Естественное убийство – 3. Виноватые Соломатина Татьяна

Глава двенадцатая

По крохотной балаклавской набережной туда-сюда бродил взъерошенный Семён Петрович Соколов.

Его сопровождала живописная группа, состоящая из троих странно одетых детей. Дарий был в ярко-зелёном костюме, покрытом странными мокрыми тёмными пятнами. В руках у Дария был игрушечный пластмассовый автомат. Вид у старшего сына Соколова был диковатый: Дарий явно не расчесался, на лице у него были грязные разводы. Даша, напротив, была идеально причёсана. В волосах у неё была пластмассовая роза, на ногах – туфли на каблуках. Размера, намного превышающего требуемый. Видимо, позаимствовала из маминого гардероба. Жорыч особо не заморачивался и вышел на прогулку босой. Сеня метался, что-то бормоча себе под нос. Дарий оглядывался с выражением лица Шварценегера, готовящегося сразиться с хищником. Даша томно обмахивалась бумажным веером, периодически спотыкаясь и теряя туфли. Жорыч живо интересовался содержимым мусорных баков, бездомными псами, а один из отдыхающих щедро сгрузил в чумазую ладошку Жорыча мелочь из карманов.

– Папа, пригнись! – заорал Дарий.

Соколов не среагировал.

– Чудесная погода, не правда ли? – томным голосочком уточнила у отца Даша.

Соколов не среагировал.

Жорыч молча прошлёпал в магазинчик. Вышел оттуда минуты через три, недоумённо пожимая плечиками. В одной чумазой ладошке была мелочь, в другой – бутерброд, сооружённый сердобольными продавщицами магазинчика. К Жорычу подошёл бездомный пёс, и мальчик, вздохнув, отдал бутерброд псу. Тот вежливо и аккуратно принял и отошёл в тень.

Соколов не среагировал.

И вдруг его взгляд ожил. Он увидел Северного и Соловецкую и рванул к парочке на всех парах.

– Сева! – истошно заголосил Соколов. – Сева, я всё понял! Меня подставили!

– Кто?

Всеволод Алексеевич вздрогнул от неожиданности. Алёна с одновременным ужасом и восхищением разглядывала соколовских отпрысков.

– Алёна Дмитриевна, чудесная погода, не правда ли? – светски поинтересовалась у неё Даша.

– Соловецкая, пригнись! – зловеще прошептал Дарий.

– Алёна, мне денег дали! – заорал Жорыч. – И бутерброд с колбасой. Но я завтракал, а собачка – нет! И я отдал бутерброд собачке, а есть деньги она не захотела!

– Кто тебя подставил, безумец?! И что ты сделал с детьми?

– Я – с детьми? С какими?.. Ах, с детьми!

Соколов несколько удивлённо обозрел своих старшеньких.

– Ну, я им сказал: «Одевайтесь. Идёмте завтракать и гулять».

– Понятно. Так кто тебя подставил?

– Ну те, кому я… Ну я тебе рассказывал, – Соколов перешёл на зловещий шёпот и оглянувшись вокруг, стал похож на Дария с автоматом.

– Дарий, в чём это ты?! – брезгливо поморщилась Алёна.

– Я обмазался кофе из папиной чашки. Это фюзеляж! – горделиво подбоченился первенец Соколова.

– Камуфляж! – поправила томно обмахивающаяся бумажным веером Даша.

– Даша, зачем ты надела мамины туфли?

– Это красиво, – чуть смутилась девочка. – А розу я взяла в вазочке. Всё равно она никому не нужна. – И Даша покраснела.

В этот момент отошедшему на пару метров Жорычу очередной отдыхающий отсыпал мелочи в протянутую ладошку и даже стал нашаривать бумажные купюры в кармане. Северный взял Жорыча под мышку, извинился перед отдыхающим. Алёна схватила за руки Дария, и Дашу и они направились к гостинице, куда выселили Соколова. Семён Петрович вздохнул и поплёлся следом.

В люксе Всеволод Алексеевич усадил детишек рядком на диванчике.

– Дети! Ваш папа безумен!

– Ах! – экзальтированно ахнула Даша.

– Ох! – заинтересованно произнес Жорыч.

– Он поражён космической чумой! – потряс пластмассовым автоматом Дарий.

– Ваша задача вовремя кормить его, выгуливать и…

– Мыть жопу! – заключил Жорыч.

