Операция «Остров Крым» Чигиринская Ольга

–«Днепр-один», первый, я подбит, теряю высоту, ухожу домой, – сказал он. – Третий сбит, это «харриеры», ребята!

–Поняли тебя, уходи. Сейчас мы им вставим, – донеслось из эфира.

«Вставьте им, ребята, – подумал он, направляя полет искалеченной машины к «дому». – Вставьте и за меня, и за Юрку. А я, даст Бог, вернусь, и еще добавлю».

Он начал сливать керосин, облегчая самолет. Никак не мог понять, в чем дело: двигатель просто не работал, как будто на него порчу навели. Тянул кое-как, «на честном слове и на одном крыле». В принципе, можно было бы и катапультироваться, но сработало воспитание советского пилота: сам погибай, а машину спасай. Да и не так вроде все паршиво, нигде не горит, и, кажется, удастся дотянуть до Скадовска…

–Дайте полосу! – зарычал он, когда его запросили с аэродрома. – Полосу, растак вас перетак! Капитан Головин, тридцать третья истребительная!

–А почему сюда?

–Подбили меня!

–Кто?

–Конь в пальто! Или ты даешь мне полосу, блядь, или я так долбану ракетами!..

–Вас понял, – ошалевший диспетчер постарался расчистить место для посадки как можно скорее.

Самолет приземлился неуклюже, дав «козла», но из многих вариантов приземления подбитого самолета этот был лучшим. Головин откинулся в кресле, перевел дыхание, вытер лоб и открыл «фонарь».

Он уже не спешил. Спустился по трапу, прошелся взад-вперед по полосе, снял шлем и подставил лицо майскому ветру с родными аэродромными примесями, с достоинством извинился перед работниками аэродрома – нервы. Те покивали: понимаем, бывает.

Закурить есть?

Он попыхивал сигареткой, поддавал ногой придорожные одуванчики и радовался жизни. Просто ловил кайф от того, что может вот так идти на своих двоих, пинать одуванчики ботинком и смотреть, как разлетаются парашютики семян, дышать воздухом… Чтобы понять, какой это кайф, надо очень близко познакомиться с курносой.

Правда, капитан даже не подозревал, насколько близко он был с ней знаком.

Он обогнул свой самолет и увидел торчащий из сопла хвост «сайдвиндера».

Что он почувствовал? Ну, как вам это понятно объяснить…

Ноги подкосились, он сел на свежую аэродромную травку и прикурил одну сигарету от другой…

…Новое сообщение из Одессы, из штаба фронта, Драчев выслушал, постепенно меняясь в лице. Из истребителей,патрулирующих небо Крыма, вернулся на базу один? Повторите еще раз: один? Да быть того не может! Драчев был полностью, абсолютно уверен, что аэродромы находятся под его контролем. То, что сообщали из Одессы, было… просто невозможно!

–Рябов! – скомандовал он майору из штаба, – обзвони мне сейчас все аэродромы. Быстро. Пусть доложат обстановку – как там, что там…

Аэро-Симфи, 9-я десантно-штурмовая – все на месте, все в порядке. Бельбек, батальон майора Исламова – в-вашу мать, мы тут еле держимся! Помощь! Помощи нам! Саки, сороковая штурмовая бригада – на авиабазе беляки, но мы их сейчас оттуда выбьем, они уже при последнем вздохе. Сары-Булат? Молчание… Кача? Кача не отзывается, но там ведь и нет самолетов, кроме учебных. Но не могли же учебные самолеты и разведывательные вертолеты начисто вымести из крымского неба все грозные МиГи! Качу тоже занесем в черный список.

–Ты за кого меня держишь? – орал на Рябова Драчев. – По-твоему, откуда эти «харриеры» взялись? Их вообще, по данным разведки, в Крыму нет! А вот такая у нас разведка! Их нет, а они, понимаешь… Короче, так! Захват тактического центра из задачи номер один превращается в задачу номер ноль. Обезвредить, на хрен, все крымское ПВО, все радарные станции. И сразу – на Бельбек. Отстоять аэродром любой ценой. О чем вы говорите, ребята, это делается даже не одним парашютно-десантным полком: одним батальоном!

