Операция «Остров Крым» Чигиринская Ольга

Подстраховаться. Быстрое движение рук, хруст позвоночника.

Второй двигался. Пытался. Глухие стоны перешли в довольно внятное бормотание.

–To earn you freedom…

–Не повезло тебе, парень, – тихо сказал наблюдатель, обхватывая ладонями его голову.

Тот попытался вырваться, разлепил залитые кровью глаза и совершенно отчетливо сказал:

–A seven-pillared worthy house…

–Тихо, тихо, – успокаивающим тоном, как ребенку, сказал он.

Что-то внезапно грохнуло и со страшной силой ударило в плечо, отшвыривая назад, на камни. Он попытался встать, но пригвоздила боль.

–Сука! Падла!!! – заорал он. – Да ты что?!. Ты что?!

В лицо ему смотрел сорок пятый калибр. Верещагин стрелял с левой, согнув ногу упором для руки.

–Эй! – крикнул водила. – Бегите, сэр! Это джанки! Психи!

Он и сам был не прочь убраться. Зажимая раненое плечо рукой, поковылял вверх по склону. Второй выстрел взметнул пыль в полуметре справа, третьего он не услышал.

–Полиция! – надрывался в микрофон водила. – Полиция, трасса Е-17, за Отузом! Проклятый байкер застрелил врача!

* * *

И опять был жаркий полдень, и пыль, и пот стекал между лопаток, впитываясь в рубашку и пиджак… Верещагин мог не ходить на похороны. Сломаны нога, левая ключица, три ребра – уважительная причина. Но он пошел.

Все помнилось урывками. Женщины в глухих черных одеяниях и татарских платках. Длинноногая девушка в черном платье и шляпке с черной вуалью. Кэт. Катя Филиппова. Полковник Кронин. Полковник Ровенский. Барлоу. Володька в инвалидной коляске и его врач – поручик Маковеева. Дженис. Мулла. Какое-то изречение из Корана вместо RIP – а если бы все вышло по-честному, эта cтандартная солдатская могильная плита украсилась бы именно RIPом, и не мулла, а отец Андрей читал бы над могилой…

Он не верил, когда ему сказали в полиции. Не верил, когда сообщили по телевидению. Все было наоборот. Это не он, а Шэм удержался на мотоцикле лишние двадцать метров, соскользнул не вперед, а назад, и пришел в себя на каменистом откосе с полным крови ртом. Это не Шэму, а ему свернули башку, как цыпленку.

Это нечестно. Это все чертовски нечестно…

–Арт, вам не за что себя казнить. Он был обречен. Множественные разрывы внутренних органов, травма черепа… Вы бы его не спасли…

Он мучительно пытался вспомнить имя и вспомнил: полковник Казаков. Друпи.

Казаков помог дойти до машины и забраться внутрь.

–Арт, выслушайте меня внимательно. Уезжайте из страны. Вам помогут, вы знаете кто. Это не последнее покушение. На вас будут охотиться, как на Бандеру. И в конце концов достанут. Уезжайте.

«Какая разница, где меня достанут?» – промолчал он.

* * *

Дверь была не заперта. Я вошла в квартиру, замирая от тишины.

–Арт?

В гостиной царил разгром. Книги на полу грудами, вывернутые ящики стола, кругом какие-то картонные коробки.

–Арт!

Он лежал на диване. Рубашка расстегнута, наполовину вытащена из брюк, пиджак и черный галстук валяются на полу, руки скрещены над лбом, закрывая глаза, как полумаска…

В правой руке зажат «кольт-45».

Прежде чем я успела сообразить, что застрелившийся человек не может принять такой позы, был момент ужаса и боли.

–Иди сюда… – дрогнули губы.

–Положи пистолет.

Он опустил руку, разжал пальцы. Пистолет лег рядом на диванную подушку. Я присела на край софы.

–Давно ты так лежишь?

–С утра. Пришел с похорон… Хотел собраться… Потом… Голова закружилась.

Она представила себе, как он мечется по комнате, припадая на ногу, сваливая на пол книги и кассеты, выволакивает из кладовки все новые ящики и забывает, зачем он их вытащил, попеременно то пытается раздеться, то вдруг снова возвращается к разбросанным вещам и натыкается на пистолет…

О господи! И он провел в обнимку с этой железкой весь день?

–Откуда у тебя?..

–Отцовский. Состоял на вооружении британских коммандос. Единственное, что у меня есть… Кроме фамилии.

–Ты уже пришел в себя?

–Нет. Иди сюда.

Одной рукой он обнял меня, заставил лечь рядом.

–Как ты узнал, что это я?

–Твои шаги. Я ждал тебя.

–С пистолетом?

–Не только тебя.

Он больше не сделал ни одного движения. Лежал рядом, тесно прижавшись, зарывшись носом в мои волосы. Веки припухли. Он плакал? Он? Плакал?

Я вспомнила то утро. Шамиль не плакал. Глаза его были сухи и угольно-черны. Мы разделяли опустошительное, до дна высасывающее чувство потери. Эта бездна ненасытна… Но мне повезло. Он выбрался из пропасти. А вот Шамиль – нет. Пропасть никогда и никого не отпускает просто так. За все нужно платить. Но не слишком ли много с одного человека? Похоже, господа, что его банковский счет иссяк. Он банкрот, господа! Выверни карманы, покажи им, чтоб они отстали!

–Я уезжаю.

Да. Я хотела просить его об этом, но, видно, раньше попросил кто-то другой.

–Куда?