– Северный, что за чушь ты несёшь! – возмутился Сеня, уже наливший себе явно не первую за утро дозу виски. – Сами отправили Леську отдыхать, сами же издеваетесь!

– Должна же она хоть когда-то отдыхать! – язвительно отозвалась Соловецкая, отбирая у Сени стакан. – Если дело пойдёт такими темпами, то возможно – и мыть жопу! – сказала она маленькому Жорычу.

Тот в ответ картинно схватился чумазыми ручками за пухлые щёчки.

– Сева, меня подставили! У меня хотят отобрать фирму…

– …погрязшую в нерентабельности и кредитах. И каким же образом тебя подставили?

– Меня выследили. И убили несчастного Василия Николаевича так, чтобы подозрение пало на меня.

– Соколов, ты не хочешь начать писать фэнтези? Есть один успешный писатель. Его жена настрогала ему столько детишек, что он начал сперва рассказывать им сказки на ночь, чтобы утихомирить, а затем стал эти сказки записывать. Неплохо зарабатывает. Сидит в курортном городе, отсылает в издательство рукописи по электронной почте. Бабки получает на счёт. Да ещё и нянькой при собственных детках. Все довольны и счастливы, включая жену и юных читателей.

– Северный, у меня проблемы, а ты…

– Это я уже слышал. А сейчас слушай меня внимательно, Дарий! – обратился Северный к мальчику. – За папой надо следить. Также на правах старшего по званию назначаешься ответственным за Дашу и за Жорыча!

– Я сам себе ответственный! И уже могу заработать денег и бутерброд!

– Цыть, малявка! Даша, Жорыч, держитесь Дария.

– Я сам разберусь со своими детьми! – возмутился Соколов.

В этот момент в дверь постучали.

– Да! – хором крикнули Соколов, Северный и Соловецкая.

– Телеграмма господину Соколову, – отрапортовала вошедшая горничная.

– Вот оно, началось… – побелевшими губами прошептал Сеня.

– Спасибо! – сказала Алёна, забирая у горничной бумажную телеграмму. – «Я уронила мобильный в горную речку. Не переживайте, он всё равно здесь не берёт. У меня всё хорошо. Целую Дария, Дашу и Жорыча. Леся», – зачитала Соловецкая.

– А меня она, значит, не целует!

– Ты сам мамочку никогда не целуешь! – вдруг заявила Даша.

– Мы уехали, – сказал Северный всей честной компании. – Кто выживет – идёт с нами вечером в ресторан.

– Я выживу! – заорал Жорыч.

– И я выживу! – заверила Даша.

– А я ещё и всех невыживших спасу! – был категоричен Дарий.

Соколов обессиленно упал в кресло. В руках у него был пустой стакан, который Алёна вернула ему перед тем, как принять телеграмму.

Соловецкая с Северным весь день гуляли по Севастополю. Единожды только Северный куда-то отлучился на часок, усадив Алёну в забавное заведение, снабжённое вай-фаем.

Поздним вечером они вернулись в Балаклаву и, забрав из номера Сеню с отпрысками, угнездились за одним из столиков банкетного зала гостевого дома.

– Он нас не покормил! – сказал Дарий, осуждающе тыкнув в папино пузо пластмассовым автоматом.

– Жрать хочу, сил нема! Зря собачке утром бутерброд отдал! – проорал Жорыч.

– У меня была конфетка, но я отдала её Жорычу! – тихо прошептала Даша. – А папа весь день просидел в кресле. Он читал книгу «Как стать счастливым».

– О-о-о!!! – простонал Соколов.

Подошедший официант принял заказ.

– А где Екатерина Фёдоровна? – спросил Северный.

– На кухне, – сдержанно ответил официант.

Северный удивлённо приподнял брови и тут же отправился на кухню.

Фёдоровна плакала, сидя в уголочке. Плакала горько и тихо. Увидев Всеволода Алексеевича, она поднялась и молча налила ему водки в стограммовую гранёную стопку. Выпили не чокаясь.

Фёдоровна занюхала фартуком. Внезапно Северного пронзило острое сопричастие чужому горю. Огромному горю.

– Ты ж, Сева, бога ради, только ни слова нашей казашке! Она хорошая баба. Она ничего не знала.

Безо всяких ненужных вопросов, без глупых ответов Всеволод Алексеевич вдруг понял, что Василий Николаевич, этот ленивый безвредный и никчемный пьяница, был не больше, но и не меньше, чем сердечным другом кухарки. И что она была тут единственным человеком, который по-настоящему тосковал по убитому неизвестно кем и совершенно непонятно зачем – неуж-то действительно из-за двадцати тысяч гривен?! – мужу Маргариты Павловны. Для хозяйки гостевого дома муж давным-давно был просто ещё одним человеком, которому необходима её забота. А для Фёдоровны он был… любимым мужчиной. Северного снова поразило шутовское несоответствие людей великим страстям, которым жизнь их подвергает всерьёз.

– Должна же я была хоть кому-то покаяться. Ты уж прости меня, Алексеич… Молчишь? Вот и молчи. Не всегда надо говорить. Тебе, молодому и красивому, наверное, очень смешно: кухарка и муж хозяйки… Завтра похороны. Не пойду. На мне – поминальный стол. Иди. Сейчас готовить вам буду. Я твоей бабе-дуре сказала, чтобы замуж за тебя выходила.

Вернувшись за столик банкетного зала, Северный застал самый разгар ссоры своего друга Сени Соколова и давней его подруги-однокашницы Алёны Соловецкой.

– Ты просто идиот! – орала Алёна Дмитриевна на Семёна Петровича. – Если ты потеряешь Леську, то… другой такой бабы ты не встретишь нигде и никогда! Кому ты нужен вообще?!

– Почему папа потеряет маму? – уточнила Даша.

– Потому что он идиот! – отрезала Алёна.

– Дорогая, не при детях, – слегка картонным тоном попросил Всеволод Алексеевич.

– Почему это не при детях? Что есть такого, что детям знать нельзя? Если папа идиот, дети имеют право это знать!

– Я хочу есть! – заорал Жорыч и начал барабанить ложкой по тарелке.

Дарий выпустил в Жорыча автоматную очередь.

– Чтобы стать счастливым, надо просто пустить счастье в себя, – обессилено прошептал Сеня.

– Дебил! – рявкнула Алёна.

– Папа – дебил! – тут же начал «алённичать» Жорыч, показывая папе язык.

– Я не знаю, как Леська с ними справляется! – застонал Соколов.

– Просто пускает счастье в себя, – съехидничал Северный.

Ужин, несмотря ни на что, прошёл, что называется, чинно и благородно. Изрядно проголодавшиеся детишки ели, не капризничая. И на удивление тихо и быстро. И что вообще уже за гранью – аккуратно! Даже генетически склонный к свинству (весь в папу!) Жорыч не уронил ни крошки, а подливу и сок салата подобрал хлебом.

– Аристократы так не едят! – строго сказала младшему брату Даша.

– Кто такие эти аристократы? Не знаю я никаких аристократов! – сыто заурчал Жорыч.

– Аристократы – это такие, которые так не едят! – ответила старшая сестрёнка, но Жорыч не услышал. Он уже крепко-крепко спал, полусвернувшись щенком на стуле.

Соколов отправился в номер, нагруженный Жорычем и сопровождаемый старшей притихшей парочкой своих детишек. Алёна и Северный поднялись в мансарду.

Всеволод Алексеевич налил себе и Алёне виски на два пальца, и они вышли в ночную тишину балкона.

– Алёна, ты выйдешь за меня замуж?

– Месяц ещё не подошёл к концу. Но если всё будет развиваться такими темпами и в подобных направлениях… Всего только пара дней и что мы имеем? Труп. Ты втянут в очередное расследование. Сюда принёсся этот идиот. Я вызвала его жену с тремя детьми. А сегодня на набережной…

Алёна замолчала.

– Что сегодня на набережной? – спросил Северный, уловив в тоне Алёны что-то странное.

– Ничего. Наверное, мне показалось.

– Что тебе показалось?

– Ничего!

– Понятно. Опять no men’s land?

– У тебя – своя, у меня – соответственно.

– У меня нет от тебя никаких тайн. Просто есть какие-то совершенно ненужные тебе дела и абсолютно неинтересная для тебя информация. Я ничего от тебя не скрываю. Я оберегаю тебя от ненужного фонового шума. Я хочу, чтобы ты сосредоточилась на главном.

– И что же главное?

– Мы с тобой.

– Именно поэтому ты оставил меня на бетонном пляжике Балаклавы, сурово рявкнув для надёжности? Я хочу тебя предупредить: сурово рявкать – не лучший способ дрессуры меня.

– Я не собираюсь тебя дрессировать.

– Я хочу спать!

Алёна залпом допила виски.

– Так что тебе показалось сегодня на набережной?

– Ненужный тебе, Северный, фоновый шум.

Жестоко. Сам себя подставил, сам виноват. Через полчаса она крепко спала в его объятиях, самих объятий, скорее всего, не ощущая, но не вырываясь – и на том спасибо. Чего-чего, но терпения господину Северному было не занимать. Возможно, чего другого не помешало бы, но терпения у него был вагон.

Пока Северный совершал свой утренний моцион, Алёна вызвала такси и отправилась в Ялту.

Ужасно отвратительны болтливые бестактные крымские таксисты!

– Почему вы плачете? Такая молодая, красивая, едете в Ялту – и плачете?

– Какое ваше дело?! – раздражённо буркнула Алёна. – Смотрите лучше на дорогу! Я заказывала такси, а не сеанс психонализа!

– Да пожалуйста!

И шофёр обиженно уставился в лобовое стекло.

Каждый должен заниматься своим делом.

Или иногда стоит рассказать кому-то совершенно незнакомому абсолютно ненужную ему историю? Истории… о чём? зачем? Чтобы повысить уровень фонового шума? У всех так много своих собственных историй, что люди, как общеизвестно, совсем разучились слушать. Люди уже давно всего лишь ждут своей очереди заговорить. И это ещё в лучшем случае. Обычно же люди друг друга перебивают, создавая в фоновом шуме грязь помех. И уже никому ни до кого не достучаться в этом мире, лишённом не роскоши, а необходимости. Необходимости человеческого общения.

Что Алёна должна была рассказать таксисту? Что человек, которого она полюбила, поглощён ею не целиком и полностью? Что она не так уже молода? Что человек, которого она полюбила, не так уж молод? Что брак её друга разваливается? Что какого-то безобидного тихого домашнего пьяницу кто-то зарезал во сне? Поплакаться: мол, а какое дело человеку, которого она полюбила, кто этого пьяницу зарезал? Что ещё рассказать таксисту? Что вчера на крохотной набережной Балаклавы, в том месте вселенной, где этого вообще не могло произойти, потому что не могло произойти никогда, она встретила человека, однажды исчезнувшего из её жизни навсегда? Внезапно и навсегда. Очень давно, когда она ещё могла отдаваться другому человеку целиком и полностью, когда это было единственным, чего она хотела – отдаваться без остатка. «Дорогой назойливый крымский таксист, вчера на крохотной набережной Балаклавы я встретила отца своей великовозрастной дочери. И он меня даже не узнал. Я сидела на скамейке с бутылкой абсента. Ко мне подошёл мощный, всё ещё ничего себе сохранившийся мужик почти совсем уже элегантного возраста и сказал баритоном, от которого у меня затряслись поджилки: «Какая красивая! Девушка, вы очень похожи на ту, которую я когда-то любил».

Алёна сделала глоток. Неразбавленный абсент обжёг глотку и внутренности. Господи, полжизни можно потратить на то, чтобы слепить из себя взрослую, умную, независимую, выдержанную женщину, и… Можно вырастить прекрасную дочь, неся ей прекрасные, правильные, прописные истины, и… Можно стать завотделением огромной больницы, начмедом больницы немаленькой и… Можно выбирать мужчин, можно даже наконец полюбить, можно строить планы и однажды услышать Баритон[10], который лишит тебя всего, отбросив на двадцать с лишним лет назад. И внутренности твои ухнут в тартарары, солнечное сплетение оборвётся следом, весь твой опыт не поможет, тебя начнёт бить лихорадочная дрожь, и откуда-то издалека ты услышишь голос, очень похожий на свой, но какой-то неестественный, трусливый, юный и глупый. И голос этот произнесёт:

– Так ты меня всё-таки любил?

Алёна достала из сумки бутылку абсента, сделала глоток и сказала таксисту:

– Какое ваше дело? Смотрите лучше на дорогу! Я заказывала такси, а не сеанс психонализа!

– Да, пожалуйста!

И шофёр обиженно уставился в лобовое стекло.

Глава тринадцатая

Северный, все мужчины – скоты, сволочи и идиоты!

Такая милая записка поджидала Всеволода Алексеевича, вернувшегося с утренней пробежки.

– О господи! Такое впечатление, что связался с неуравновешенной нимфеткой, а не со взрослой женщиной! – пробормотал Северный и отправился в душ.

Кажется, подобными словами он лишь подтвердил содержание записки. Для любой женщины это очевидно. Для женщин вообще очень важны слова. Иногда за словами женщины не замечают главного – дел.

А первым делом, приведя себя в порядок, Северный выяснил на ресепшене, не заказывала ли Алёна Дмитриевна такси, и если заказывала, то куда.

– Заказывала. В Ялту, – сказала милая девочка. И добавила заговорщическим шёпотом: – Просила никому не говорить. С утра о вас и об Алёне спрашивал ваш друг, что жил у Маргариты Павловны до тех пор, пока Василия Николаевича не убили. Он какой-то странный, этот ваш друг. И эти его трое безумных детишек! – Она хихикнула. – Ему я не сказала. Но вы же Алёне Дмитриевне не никто. Потому вам я говорю. Только вы меня не выдавайте, ладно? А то муж и жена – одна сатана, а я потом виновата останусь.

– Мы неженаты, – мило улыбнувшись девочке, сказал Северный.

– Ну, это же только на бумаге! – рассмеялась она и тут же посерьёзнела. – У Маргариты Павловны половина постояльцев съехали. Может быть, вы уговорите вашего друга остановиться у нас?

В этот момент в холл вошёл Семён Петрович, волоча два чемодана. За ним тащились Дарий, Даша и Жорыч, держа в руках кульки, пакеты и просто волочащиеся по полу игрушки и одёжки. Вид у Сени был крайне несчаст-ный. Увидев Северного, он просиял, как новенький серебряный доллар.

– Стоять! – заорал Дарий и, бросив на пол свой скарб, кинулся к Всеволоду Алексеевичу.

Но судмедэксперт оказался проворнее и, увернувшись от старшего сынишки друга, ужом выскользнул за двери. Из-за стойки вышел вислоухий британец и высказал возмущённое «мяу!».

– Киса! – Тут же упал перед ним на колени Жорыч, расшвыряв свои пакеты по холлу.

– А я хочу собаку. Очень хочу собаку, – доверительно поведала Даша девочке за регистрационной стойкой.

– Я к вам пришёл… поселиться! – обессилено проговорил Соколов девочке, сглотнув откуда-то неуместно всплывшее в памяти «навеки».

– Добро пожаловать в наш гостевой дом! Ваш паспорт…

Пока Сеня искал паспорт, Северный уже садился в такси на стоянке у аптеки.

К чёрту! К чёрту друзей! К чёрту – хороших людей. К чертям собачьим убийства, трупы, мотивы, разгадку загадок двадцати с лишним лет давности! Права Рита Бензопила, сто раз права. Он, Всеволод Северный, бесчувственный чурбан. Что может быть главнее и важнее единственной любимой женщины? Сейчас он найдёт Алёну и… сегодня же они съедут из этого гостевого дома. Сегодня же переедут в… ту же Ялту, например. Или в Феодосию! К чёрту лысому. В Аргентину! Да хоть в Антарктиду! Туда, где никто и ничто не будет отвлекать их друг от друга! Потому что ничего нет на земле важнее любви. И никого нет во всей вселенной главнее их двоих. И пусть горят в аду все и всё. Он действительно просто старый идиот. Сделал предложение, вытащил отдыхать. И что? И даже свои дурацкие пробежки не может отменить. Раб моторных привычек. Кругом виноват! Все люди в этом виноваты – в том, что не замечают главного, размениваясь на мусорные кучи второстепенного, неважного. Но что ему до всех? Пусть все живут, как хотят. Пусть убивают друг друга, пусть не любят друг друга. И пусть катятся к чёрту со всем этим!

– Дайте телефон! – приказал он таксисту.

– Что, не отвечает? – насмешливо скривился тот, однако тут же подал трубку.

Нетрудно было догадаться. Последние полчаса Всеволод Алексеевич терзал свой мобильный.

На звонок с телефона таксиста Алёна тоже не ответила. Этого следовало ожидать. Она ответит разве что Алине, своей дочери. Но тревожить Алину, находящуюся за две тысячи километров, не хотелось. Это наверняка не понравилось бы Алёне. К чёрту – понравилось бы Алёне это или нет. Беспокоить Алину было бы неправильно. Сам виноват – сам и расхлёбывай. Как он её найдёт в Ялте? По запаху! Сколько там той Ялты! У них в той Ялте на двоих одни и те же места. И опять сто раз она права: где он был раньше? Только он виноват в том, что места – одни и те же, но были они в одних и тех же местах не вместе.

– Все бабы – такие дуры! – прокомментировал таксист, принимая свою трубку назад.

Всеволод Алексеевич лишь крепче стиснул зубы. Беспардонный крымский таксист ни в чём не виноват. Кроме, разве что, своей беспардонности. Но Северный не судья. Пусть все живут, как хотят, могут и умеют. Он хочет, может и уже умеет жить иначе.

– Вас ждать?

– Нет.

– Дам хорошую скидку.

– Я не гонюсь за скидками!

Северный захлопнул дверь и пошёл в направлении вечного ялтинского дедушки Ленина. Немного отдышавшись и скинув с себя ярость, он закурил и усмехнулся. Экий ты пафосный стал, Всеволод Алексеевич! Первым делом надо что? Ты же в Крыму, на отдыхе, как ни крути! И первым делом надо выпить! А где можно выпить утром в Ялте? На веранде «Ореанды». Вот туда и топай неспешно, любуясь сентябрьским Чёрным морем необыкновенного лазурного цвета. Приземлишься – и сто текилы под каштанами и магнолиями, бестактно дорогой в бархатный сезон. И не был бы ты, Северный, идиотом – пил бы ты на веранде «Ореанды» текилу с разлюбезной своей Алёной Дмитриевной прямо сейчас. Но ты же признался в том, что идиот? Значит, будешь пить свою текилу со своей Алёной на своей веранде «Ореанды». Просто не прямо сейчас, а, скажем, сегодня вечером. И не вернётесь вы в Балаклаву. Останетесь здесь. Снимешь номер – кошелёк в заднем кармане джинсов. Что тебе надо, кроме любимой женщины? Зубная щётка? В любом магазине в ассортименте. И никуда ты завтра утром не побежишь. Вообще ни на минуту её не отпустишь. Во всяком случае, пока она не поймёт, что ты любишь её именно так, как задумано изначально, как положено мужчине любить женщину – без оговорок, без условий, без оглядки.

Если чего-то желаешь настолько сильно, насколько желал Алёну Северный, стремительно шагая по набережной Ялты, не замечая, признаться честно, никакой лазури, непременно получишь. Первое, что узрел Всеволод Алексеевич, пружинисто перескочив ступеньки, была Алёна Дмитриевна в обществе крепкого, хорошо сохранившегося мужика лет шестидесяти. Она хохотала, как впервые напившаяся девчонка, и смотрела на этого мужика так, что Северному захотелось разбежаться и разбить себе голову об одну из белоснежных колонн веранды. И мужик этот так смотрел на Алёну, что Северному захотелось перегрызть мужику яремную вену. Но Всеволод Алексеевич всего лишь подошёл к столику и услышал откуда-то издалека свой совершенно спокойный, ровный голос:

– Разрешите?

После чего он подвинул стул и присел. Странно, что стул под ним не сломался. Весил Всеволод Алексеевич, по его ощущениям, никак не меньше тонны.

– Ах, Сева! – услышал он беззаботное переливистое контральто своей возлюбленной. – Ты давно приехал?

– Только что.

«Сева?!»

– Всеволод Алексеевич Северный, – протянул он мужику руку.

– Алексей Константинович Тихонов, – мужик протянул свою.

Руки друг другу они жали примерно неделю, сжимая всё крепче и крепче, вплоть до странгуляционных отметин. Это нормально, когда весишь тонну.

– Алексей Константинович мой старый… – Алёна запнулась, – старый знакомый.

Она что-то такое сделала… коснулась, что ли? Коснулась их сцепленных в замок рук – и Северного отпустило. Нормальная физика тел вернулась в мир.

Алёна Дмитриевна и Алексей Константинович пили текилу.

Подошла официантка. Северный сделал заказ.

– Я вчера встретила на набережной в Балаклаве как раз Алексея Константиновича. Мы с ним не виделись лет… двадцать, – беззаботно и естественно рассмеялась Алёна. – И последний раз виделись в Москве. Надо же, где только люди не встречаются двадцать с лишним лет спустя!

Действительно. Чего такого-то? Мало ли сколько у человека знакомых образуется за долгую жизнь? Чего это его, Северного, так повело? Глупость какая-то! Да хоть спала она с тем мужиком, и что такого? Мало ли с кем он, Северный, спал за длинную жизнь? Это ровным счётом ничего не значит. Встреть он кого-то из своих… пассий, разве отказался бы составить компанию? Вряд ли предлагал бы, но уж точно бы не отказался. Обычная светская вежливость.

– Я как раз говорил Алёне Дмитриевне, что она совершенно не изменилась за прошедшие двадцать лет, – весьма вежливо и вполне светски заметил мужик.