю жизнь, чуть не с самого её рождения несла ей, что женщина должна быть умна и серьёзна.
– Неважно, что мы несём нашим детям. Они такие, какие они есть.
– Ты-то откуда знаешь?! У тебя-то нет детей! Или как у Баритона? – Алёнины глаза сузились в злую щёлочку. – Как у Баритона – раскиданы по свету от разнообразных женщин?!
Вот оно, самое время для злых слёз и очищающей истерики. Главное – просто крепко держать за руку, не отпускать. И пусть выговорится. Но не так, как во время ожидания рейса в аэропорту – не ментально, чуть иронично: мол, плавали, знаем. Именно так – искренне, на грани. Одно дело – рассказывать о том, как мы проблевались, и совсем другое – внезапно настигшая рвота. Тут не морали читать главное, а удерживать голову так, чтобы рвотные массы не попали в дыхательные пути. Хотя ни в какое сравнение не идут муки физиологические с муками душевными.
– Алёна, бога ради, мы всё решим! У тебя мудрая дочь. Она менее подвержена… менее подвержена тому, что люди называют чувственностью. Алина, подсядь к ней шестидесятилетний мужик, скорее всего, нашла бы вежливый способ удалиться со скамейки. Гораздо хуже будет, если как-нибудь она откроет дверь своей квартиры и весьма харизматичный дяденька скажет ей: «Здравствуй, я твой папа!» Так что разговор на эту тему необходим. Я тебе помогу…
– Я не знаю. Только не сейчас! Я не хочу об этом думать… Да и не будет он ничего выяснять, раз уж двадцать с лишним лет не утрудился.
– Будет. Поверь моему чутью.
– Зачем ему это сейчас?
– Не знаю. Знаю только, что будет выяснять. А я пока выясню что-нибудь о нём самом.
– Зачем?
– Знание – сила. Был такой забавный журнал.
– Я помню! – Алёна улыбнулась сквозь слёзы.
Слава богу! Человечество расстаётся с прошлым смеясь. Разве нет?
И – да! – Северному было неприятно. Мальчики такие мальчики, даже когда им полтинник и даже более того. Но мальчики не сообщают девочкам о том, что им неприятно. Это главное отличие мальчиков всех возрастов от девочек.
– Снимем номер в «Ореанде»? И ну её на сегодня, эту Балаклаву?
– Ну уж нет! Ты знаешь, сколько тут стоит люкс?
– Сколько?
– Неделю в Риме можно студию снимать!
– А ты откуда знаешь? – несколько шутовски прищурился Северный.
Алёна Дмитриевна густо покраснела.
– Ага! Значит, у нас были планы?!
– Я на тебя страшно разозлилась. За то, что ты…
– За то, что – я, – мягко прервал её Всеволод Алексеевич. – Ничего не объясняй. Я всё знаю про купить билет и назло кондуктору пойти пешком.
Соловецкая рассмеялась.
– Но я самец! И я страшно зол! Это так… чтобы ты знала! И ещё я хочу, чтобы ты знала, что мой текущий счёт переживёт люкс в «Ореанде».
– Нет, нет, не хочу! Анна Сергеевна – невыносимо пошлый персонаж[11]. И она неразрывно связана для меня с этой гостиницей!
– Если бы меньше читали, мы были бы глупее.
– Но, возможно, жизнь наша была бы ярче?
– Нет. Я, как и ты, всегда считал «Даму с собачкой» невыносимой пошлостью.
– А Чехова – помоечным котом душ человеческих?
– Да, как и любого писателя.
– Просто есть более талантливые помоечные коты. И от этого больнее.
– Не примеривай на себя всякую чушь.
– Забавно. Я ожидала скандала. Ревности. Возможно даже, мордобоя.
– Мечта любой девочки: последующий бьёт морду предыдущему.
– Глупо, да?
– Скорее смешно. Представь себе: два весьма себе презентабельных дяденьки замшелых годов вдруг лупят друг друга по лицам на белоснежной веранде «Ореанды». И за что? Я, напротив, благодарен господину Тихонову.
– За что?
– За то, что он упустил свой шанс. Всё, хватит. Идём прогуляемся.