–Сначала – в Вену. Потом – не знаю. Поедешь со мной? Все еще может быть хорошо… Ты ведь поедешь?

Я освободилась из его руки, снова села.

–Арт, я… Я беременна.

Он сел рядом, сжал руки между коленями… Сломанную голень туго обтягивал эластичный бинт, косая рана через лоб заклеена пластырем, правый бок рассажен…

–Тэм, с моей точкой зрения на этот вопрос ты давно знакома. Мы – муж и жена. У нас будет ребенок. Это здорово. Это правильно. И теперь я уже совсем не могу остаться. Собой я бы рискнул, вами – никогда. Если ты согласишься… месяца через два я вас заберу.

–Куда?

–Пока в Израиль. Дальше будет видно. Но если ты захочешь дослужить до конца… я пойму, Тэмми. Я буду ждать, буду готовить вам… посадочную площадку.

–Рыцарь ты мой бедный, – я поцеловала его в лоб. – Возрадуйся. Я решила подать в отставку. По состоянию здоровья. Держать меня не будут. Военная пенсия, конечно, адью, но… пропади она пропадом, эта пенсия.

–Спасибо, – Артем сглотнул.

–Да не за что. Я просто не могу без тебя, и все. Помочь тебе уложиться? Смотри, какой бардак учинил, – я слегка пнула ногой коробку. – Нет, сначала приготовлю обед. Чем ты будешь заниматься в Израиле?

–Собирать зубы дракона…

Мне не понравился этот ответ.

–Какие анальгетики ты принимаешь?

–Не помню… В кармане пиджака.

Блистер остался нетронутым.

–Или ты сейчас выпьешь таблетку, или я заставлю тебя выпить. Благо, смогу с тобой справиться.

–Хорошо…

Я пошла на кухню, зажгла газ, включила радио, и пока чайник закипал – быстренько выплакалась. «O-bla-di, o-bla-da, life goes on, bra!.. Lala how the life goes on!..» – пел Пол Маккартни, еще не разругавшийся с еще живым Джоном Ленноном.

«Эшелон уходит ровно в полночь».

<>На самом деле – не в полночь, а в полдень, и не эшелон, а здоровенный сухогруз «Петрович» уходил курсом на Одессу, неся на борту четыре тысячи советских военнопленных, возвращающихся на Родину согласно договору.

Загудела сирена. Загромыхали по трапу ботинки. Глеб поднялся на борт вместе с остатками своей роты. Нашел тихий уголок на солнце, сел на свернутый канат.

Уже несколько дней ему не давал покоя один неотвязный, призывный ритм. Он превращался в мелодию, она искала себе слов. Глеб начал жить в не очень родном ему, но радостном режиме создания песни. Он полез в карман, достал задрипанную записную книжку и ручку-фломастер, которую увел из Ретрансляционного центра и которая прокочевала с ним по всем госпиталям. Посмотрел на строфы, записанные вчера ночью, когда в лагере военнопленных заткнулось навязчивое «Радио-Миг»:

В небе попрошайничали чайки-нищенки. На корме матюкался белый сержант, командующий погрузкой.

События прошедшего месяца странным образом переплавились в строчки, и Глеб в очередной раз поразился своей вывихнутой музе: она упорно не желала иметь дело с реальным миром, переиначивая то, что он хотел изложить, на свой лад…

Грохот убираемого трапа, грохот в клюзах. Волоча шлейф водорослей, поднимается из бутылочной зелени черный разлапистый анкер. Медленное, мощное движение огромной посудины…

Поехали!

Они возвращались на Родину. Разгромленные, разбитые, ошеломленные своим поражением и неожиданным поворотом мировой оси, колебанием твердой и понятной земли под ногами, возвращались, униженные зряшностью своих смертей и той легкостью, с которой беляки сами похерили свою победу – словно это хобби у них такое, воевать, а потом, победив, сдаваться…

Но многие возвращались задумавшимися.

Итак, песня готова, структура ясна, мелодия – отточена. Оставалось решить, кому же поставить в диалоге точку…

Глеб решил. И записал:

* * *

– В общем, я тебя жду, – сказал он. – Как прилетаю, так сразу начинаю ждать.

Самолет компании «Австрийские авиалинии» подрулил к терминалу. По эту сторону стойки таможенного контроля начал скапливаться народ.

–Позвони мне сразу, – попросила я. – Обязательно.

–Конечно.

Аэро-Симфи, ворота миров. Встречи и прощания. Долгие проводы – лишние слезы…

Арт оглянулся на табло, высвечивающее время до отлета, скользнул невидящим взглядом по окружающей публике, прижал меня к себе и поцеловал в губы – длинно и жадно. У таможенной стойки рейса на Париж зааплодировали. Я смутилась, отступила на шаг. Еще секунду мы не разнимали рук.

Таможенный контроль. Да, сударь. Проходите, сударь.

Он оглянулся, помахал рукой и исчез в квадратном проеме терминала.

…В зоне по ту сторону таможенного контроля на последние крымские тысячи Верещагин купил бутылку «Реми Мартен» с доставкой и заполнил карточку на имя Фаины Абрамовны Файнштейн, консульство Израиля.

Вечером в бахчисарайской квартире зазвонил телефон.

–Артем, ну что? Как ты?

–Прекрасно. Тащиться в город сил не было, я заночевал в отеле аэропорта. Ты смотрела вечерние новости? Ты знаешь, что случилось?

–Нет. – Я похолодела, вообразив что-то бесповоротное…

–Месснер в одиночку без кислорода поднялся на Эверест!