И начинается дичайшая карусель в штабе сто второй ВДВ, полковники орут на майоров, майоры – на капитанов, капитаны – на лейтенантов, те – на сержантов, сержанты – на рядовых: почему машины к выходу не готовы? Где горючее? Что за бардак? Уже час, как надо быть готовым, а полк не кует и не мелет!

И потный полковник Ефремов в третий раз выходит из кабинета Драчева и берет за грудки полковника Сухарева, и тот корежится от разных неприятных слов, но ни черта не может сделать, поскольку снабженцы всегда воровали, воруют и будут воровать. И если бы в русском языке было не три времени глагола, а, как в английском, штук девять, да еще какой-нибудь плюсквамперфектум, то и тогда глагол «воровать» в сочетании с существительным «снабженец» звучал бы и грамматически, и фактически правильно.

К восьми часам полк более-менее готов на выход. Более-менее – потому что приблизительно сорока человек солдатиков недосчитались, горючки в каждую машину залито на треть, БМД забиты награбленным добром, и если пошуровать, то можно найти что угодно – начиная с картофельных чипсов и заканчивая золотыми украшениями от Картье. Но – приказ есть приказ, его не обсуждают, а – что? Правильно, выполняют. И полк, хоть какой, но готов к выходу.

–Вот это я понимаю, – говорит Драчев и жмет руку Ефремову. – Это по-нашему. Ну, вперед, ребята!

И механизированная колонна выползает из города и тянется по шоссе на Бахчисарай.

* * *

– Так, я переключаю их на вас.

–Переключайте, Ян.

Полковник Адамс надел наушники.

–Яшма-центр слушает, – сказал он.

–Говорит… э-э, не важно, кто. Симферополь. Сейчас в городе готовится к выходу на Бахчисарай парашютно-десантный полк. Командует полковник Ефремов. У них легкая заминка с топливом и личным составом, но минут через сорок они все-таки смогут выйти. В районе Лакки они разделятся, один батальон повернет на юг, к Тав-Бадраку, чтобы въехать в Бахчи по семьдесят девятой вспомогательной.

–А кто вы, собственно, такой?

–Ах, господин полковник, ну зачем вам это знать? Достаточно того, что я говорю правду. Так вот, по моим сведениям, после того, как этот полк выйдет, в городе останется всего два мотострелковых батальона, один батальон советских десантников, одна рота спецназа КГБ «Альфа» и часть бригады спецназа ГРУ. ГРУшники большей частью в Аэро-Симфи.

–Откуда вам все это известно? Вы сами, простите, не из ГРУ?

Вкрадчивый голос рассмеялся.

–Ой, нет! Но я отвечу на ваш вопрос честно: наши коллеги из ОСВАГ, зная о сроках вторжения, начинили «жучками» здания Главштаба, центральный офис ОСВАГ и Министерство обороны. А каналы связи любезно вывели на нас. При условии, что мы будем передавать вам услышанную информацию. Код восемьсот одиннадцать. Ну, теперь вы мне верите?

Адамс поморщился.

–Пока вы нигде не соврали, – сказал он.

–Мы постараемся откопать еще кое-какие сведения, которые вас заинтересуют, полковник, – пообещал вкрадчивый голос. – Шалом.

–Только МОССАДа нам и не хватало, – пробормотал Адамс, отключая связь. – Как будто мало того, что мы впутались в грязные игры ОСВАГ.

–Все-таки целый полк, Дуг, – с сомнением сказал Кронин. – Удастся ли нам его остановить, пусть даже этот тип сказал правду?

–Не остановить, Леон, – поправил Адамс. – Уничтожить.

* * *

У меня начались месячные.

Конечно, если бы они не начались, было бы значительно хуже. Мне совершенно не улыбалось продлевать род майора Миши Колыванова, равно как и делать от майора аборт, так что да здравствуют лунные циклы, приливы и отливы! Вот только ужасно ноет спина.

Ко всем прочим medicines в аптечке вертолета добавилась коробочка тампонов.

Тактический центр сдержал обещание: ни одного МиГа над побережьем не было. Мы спокойно долетели до Чуфут-Кале и приземлились на площадке. Подтянутый, чисто выбритый, но бледноватый от ночных бдений адъютант провел вниз, в бункер – познакомить с планом и диспозицией предстоящей атаки.