– Я хочу в Балакалаву. Мне нравится мансарда нашего гостевого дома. И наша хозяйка мне нравится. И твоё… твоё небезразличие к её судьбе. Ты хороший человек, Северный.
– А тебя мотает от края до края. То ты сердишься на меня за небезразличие, то… то сама вмешиваешься в судьбу нашего Сени Соколова.
– Там, где есть слово наше, надо вмешиваться до последнего!.. Кстати, мы… приняли приглашение Тихонова на ужин?
– Тебе же интересно – так почему бы и нет.
– А ты?
– Что – я?
– Тебе же неприятно! Наверное…
– Не настолько, чтобы самцовость затмила пытливый ум исследователя.
– Всё смеёшься, Северный?
– Ну, не Сева – и уже хорошо.
– Нет, ты всё-таки смеёшься!
Всеволод Алексеевич расплатился по счёту.
Весь день они с Алёной провели в Ялте. Была и канатная дорога, и посиделки на морвокзальчике, и пешим ходом – по извитым улочкам, и кабачок с шахматными досками, и всё то, что было прежде поодиночке, но вдвоём обретало новый смысл. Незачем таскать за собой багаж из прошлого – всё его содержимое как минимум вышло из моды. Другое дело – солнце, море, горы…
Глава четырнадцатая
…И дела текущие вроде добычи хлеба насущного, удовлетворения банального любопытства, долгов чести по отношению к тем, кто честен с тобой. И всего такого прочего сиюминутного.
Алёна Дмитриевна крепко спала после всех треволнений. Северный вышел на балкон мансарды с лептопом и вошёл в почту. Пришёл ответ на его запрос. На Павла Петровича Левентова в соответствующих структурах имелось не так чтобы толстое, но весьма интересное досье.
Было уже два часа ночи, когда Всеволод Алексеевич позвонил в квартиру Маргариты Павловны.
– Извините, что я так поздно, но у меня к вам неотложный разговор.
– Я не сплю, Всеволод Алексеевич. Бессонница. К тому же завтра Васины похороны. Заходите. Тем более что я тоже хотела с вами поговорить…
На похоронах и поминках было очень много людей. Это в мегаполисах на похороны дай бог родня явится или соседи по лестничной клетке и офисному заточению. А в маленьких городках все друг друга знают. И как бы это кощунственно ни прозвучало, какое-никакое, а развлечение, и знаменитой кухней Фёдоровны можно насладиться. «Казашка» на поминки не зажалась.
Полковник Шекерханов пил то с теми, то с этими – за упокой души покойного, но не пьянел и только всё больше хмурился.
– Чую, Всеволод Алексеевич, толку не будет от наших оперативно-розыскных. Но одна маленькая зацепочка есть. – Шекерханов перешёл на шёпот. – Был он, поговаривают, любовником… – Александр Иванович многозначительно кивнул в сторону банкетного зала.
Они с Северным сидели во дворике.
– …кухарки. Знаю. Мне Фёдоровна сама сказала.
– Но я не могу представить себе, чтобы Маргарита Павловна из ревности всадила нож в своего мужа.
– Тем более что она давно знала.
– Да?
– Да.
– И тебе она тоже сама сказала?
– Да.
– Эх, Северный, тебе бы по следственной части пойти – цены б не было. Так и тянет баб тебе душу излить.
– Если бы я был следователем, они бы мне душу не изливали, Саш… – Всеволод Алексеевич мягко улыбнулся.
– Изливали бы, изливали. Красивый, элегантный, как рояль. Голос у тебя проникновенный. Взгляд пронзительный. Бабы таких любят. Доверяют…
– Кого только бабы не любят – голос, взгляд… – Северный чуть поморщился, как будто преодолевая лёгкую болезненность. – В любом случае ни Маргарита Павловна Фирсанова, ни Екатерина Фёдоровна Величко Василия Николаевича Фирсанова не убивали.
– Вот и я о том же! – вздохнул Шекерханов, как будто ему стало бы легче, воткни кто-то из этих двоих в Василия Николаевича нож. Как раз в этом случае ему, пожалуй, стало бы куда как тяжелее. Потому как обеих женщин он знал и уважал. – А у тебя какие предположения?
– У меня, Александр Иванович, никаких предположений нет и быть не должно. Я всего лишь судмедэксперт. Не говоря уже о том, что я тут, если помнишь, на отдыхе.
– Да-а-а! – ещё тяжелее вздохнул полковник. – Живут же люди. Отдыхают! С красивыми бабами! Ты, правда, наконец, жениться собрался?
– Не наконец, а на конкретной женщине. Не встреть я её – и не собрался бы!
Старые друзья рассмеялись.
– Очень красивая конкретная женщина. Конкретно на такой и я не отказался бы весьма конкретно жениться!
– Ты, главное, Ленке своей не говори.
– Не скажу. Кстати, она ждёт тебя в гости.
– В гости – с удовольствием. С Алёной.
– Разумеется. Что, правда, вызовет, как нынче модно говорить, когнитивный диссонанс. В смысле – бабам разговоров года на два. Но надо же им о чём-то говорить.
– За Алёнину вежливость я только не слишком ручаюсь. Она иногда что думает – то и ляпает. Это не всем нравится.
– Это никому не нравится! – рассмеялся Александр Иванович. – Ничего, переживём.
Северный улыбнулся и кивнул. Они немного помолчали.
– И всё-таки что ты по поводу всего этого думаешь? – Шекерханов опять мотнул головой в сторону банкетного зала.
– Я думаю, что уголовный розыск севастопольского управления внутренних дел вскоре получит ещё один труп.
Полковник аж привстал, как гончая, учуявшая зайца.
– Ну-ка, немедленно всё вываливай!
– Спокойно, Саня. Сядь. Ничего такого. Исключительно интуиция. Я пока не слишком… Во всяком случае, свои соображения немедленно «вываливать» я на тебя не буду. Некие сведения на одного давно покойного товарища я тебе сегодня на почту перешлю без моих соображений и анализа гипотетических возможностей. Сам сообразишь.
– И на том спасибо!
Шекерханов недовольно поморщился.
– Идём. Неудобно.
– Да там уже всем всё удобно. Поминки. Заключительная фаза.
Шакерханов махнул рукой.
Из дверей гостевого дома во дворик выскочила Алёна.
– Некоторые уже песни петь готовы. Ненавижу похороны и поминки, ненавижу!
– Алёна Дмитриевна, мы с женой приглашаем вас в гости! Будем очень рады видеть вас со Всеволодом Алексеевичем. Мы сто лет знакомы и…
– …и ваша жена жаждет посмотреть, на кого же старый холостяк Северный так запал, что даже предложение руки и сердца сделал? – Соловецкая обезоруживающе рассмеялась.
– Что-то вроде того. – Александр Иванович улыбнулся в ответ и слегка покраснел.
– Непременно придём! И не волнуйтесь, дорогой полковник! – Алёна доверительно взяла Шекерханова за запястье. – Что бы вам ни наговорил обо мне этот фрукт, – она кивнула на Всеволода Алексеевича, – я вполне умею себя вести в приличном дамском обществе, обсуждать детей, внуков и рецепты приготовления холодцов и борщей. Всё будет, как в лучших домах!
Полковник и вовсе смутился. И кажется, вовсе не из-за текстов, а из-за того, что Алёна Дмитриевна держала его за запястье. Поймав его взгляд, она отпустила руку и, внезапно близко наклонившись, поцеловала в щёку.
– Я пойду наверх, Всеволод Алексеевич. Нам с тобой сегодня надо пережить ещё один званый ужин.
– Ну она у тебя и штучка! – сказал Шекерханов после того, как Алёна ушла. Машинально потрогав щёку и потерев запястье.
– Ты не слишком увлекайся! – шутливо погрозил ему Северный. – И никакая она не штучка, просто мелкая провокаторша. Ну, не считая того, что ты ей действительно нравишься.
– Ну тебя!
– А чего такого? Ты дядька видный!
– Мы с тобой, как две кумушки! Тьфу!
– Саня, мы с тобой лет двадцать назад ещё пришли к выводу, что мужики куда хуже баб, когда дело касается сплетен. Только у мужиков это замаскировано под «поговорить».
Друзья негромкого рассмеялись. В этот момент во дворик вышел Семён Петрович, пыхтя, как паровоз. За ним следовал «состав» из трёх детишек.
– Класс! – проорал Дарий. – Поминки – это круто! Сколько хочешь пирожков и вообще всё ужасно вкусное, мама так ни в жизнь не приготовит!