–Штабс-капитан Левкович, командир эскадрильи, – представилась Рахиль.

–При Бельбеке вы нам крепко помогли. – В смуглом усатом подполковнике я узнала Ровенского, начштаба бригады, где служил Арт. – Спасибо.

–Ну, это было не так трудно. БМД может сделать вертолету гораздо меньше гадости, чем вертолет БМД, – улыбнулась Рахиль.

–Теперь будет сложнее.

Это Бахчисарай, тактический центр, и Арт должен быть где-то здесь. В одном из боксов, где готовится к выходу боевая техника, или уже на позиции, или… О других «или» думать не хотелось.

Едва я узнала про «Красный пароль», как вспомнила, что он сказал при расставании, что меня так выбесило. «Я собираюсь хладнокровно убить несколько человек, а потом развязать на Острове кровавую баню». И остров уже ночь как умывается кровью, и будет еще кровь… Что он знал? Что он задумал? Что он сделал? Я не решалась даже спросить, где он.

Нас ознакомил с боевой задачей сам командир дивизии. В кабинете находился еще один военный – полковник Кронин. Старик, потерявший сына в спровоцированном красными инциденте…

–И помните: вы для нас ценны, – сказал Адамс напоследок. – Не рискуйте понапрасну.

Кронин вздохнул.

–Пока мои парни не слышат, скажу: лучше я потеряю взвод, чем одну вашу машину.

–Такая машина при хорошем экипаже стоит больше взвода, – наершилась Рахиль. – И мы вам это докажем.

* * *

– И что у нас получается? – Князь вгляделся в карту. – Получается, что там вот-вот завяжется драка, и мы как раз в нее встрянем. Отлично. Просто лучше не бывает.

–Вдарим сзади. И – смерть врагам, – командир взвода резервистов Василий Хрисанопуло впечатал кулак в ладонь, показывая, как это будет.

–Sure, – после короткой и мрачной паузы согласился Берлиани.

Относительно этого боя, кроме общего плана, у него был и свой собственный план.

Шамиль, лежавший с биноклем на вершине холма, скатился-сбежал-слетел вниз.

–Едут, – сказал он.

–Действуем, как договорились, – напомнил Князь офицерам-резервистам.

* * *

Говорят, нет ничего хуже, чем ждать и догонять.

Они ждали. Ждали, затаившись в холмах чуть севернее Лакки, нервы на взводе и пальцы на спусковых крючках. Один батальон с небольшим «довеском» – против полка.

Новак проснулся от тычка в бок. Он сам попросил солдата-резервиста разбудить его наименее церемонным и наиболее эффективным способом. Отказать себе в удовольствии поспать хоть полчаса он не смог.

–Авангард, – сообщил резервист татарин из Бахчисарая, хозяин табачной лавки. – Три БМД.

–Пропустим, – решил Новак.

Колонна бронетехники показалась на дороге. Ползла вперед цепочка панцирей защитного цвета – правда, здесь этот цвет не был защитным, в Крыму камуфляж имел серо-желто-бурую расцветку. Темно-зеленый был чужд здешним холмам, выбеленным солнцем гранитным обрывам и высоким сухим травам.

Рядовой Костюченко, покерный долг которого за время ожидания увеличился еще на сорок пять тичей, поднял гранатомет на плечо.

–Стрелять, когда я скажу, – предупредил унтер. – Не раньше.

Он приник к биноклю. Нужно, сказал капитан Замятин, дождаться момента, когда зенитки поравняются с ориентиром – дорожным знаком «возможны оползни». И тогда…

–Огонь! – скомандовал он.

Костюченко нажал на спуск – и головная машина колонны проломила ограждение и скатилась, дымя, в кювет.

Плохо. Нужно остановить колонну, перегородить дорогу.

Костюченко и Андронаки перезарядили гранатомет – а в холмы уже ударили первые очереди. Советские десантники пока еще не могли понять, кто в них стреляет и откуда, поэтому те, кто сидел на броне, просто соскочили и лупили наугад по окружающим кустам и вершинам холмов.

Второе попадание из гранатомета было более удачным – БМД встала как раз поперек дороги, десантники посыпались из нее, как горох. Новак прижал к плечу приклад М-16 и открыл огонь по этим камуфляжным комбезам, ненавистным с 68 года.

На несколько секунд им пришлось залечь – их засекли, и их каменный гребень оказался под жестоким автоматным огнем. В ответ из лощины ударили «Кесари».

И в россыпи огней инфракрасных ловушек над дорогой пошли вертолеты…

Новак заменил уже второй магазин. Андронаки со снайперской винтовкой делал свою работу: офицеры, операторы ПЗРК, пулеметчики.

Вертолеты развернулись и полетели параллельно дороге, укладывая снаряд за снарядом в удивительно уязвимые БМД.

Единственное, что могли сделать покинувшие машины и уцелевшие десантники – это кинуться в отчаянную атаку на враждебные склоны холмов.

И они это сделали.

* * *

Ужасно обидно умирать, когда уже видно, что ты победил.

Новак лежал, прижимая ладони к горящему животу. Бедром он чувствовал, какая мокрая под ним земля. Кровь уходит быстро. Слишком быстро. Хесс не успеет привести медика.

Ниже по склону кто-то метался в траве и стонал. Наверное, тот хитрый сукин сын, который успел-таки бросить гранату, уничтожившую половину его отделения. Хесс так и не получит с Костюченка свои деньги.

Удивительно, какие глупости лезут в голову перед смертью. Он должен бы подумать о Магде… Они расстались не в добрых чувствах, и этого уже не поправишь.

Он обещал Ивану роликовую доску… Хотел научить Стефана каратэ. Мальчишки вырастут без отца – паршиво…

Но если бы ты мог выбрать, спросил он себя, если бы можно было вернуться на сутки и выбрать – пойти ли за капитаном и сдохнуть здесь, на этом склоне, или остаться в вонючем лагере и отправиться в другой вонючий лагерь куда-нибудь в Казахстан – что бы ты выбрал?

Он не успел ответить.

* * *

Я видела горящего «Бову» и фигурки, срезанные автоматными очередями, и твердила себе: «Это не он».

Очередь за очередью в грязно-зеленую колонну: с каждым выстрелом уменьшается число врагов, увеличиваются шансы ребят внизу и лично его шансы.

Мы, пилоты, – белая кость войны, мы не сидим в окопах, не мерзнем в засадах и не обливается птом на марше, мы делаем чистую, как многим кажется, работу. Грохот взрывов, свист пуль, кровь, крики, рвущаяся ткань жизни – все это там, внизу, и даже белый хвост «Стрелы» кажется совсем неопасным, если, конечно, она летит не в тебя, и не твоя машина, выходя из повиновения, грянется оземь… Но эта возможность – часть работы, и где-то в углу сознания – дело привычное.

Рахиль поднялась чуть повыше, осматривая поле сражения.

–Два взвода драпают! Пятая, за мной!

Я бросила «Ворона» в погоню за уходящей группой.

Один раз было по-настоящему страшно: когда выпущенная «Стрела» поймала ловушку слишком близко от вертолета. Машина чуть не завалилась набок, я еле удержала.

Колонна беглецов налетела на другую, неизвестно откуда взявшуюся крымскую часть. Всего где-то рота. Надо ребятам помочь. Свести численное превосходство советских десантников на нет. Чем их меньше – тем больше шансов у егерей. Пусть хоть у кого-то будет больше шансов. Я сделала заход вдоль колонны, следом за Рахилью. Развернулась, пошла в обратную сторону.

«Ворон, ворон, что ты делаешь?» – вспомнилось, запелось: – «Рою ямку! – На что роешь ямку?» Хорошая такая песня. Женская.

Вертолет резко ухнул вниз, нас резко тряхнуло. Томительно долгие доли секунды гравитации не было, машину начало крутить. Еле восстановив контроль над взбесившейся машиной, замедлив падение до скорости посадки, я поняла: «Стрела» – и какая удача, что не в двигатель, а в хвост! Что-то было повреждено, винты теряли обороты, машина раскачивалась из стороны в сторону… Все, полетали. Садимся. Вон на тот холмик, и дай Бог, чтобы повезло мордой к дороге – еще постреляем…

Сотрясение… Скольжение полозьев по траве… Уф-ф, остановились… Если бы не шлем, можно было бы утереть пот.

–Стреляй, Рита! Стреляй, Ритуля, милая!

Вертолет затрясло от выстрелов авиапушки. Я не сразу ухватила закрепленные под панелью «МАТ» и дополнительный магазин: руки дрожали. Бегут сюда. Ну уж нет. Второй раз ни за что вы меня не возьмете, лучше пулю в башку.

Я выпрыгнула из вертолета, перекатилась, сняла автомат с предохранителя. Не давать им поднять носа, чтобы Рита могла стрелять по колонне.

Очередь из «МАТ» опустошила магазин за секунду. Идиотка, у тебя что, патронный завод здесь? Режим «стрельба одиночными». Шлем высунулся – по шлему! А не высовывайся…

«Когда больше крыть нечем, пилот кроет “МАТом”», – шутили в войсках.

В бою что-то внезапно и сильно изменилось. Тишина… Оглохла? Меня контузило? Нет. Вертолет Рахили исправно шумел, садясь у дороги. Она с ума сошла? Или ее подбили? Почему стихла стрельба?

Я подползла к вертолету.

–Что случилось, Рита?

–Они только что сдались. Наши передали по радио прекратить огонь.

О’Нил расстегнула подбородочный ремень и сбросила шлем. Каштановая коса вырвалась на свободу. Рита встала из кресла, шагнула на землю и обняла меня, смеясь и плача.

А потом я побежала его искать.

…Кровь и копоть – вот что такое война вблизи. С высоты птичьего полета все выглядит гораздо безобиднее. А внизу – кровь и копоть.

…Я не обращала внимания на приветственные крики, вырвалась из леса цепких мужских рук – собирались качать, надо же! – пробиралась среди всей этой толпы, страдающей и ликующей, мимо медбратьев с раскладными носилками и раненых, уложенных рядком на земле, советские вместе с крымцами, мимо выстроенной в затылок колонны пленных и белобрысого унтера, переписывающего их пофамильно в блокнот, мимо горящих БМД, мимо похоронной команды, складывающей трупы в пластиковые мешки, мимо остывающих «Воевод», мимо грузовика «тойота», в который сносили трофейное оружие и боеприпасы, мимо седого полковника Кронина и троих пленных офицеров, мимо, мимо, мимо – пока меня не окликнули по имени.

Это был Шамиль, и я обрадовалась ему, как родному брату.

–Тамара Андреевна! Госпожа поручик!

–Шэм!

Он подошел ближе, и я разглядела лицо – осунувшееся, неподвижное, словно ему больно улыбаться.

Сердце ахнуло и провалилось.

–Где Артем, Шамиль? Унтер, где твой командир?

–Мэм… – он осекся, сжал губы, хрустнул пальцами…

–Отвечай, отвечай же, Шамиль!

–Мэм… Он… Он попал в плен. Ничего страшного, мэм.

–Где? Когда?

–Сегодня ночью… На Роман-Кош…

–Как… это случилось? – Ноги подкосились, я опустилась на траву. Шамиль тоже сел, секунды три молчал, одной укой потирая то шею, то щеки, а другой рукой расстегивая пуговицы на куртке.

–Под утро… Нас был всего один взвод… Они атаковали со стороны дороги… – Он оставил пуговицы и, выдергивая травинку за травинкой, начал рвать их на две части и отбрасывать. – И что-то вроде взвода отправили… к нам в тыл. Вот так и… Дядя Том… Виноват, поручик Томилин… да вы его не знаете… Его убили, а капитана взяли…

Я все еще не понимала, в чем дело. Плен, конечно, штука малоприятная, но Шамиль говорил так, как будто Арт убит.

–Дальше…

–Дальше ничего, мэм. Я не знаю, что с ним… стало.

–Этого урода расстреляли, мэм, – впутался в разговор прапорщик из резервистов. – Эбет, его бы тоже парча-парча-кесмек, но и так энаф якши.

–Ваше благородие! – вскочил Шамиль.

У меня тяжело заныли живот и крестец. Такого раньше никогда не было… всегда на удивление легко проходили месячные.

«Тоже разрезать на куски»…

–Ваше благородие, гэт миндан, – Шамиль вежливо теснил прапорщика в сторону. – Здесь вэри тэлюкели ери. Кто тут стоит и болтает языком, у того развивается такой кариес, не приведи Аллах, что свои зубы он уносит домой в кармане, ваше благородие…

Это вранье, что когда теряешь сознание, перед глазами плавают цветные круги. Это не круги, а что-то вроде фигур в калейдоскопе, и цвета они все одинакового – красно-коричневого.

–Мэм! – подхватив меня на руки, Шамиль явно не знал, что делать. Но быстро сориентировался, вдохнул поглубже и рявкнул во всю мощь унтерских легких:

–Медик!!!

Я хотела ему сказать: не стоит беспокоить медика, просто положи меня на траву и что-нибудь под ноги. Но все звуки куда-то исчезли.

Капитан Верещагин умер и попал в ад.

Ад был шумным и железным, он тарахтел и вибрировал.

Ощущения как-то разбежались с реальностью, и он все не мог вспомнить, откуда он слетел, что так побился и ободрался, и если он находится в госпитальной палатке, то где, черт возьми, Шэм – надо сказать ребятам, чтобы они нашли его…

Трясло и болтало, ревело и стрекотало над головой. Он не в аду и не в палатке, а в вертолете…

Вибрация пола отзывается болью…

Blackout.

Взгляд вправо: ряд подошв, немудреный орнамент рифления… Какие-то очень неприятные воспоминания связаны с этими рифлеными подошвами.

Redout.

Вгляд влево. Заострившееся бледное лицо. Кровь на губах.

Имя. Он должен помнить имя…

Глеб.

Он вспомнил. Не только имя – все, что происходило в последние сутки и часы.

Blackout.

Длинный коридор, полный людей в форме. Его несут на руках, сцепив кисти в «замок», шесть человек… Гул многолюдья стихает, отрезанный дверью. Его тянут, переворачивают, срезают одежду. Ткань, присохшую к ране, отдирают резким движением.

Blackout.

Он пришел в себя на жестком диване, в каком-то казенном помещении: серый ковер, белые панели на стенах, дешевая конторская мебель, корешки папок, маркированные орлом, – все, что он смог разглядеть из-под ресниц, чуть приоткрыв глаза.

«Главштаб…»

Арт прислушался к своим ощущениям – и ничего хорошего не услышал. Он чувствовал на себе бинты, но не чувствовал одежды. Руки были скованы за головой и, судя по всему, наручники пропустили через подлокотник дивана. В довершение всего он был не один.

–Тофариш капитан, он уше очнулся, – прозвучало над самым ухом. Артем открыл глаза. Обладатель странного акцента выглядел так, словно его с головой макнули в пероксид и оставили так на сутки.

–Хорошо, Энью, посадите его.

Вылинявший блондин ковырнул ключиком в наручниках, освободил одно запястье Артема и тут же снова защелкнул «браслет», помогая пленнику сесть. Верещагин увидел собеседников. Первый – офицер, среднего роста, капитан. Не намного старше Верещагина или даже его ровесник, но светло-русые волосы уже успели изрядно поредеть надо лбом. Говорят, что так рано лысеют от большого ума.

Второй – офицер. Камуфляж «березка», майорская звезда, знаков рода войск нет. Сорок пять или около того.

Мельком рассмотрев их, Артем снова зажмурился – свет казался слишком ярким, зато звуки долетали как будто издалека. Всем органам чувств словно сбили настройку – наверное, какой-то мощный наркосодержащий анальгетик.

–Давай знакомиться, – сказал младший. – Капитан Резун, майор Варламов. В дальнейшем просто гражданин капитан и гражданин майор.

Верещагин посмотрел в лицо сначала одному, потом второму. Жесткие и спокойные лица. «Ты попался, – говорили эти лица, – ты принадлежишь нам каждым волоском, ты полностью в нашей воле, и ты расскажешь все, что знаешь. Мы даже не торопимся, не форсируем события – настолько мы уверены в том, что ты уже сломан». Шевельнулась полудохлая злость.

–ГРУ или КГБ? – спросил он.

–А какая тебе разница?

Он качнул головой: никакой.

–Встречный вопрос: спецвойска ОСВАГ или армейская разведка?

–Горная пехота.

–Не надо пудрить мне мозги, – гражданин капитан присел рядом, положил руку ему на плечи. Артем непроизвольно дернулся.

–Это правда, – сказал он. – Первая горно-егерская бригада. Капитан Артемий Верещагин, номер 197845/XD.

–Извини… Не хотел, – капитан убрал руку. – Твой «смертник», – он достал из кармана идентификационный браслет Верещагина, снова просмотрел гравировку на пластине. – Группа крови – А, вероисповедание – римский католик. Как тебя угораздило?

Он не сразу понял.

–Что?

–Я спрашиваю, почему ты вдруг католик? Ты же русский. Или нет?

«Кажущиеся глупыми, не относящиеся к делу или малозначащие вопросы – один из видов психологического давления, который особенно хорошо работает с неподготовленными людьми…» – Далее инструкция предписывала не отвечать даже на такие вопросы, ибо рано или поздно из тебя, сбитого с толку, автоматически выскочит ответ на важный вопрос…

Ерунда. Они все равно получат все свои ответы.

–Моя мать была католичкой.

–Ага, – сказал Резун. – Почему «была»? Она что, умерла?

–Да.

–Так ты, значит, сирота. – Капитан уселся на стол, покачивая ногой. – Ну, излагай, сиротинушка, как оно все было-то.

Давай, сказал себе Артем. Сразу все. Так будет лучше, чем цедить по слову.

–Вчера утром наша группа из десяти человек в советской форме, с документами фронтовой разведки, поднялась на армейском грузовике ГАЗ-66 на гору Роман-Кош и заняла телецентр. Дождавшись появления группы настоящего спецназа, мы уничтожили ее и свалили трупы в генераторной. Туда же положили наших, погибших в бою. Навели везде порядок. Потом появился десантный батальон под командованием майора Лебедя. Места не хватало, и две роты вернулись в Ялту. Осталась рота капитана Асмоловского. В 21–40, как было приказано, мы включили генератор помех. В час ночи или что-то около этого на гору поднялся батальон Лебедя. Их выбили из Ялты. Они начали отступать по северной трассе. Меня и моих людей оставили в арьергарде. Мы сдали ретрансляционный центр нашим войскам. Остались там для охраны. Мне придали взвод резервистов… Ближе к утру вернулся Лебедь, батальон не смог отойти по северной трассе… Они взяли гору… Уничтожили наш взвод… Все.

Верещагин закрыл глаза и опустил голову. Тошнило. Нос был забит кровавой пробкой, и, похоже, сломана пара ребер.

Резун склонился к нему.

–Нет, не все. Послушай, друг мой… Вытаскивая тебя с Роман-Кош, мы потеряли боевой вертолет. А я до сих пор не знаю, стишь ты того или нет.

–Разве я вас просил? – Артему стало почти смешно. – Это правда. Спуститесь вниз, в первый отдел, найдите мое дело. Это все правда.

–Но ведь не вся правда, – заговорил майор. – Где ты форму взял, – он швырнул на пол, к ногам Верещагина, десантный комбез, – и документы?

–Мне… не нравилось, как… оно все идет, и тогда я пришел к… одному человеку… Ему тоже не нравилось… как оно идет. Мы поладили. Он дал мне форму… и документы, ваше ружие и ГАЗ. Не знаю, где он их достал…

–Фамилия «одного человека»? – сквозь зубы процедил Резун.

Арт назвал фамилию полковника.

–Ты врешь. Тебе назвали эту фамилию, чтобы ты перевел стрелки. Так ты и этого делать не умеешь.

–Я не вру. Я звонил ему по телефону Фредерик 478-98-22, там всегда отвечал автоответчик на имя Остерманна… Я назначал встречу.

Резун поднял трубку, набрал номер. В наушнике зачирикал женский голосок, интонации которого Артему были давно знакомы.

Резун положил трубку, закрыл ладонью глаза, потер большим и средним пальцами виски.

–Ты думаешь, я тебе поверю? – спросил он.

–Проверьте.

–Послушай… – голос Резуна упал почти до шепота. – Не наступай второй раз на те же грабли. Потому что второй раз будет больнее. И намного, намного унизительнее.