– Да мама вообще одну гадость готовит! – радостно подхватил Жорыч. – Та ещё семейка! Папа неудачник, мама готовить не умеет!
– Папа не неудачник. Просто у него сложный период, поиски себя… – Застеснявшись, объяснила Даша господину полковнику. – А мама – она просто топ-менеджер, а топ-менеджеры не обязаны уметь готовить. Я вот никогда не буду топ-менеджером! Я найду себе такого мужа, чтобы он меня обеспечивал, а сама буду готовить ему вкусные пироги.
– Господи, слава богу, мои уже выросли! – испуганно прошептал полковник и поспешно ретировался в двери гостевого дома.
– Северный… – прошептал Сеня. – Северный, дети – это такой кошмар! Как Леся с ними справляется? Я полностью опустошён.
– Папочка, не переживай! – успокоила его Даша. – Мы скоро уснём.
– Я – не скоро! – проорал Дарий.
– А я – вообще никогда не усну! – расстарался перекричать брата Жорыч.
Всеволод Алексеевич ничего не сказал. Он затушил бычок в урне и пошёл наверх, за Алёной, оставив Соколова перекуривать в компании себе подобных.
– Курить вредно!
Дарий вырвал у Сени едва прикуренную сигарету.
Семён Петрович меланхолично достал другую. Жорыч вырвал у папки всю пачку и яростно растоптал.
– Мальчики, так нельзя, – ласково сказала братикам Даша и хитро подмигнула обоим. После чего присела на корточки перед подошедшим к ней Кубиком.
– Папа Сеня пообещал купить мне собаку, – веско сказала она псу.
Папа Сеня обвёл детишек безумным взглядом, не сказав ни слова, достал из урны тлеющий бычок Северного и жадно затянулся.
– Когда мама вернётся? – проорал прямо ему в лицо Жорыч.
– Твоя мать – блудница, – обессилено прошептал Соколов младшему сынишке.
– Моя мать – блудница! – радостно заорал Жорыч и ускакал вверх по лестнице, на стройку. Ещё вчера он успел подружиться с добрым прорабом, который очень любил детей и знал, как с ними обращаться. У него было уже трое внуков.
– Папочка, а кто такая блудница? – спросила Даша.
– Ницца – это на юге Франции! – завопил Дарий. – Папа сегодня утром стоял на коленях перед раскрытым окном и говорил: «Боже, дай мне дом на юге Франции, в Ницце!» Я слышал!
Соколов моментально выбросил скуренный до фильтра бычок обратно в урну и, воровато оглянувшись, покраснел, схватил оставшихся детишек за руки и потащил их в номер.
– Я же не виноват, что уже не спал! – заявил Дарий усмехнувшемуся дворнику.
То, что не хватает Жорыча, Соколов сообразил часа через два, когда любезный прораб принёс ему в номер уснувшего малыша, довольно урчащего во сне.
– Папа, ты знаешь, что есть гвоздь, есть саморез, есть винтик, есть болт… – Жорыч долго сквозь счастливый сон продолжал ряд.
– А я хочу на Красную площадь! – заявил Дарий, прослушав лекцию младшего брата.
– А я хочу, чтобы папа почитал мне перед сном, как читает мне перед сном наша мать-блудница, – нежно прошелестела Даша. – Я очень скучаю по мамочке! – Она внезапно скривила лицо. – Надеюсь, ей там очень хорошо блуждается в Ницце!
И Даша расплакалась.
Соколов уже давно крепко спал на диване в обнимку с книгой про то, как стать счастливым. Ему снились приличные, причёсанные дети в матросских костюмчиках, тонкая, как веточка, жена, наливающая ему кофе из серебряного кофейника. Во сне Соколов был абсолютно, безмятежно счастлив, и ему совсем не хотелось возвращаться в бодрствующую реальность. Даже преследовать своих давних друзей он устал. Алёна – это бесконечные насмешки. Северный – это уже просто скептический молчаливый взгляд и полное игнорирование. Да и Леся… Нет, определённо – лучше не просыпаться! Во сне всё как-то куда более соответствует его, Сениным, чаяниям.
Но к полуночи Семён Петрович окончательно и бесповоротно выспался. Окинув мутным взором спящих где придётся детишек, он выскользнул за порог номера и запер дверь на ключ. Сок и печенье в мини-баре есть, за час-другой не пропадут. Даст бог – вообще не проснутся до утра!
На набережной было тихо и пустынно. И только кабаки сияли в темноте. Сеня посидел на скамье и зарулил в одну из рестораций – ту, что поближе к стоянке около аптеки. Оттуда по крайней мере не неслось оголтелой попсы.
В небольшом, очень хорошо обставленном зальчике был занят всего один стол. За ним сидела его давняя подруга Алёна Дмитриевна в окружении троих мужиков элегантного возраста. С одним из них Соловецкая очень яростно спорила, размахивая сигаретой. У второго вид был несколько виноватый. Третий смотрел на Алёну с тяжким восхищением. Так Сеня определил про себя этот взгляд. Один стул был пуст, на который Соколов, не дожидаясь приглашения, шлёпнулся.
– Позвольте! Вы кто, молодой человек? – холодно осведомился мужик с тяжким взглядом.
– Это мой друг Семён Петрович Соколов, – отрекомендовала Алёна, не дав Сене рта раскрыть. – Он даже хотел на мне жениться, когда ты внезапно исчез после того, как я сообщила тебе, что меня тошнит. Сеня, а это Алексей Константинович Тихонов. Некогда небезызвестный тебе Баритон. Тот самый, которого ты мрачно ненавидел. Молча, но мрачно. Потому что у тебя не было денег на розы, рестораны и гостиницы. У тебя не было – впрочем, и сейчас нет! – мощной выи и шрамов по всему телу, так украшающих мужчину. И кучи увлекательных историй для очарования малолетних дурочек у тебя тоже не было! Потому не ты меня обнимал, не ты меня целовал и не ты часами держал меня на руках, гладя мои ноги и рассказывая, какая я красивая. Что, правда, и не ты исчез из моей жизни без объяснения причин, не оставив ни адреса, ни телефона![12]
Произнеся эту тираду, Соловецкая истерически расхохоталась. Баритон молчал. В его молчании чувствовалось тугое, зловещее удовлетворение. Это страшно напугало Соколова.
– А где Северный? – только и выдавил Сеня из себя.
– И всё-таки вы не правы! – сказал Алёне мужик, с которым она спорила до Сениного появления. – Я создаю рабочие места!
– Вы торгуете надеждой, а это самый грязный, самый низкий вид торговли! Ни один дельфин ещё не вылечил ребёнка от детского церебрального паралича. Сколько вы снимаете за один сеанс «поплавать с дельфинчиком»? И сколько вы платите врачам, вынужденным потворствовать вашему грязному бизнесу просто потому, что у них дома тоже дети и они тоже хотят есть? Сто долларов в месяц? Восемьсот гривен?
– Да пусть спасибо и за это скажут! Так бы вообще без работы сидели! А бизнес у меня не грязный, как вы изволили выразиться, а социально ответственный!
– Спасибо?! Вот как вы относитесь к врачам – спасибо за сто долларов в месяц?! Вам, ожиревшему мини-набобику из Винницкой области, который только и знает воровать и уходить от налогов! Вам, который хвастался мне пару часов назад, что он за бесценок скупает участки побережья, потому что тут все нищие и рады копейке. Вам, который подъезжает к этой набережной, полной бездомных несчастных собак, на машине, стоимости которой с лихвой хватило бы на постройку собачьего питомника со всеми необходимыми вольерами, кормами и ветврачами! Вам…
– Да что вы себе…
Мужик встал и… тут Баритон метнул в него очень короткий и очень выразительный взгляд. Мужик моментально сел на место и улыбнулся.
– Ой, да что это мы всё о делах да о делах! – елейно пропел он и налил всем, включая Сеню.
– Вот об этом я и говорю! – рявкнула Алёна. И тут же завопила на всю статусную харчевню: – Официант!
Выскочил хорошо одетый дяденька и подобострастно обратился к Алёне Дмитриевне:
– Вы что-то хотели?
– Да, дешёвой водки. И запишите на мой счёт.
– Для вас всё – за мой счёт.
– Это хозяин заведения, мой друг, – пояснил зачем-то Сене Баритон.
Читать бесплатно другие книги:
