Операция «Остров Крым» Чигиринская Ольга

–Такими обвинениями не можете бросаться даже вы, господин главнокомандующий, – сквозь зубы сказал Верещагин. – Такие обвинения доказывают.

–Доказывать что-либо будет военный трибунал! – стукнул ладонью по столу Волынский-Басманов. – А пока что мы хотим знать, во имя чего вы пошли на воинское преступление. Я подозреваю, что во имя нескольких сот тысяч долларов. Но если это не так – докажите нам обратное! Что Полковник собирался делать в Москве? Как он рассчитывал развивать ваш успех? Не можете сказать? Или не хотите?

–Я сказал все, что знаю, сэр. Все здесь написано. Что вам еще нужно?

–Говорите все, что угодно, – отрезал Клембовский. – Но для честного человека вы поразительно везучи, Верещагин. Черт возьми, я бы даже купил у вас немного везения… Вам очень кстати подворачиваются… сотрудники спецслужб.

–Интересный… пункт обвинения, – Верещагин опустил голову, – судить человека за то, что он не погиб… До вас додумался только Сталин.

–Ваши семейные проблемы, – отчеканил Басманов, – мне известны. И безразличны. Нам нужно удостовериться, чо вы сказали правду. Всю правду, до конца.

–И… каким же образом… вы хотите удостовериться? – спросил Адамс, сжимая пальцы до хруста.

–Я требую медикаментозного допроса. Когда он под наркотиком повторит, что не агент КГБ, ЦРУ, МОССАДа или еще какой-нибудь из этих сраных спецслужб, может быть, я и поверю, что сведения о бомбардировке – не пьяный бред и не провокация. А может быть, и не поверю…

–Я хотел бы сказать, что медикаментозный допрос или допрос под детектором лжи ни в коей мере не гарантирует всей правды, – осторожно вставил Воронов. – Есть определенный процент людей, которые реагируют на наркотик неадекватно… Есть люди, которые умеют совершенно искренне лгать, потому что они верят в свою ложь… Есть люди, которых задействовали втемную. Есть, наконец, люди, у которых на наркотик правды жесткая аллергия. Капитан может просто умереть во время допроса.

–Нам придется рискнуть, – пожал плечами Волынский-Басманов.

–Нам – это кому? – покосился на него Кутасов.

–Когда? – спросил Верещагин. – Сейчас?

–Сейчас, милостивый государь! – Салтыков хлопнул по столу ладонью. – Потому что решение мы должны принять сейчас!

–Господин полковник, держите себя в руках, – одернул его Кронин. – Арт, вы согласитесь на медикаментозный допрос?

Верещагин на секунду закрыл глаза.

–Это приказ, сэр? – тихо спросил Верещагин у своего командира. У Старика.

Полковник не мог смотреть ему в глаза.

–Да, черт возьми, это приказ.

–Слушаюсь, сэр… – одними губами сказал капитан.

Отодвинув кресло, он встал. Потом склонил голову.

–Мои соболезнования, сэр.

Кронин вздрогнул и развернулся вместе с креслом спиной к двери.

* * *

У полковника Волынского-Басманова, настоявшего на медикаментозном допросе, были неважные познания в области медицины и фармацевтики. Медикаментозный допрос – устаревшая методика. Скополамин – средство, от которого отказались еще в 50-х, оно вообще недалеко ушло от старых добрых пыток. Пентотал натрия достаточно эффективен при допросе с детектором лжи – он тормозит сдерживающие центры, у человека снижается самоконтроль, – но и пентотал, и детектор почти бесполезны, если допрашиваемый находился в стрессовом состоянии. Самописец детектора лжи, как и следовало ожидать, показывал черт-те что. Единственную пользу от всего этого получил сам Верещагин: пентотал – довольно сильное обезболивающее.

В общем, было большой глупостью настаивать на том, чтобы капитана Верещагина после допроса снова доставили в кабинет главкома. Но Басманов настаивал, а значит – брал на себя всю ответственность за возможные последствия…

–Как вы себя чувствуете? – спросил Флэннеган.

–Вам длинную версию или короткую?

–Идти сможете?

–А если не смогу? Понесете?

–Главком приказал вас доставить. Надо будет – понесу.

Артем встал, его тут же понесло на стену. Опираясь лбом и ладонями, он перевел дыхание. Бензедрин, адреналин, кофеин… Горящая пакля в уши загнанной лошади. В сознании копошилось жестокое любопытство: а сколько еще выдержит это тело? Когда оно наконец свалится?

–Вы сможете идти? – терпеливо повторил Флэннеган.

–Не очень прямо и не очень быстро.

–Давайте еще немного подождем. Поговорим.

–О чем?

–Как вы думаете, это, – капитан второго ранга показал на распечатку, – заставит князя Волынского-Басманова изменить мнение?

–Мне все равно.

–Он собирается выдать вас СССР. Если он сейчас одержит верх, вам конец.

–Мне все равно.

Флэннеган покачал головой, открыл дверь, оглянулся…

–Следуйте за мной.

* * *

Первым, закончив читать протокол, нарушил молчание главком:

–Пожалуй, мне стоит сложить с себя полномочия… Я не знаю… Честное слово, не знаю, как работать с идиотами…

Верещагин скверно улыбнулся.

–У меня те же проблемы, господин главнокомандующий. Те же самые.

«Все, понеслась душа в рай», – подумал Воронов. Басманов не знал, на что напросился. Верещагин понимал, что такое субординация. Пентотал – нет.

–Не время для изящных пикировок, капитан. – Клембовский скомкал свою копию протокола и швырнул ее под стол. – Затяжная война с Советским Союзом, развязанная по прихоти каких-то…

Волынский-Басманов оттолкнулся от стола и на своем кресле отъехал чуть в сторону.

–Я одного не понимаю, Верещагин: на что вы рассчитывали? Вот лично вы? На эфемерные планы Полковника относительно политических перестановок в Кремле? На помощь инопланетян?

Капитан поднял голову и, глядя Басманову в глаза, просто ответил:

–На вас. На ваши знания, полученные в Вест-Пойнтах и Сандхерстах. На ваш опыт. На верность присяге… Я крепко рассчитывал на вас, господа полковники. И, видимо, крепко просчитался. Вы полное дерьмо.

–Вы… отдаете себе отчет, где находитесь? – Голос Салтыкова надломился от ярости.

–Полностью. Мне нравятся эти военные, которые боятся воевать. Что мешает вам сейчас взять и победить? Чего вы боитесь?

Его не перебили ни единым словом только потому, что полковники онемели от такой наглости.

–Мы… Ах вы… – Очнувшийся первым Клембовский побагровел. – Девять миллионов мирных жителей! Которые законно, путем всеобщего голосования, объявили о присоединении! Которые не хотели никакой войны! И гибли в собственных домах – иногда от наших пуль и снарядов! По вашей вине, Верещагин! На советском побережье осталось восемь дивизий! Против наших четырех! Я не знаю, как сейчас готовят офицеров в Карасу-Базаре, если выпускники не знают арифметики!

–Ну что ж, господа, я думаю, все ясно, – сказал князь Волынский-Басманов. – Личные амбиции отъявленного авантюриста привели к гражданской резне. Желание отомстить за отца, своего рода эдипов комплекс – это в данном случае понятно. Но непростительно. Тем более непростительно участие в грязном сговоре ОСВАГ и КГБ. Развязывание войны. Предательство интересов России… У нас осталось очень мало времени, чтобы исправить содеянное безумцем.

–Полковник! – предупреждающе крикнул Адамс.

Князь повернулся на голос и мгновенье спустя сообразил – не туда!

Пять шагов разделяли Волынского-Басманова, сидевшего во главе стола буквой «П», и Верещагина, стоявшего у подножия. Эти пять шагов Арт преодолевал целую вечность, как последние пять шагов до вершины К-2. Целую вечность он шел через белесый мрак, застивший глаза, пока одно из розовых пятен над столом не оформилось в лицо Главнокомандующего.

Но это была быстрая вечность, и никто из полковников не успел даже встать.

Он знал, что сейчас свалится. И знал, что перед тем, как свалиться, – врежет Басманову, а дальше будь что будет. Есть предел терпению. Есть предел всему.

…Скачу в Карасу-Базаре для Волынского-Басманова…

Два шага. Волынский-Басманов заслонился рукой.

…Африка, сэр… Упрямая старая коза, губы – как подметки…

Шаг. Шевардин махнул через стол.

…Арт… Сделай люфтэмболию… Я не смогу жить калекой…

Поздно, – он подхватил со стола графин и направил удар точно в породистое, благородно увядающее лицо князя.

Удар опрокинул того вместе с креслом. Шевардин схватил пустоту: Арт упал на колени возле стола, хватаясь за край. Дыхание рвалось хрипом, все тело сотрясала дрожь.

–Боже мой, – Салтыков охнул. – Охрана!

Охрана, как и все остальные, думала, что капитану и карандаша не поднять. Химия, господа, – очень забавная наука…

–Врача! – гаркнул казакам Шевардин.

Полковник Басманов задыхался в луже воды и собственной крови, царапая руками левую сторону груди.

–Сердце, – сообразил Клембовский. – Где чертовы врачи?! Он сейчас умрет!

Охранники оттащили Артема в сторону. Князь Волынский-Басманов замер. Лицо больше не кровоточило.

–Пульса нет… – Берингер, стоя на коленях возле полковника, рванул его мундир, полетели уговицы. – Сердце не бьется.

Бог мой, понял Арт, я же убил его…

–Смотрите, – голос Салтыкова дрожал, – смотрите, что вы наделали!

–Не надо меня бить, – прошептал капитан. – Я больше не могу…

Он еще понимал, что мелет не то, но не смог поправиться: сознание выскользнуло, как хрустальный шар из мокрых пальцев, и разлетелось на сотню кусков.

–Унесите его, – приказал Воронов. – Госпиталь, палата 4-С.

Сметая все на своем пути, в зал ворвались медики.

–Наконец-то! Где вас черти носят? – Адамс отодвинул кресло, пропуская каталку.

–Электрошок! – Медик хлопнулся на колени рядом с телом князя. – Откуда вода, почему разбито лицо?

–Капитан, – глухо сообщил Шевардин. – Графином.

–Я говорил! Я предупреждал! – Врач еще сильнее разорвал мундир и рубашку князя, приложил к его груди контакты шокера, встал с колен. – Все назад! – Сейчас он тут был генералом. – Разряд!

Волынский-Басманов дернулся, его глаза распахнулись, воздух попер в легкие с надсадным сипом.

–На каталку! – скомандовал врач фельдшеру. Полковники бросились на помощь. Когда каталка с бывшим главнокомандующим скрылась за дверью, господа старшие командиры переглянулись.

–Интересно, Кронин, все ваши младшие офицеры так же плохо держат себя в руках? – спросил Салтыков.

–Нет. Только те, которых сначала пытают враги, а потом жестоко унижают свои же командиры.

–Это все наркотик, – сказал Воронов. – Врач предупреждал.

–Боюсь, командование дивизией придется принять мне, – сказал Шеин.

–Да, так было бы лучше, – кивнул Кронин. – Видит Бог, еще секунда – и на месте капитана оказался бы я.

–Полковник!!!

–Я уже семнадцать лет полковник, господин Салтыков! Только не затевайте вы разговоров о капитуляции. Вам что, еще непонятно, что никакое мирное присоединение не было возможно с самого начала? С того момента, как убили…

–Вашего сына?

–Да, и моего сына тоже! И если вы тоже подводите все под разновидность эдипова комплекса, то шли бы вы к ебанутой матери!

–К ебаной матери, – поправил Берингер.

–Полковник, да вы соображаете, что вы говорите? – Клембовский брызнул слюной. – Вы понимаете, что совершили все мы, пойдя на поводу у этого авантюриста? Военный путч – вот что это такое! Армия должна подчиняться законному правительству, иначе это банда! А законное правительство приняло решение о присоединении к СССР! И при чем тут мужество или трусость? Если страна приказывает солдату идти на смерть – он должен идти на смерть. А если солдат испугался идти в ссылку или куда-то там и вместо этого потащил за собой в могилу две страны… – Летчик слегка задохнулся и ослабил воротник.

В эту паузу вклинился Берингер.

–Мне кажется, вы преувеличиваете роль капитана во всей этой истории, господа. Не забывайте – автором авантюры был Полковник, и не найди он Верещагина – нашел бы кого-нибудь другого. А не нашел бы – резервисты все равно поднялись бы по «Красному паролю». Я согласен с Вороновым – Полковник рассчитывал скорее на то, что Верещагин попадет в плен и дискредитирует ГРУ. Давайте решим – мы бомбим Союз или нет? Время-то идет!

–Безумие… заразительно, – покачал головой Салтыков. – Мы не можем воевать с СССР! Мы можем только просить мира и молиться о том, чтобы условия мира не были слишком жесткими!

–Да вы, никак, обгадились, коллега, – процедил Кутасов. – Боитесь, что советы повесят вас первым, если мы проиграем войну? Не бойтесь. Первым повесят полковника Адамса, потому что командующий теперь – он.

–Это заговор, – беспомощно сказал Клембовский. – Вы сговорились с этим капитаном. Это было подстроено…

–Нет! – отрезал Шевардин. – На присутствии капитана настаивал только полковник Волынский-Басманов. Я уж не знаю, почему…

–Я знаю, – усмехнулся Кронин.

–Господа, – сказал Адамс, – сейчас половина третьего. «Эйр-форсиз» находятся в состоянии готовности номер один. Я принимаю решение о превентивной бомбардировке военных аэродромов Одесского и Северо-Кавказского военных округов.

–Я слагаю с себя полномочия командующего ВВС, – сказал Клембовский. – Я не хочу больше участвовать в этой грязной братоубийственной войне. Я не хочу иметь с вами, Адамс, и с вами, Кутасов, ничего общего.

–Мне будет жаль лишиться такого компетентного командира.

–Ничем не могу помочь.

–Господин Скоблин, – Адамс повернулся к заместителю начштаба ВВС, – принимайте командование.

–Николай, – сказал Клембовский, – не делайте этого. Не связывайтесь с ними. Кровь – не вода.

–Кровь – не вода, – эхом повторил Николай Скоблин, которому при всех других раскладах не видать поста командира ВВС еще лет десять. – Я принимаю назначение.

Всю ночь на аэродроме кипела работа, какую видели в Сарабузе только во время больших учений: к боевому вылету готовили одновременно все самолеты.

Подготовка началась еще днем, когда в холмах пехота гасила последние очаги сопротивления советских десантников. Приказ звучал ясно и недвусмысленно: подготовить к вылету все машины. Заправить под завязку. Достать из сейфа кассеты с планом «Северный экспресс» и загрузить в бортовые компьютеры. Наладить связь и взаимодействие. Покрыть фюзеляжи и плоскости составом «гриффин». Подвесить бомбы и ракеты, зарядить пушки.

Летчикам не надо было лишний раз пояснять задание. Они знали план «Северный экспресс» как свои пять пальцев. Они готовились к этому все годы остервенелой вражды между матушкой-Россией и ее непутевой дочерью-Таврией. Менялись модели самолетов, уходили и приходили поколения летчиков, а план в общих чертах оставался тем же: они летели бомбить советские аэродромы.

Летчикам сказали, что в это самое время там кипит такая же работа: заливаются полные баки горючего, подвешиваются бомбы и ракеты, загружается маршрут полета и информация о целях. Они могли верить в это или не верить, но получить доказательство в виде тысячи-другой кассетных бомб никому не хотелось. Общая Судьба Общей Судьбой, но лучше бить, нежели битым быть.

…Четыре часа утра – время, когда ночь растворяется в прохладном воздухе и птицы пробуют голос. На блеклом небе проступает свет, и треугольные силуэты «сикор», как дротики с лентами, пронзают жидкие облака. Они летят на север, оставляя ночь по левому крылу, а нарождающееся солнце – по правому.

Четыре часа утра – хорошее время для молниеносной и сокрушительной атаки.

* * *

Ни пуха ни пера, сказал себе капитан Гудимов. И сам же себе ответил: к черту.

–Он сказал: «Поехали», он махнул в Израиль! – пошутил майор Востряков. Вместе засмеялись. Самолет тяжко тронулся с места по бетонной ленте, пополз вперед, набирая скорость и теряя тяжесть…

Летим бомбить Сары-Булат. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… Вот тебе и мирное присоединение, и белка, и свисток…

–Воздушная тревога, – прозвучало в наушниках, – воздушная тревога…

А, черт! Белые!

Заметались над авиабазой прожектора, в небо, как в копеечку, ушли несколько ракет…

–Трах-тарарах этих стратегов! – заорал Востряков. Вчера вечером сказали, что бояться нечего – все крымские аэродромы разрушены во время боев, в воздух понимаются только «харриеры» ПВО.

–Двести девяносто первый, взлет! – забился в наушниках вопль руководителя полетов. – Двести девяносто второй, взлет! Взлет, еб вашу мать!

Словно карающий меч прошел над ВПП четырехкратный железный рев. Мелькнули стремительные силуэты – и прямо впереди взлетная полоса вздыбилась, брызнула в небо бетоном, огнем, щебнем и черт знает чем еще.

Точка возврата была уже пройдена самолетом. Гудимов теперь мог только взлететь или погибнуть.

На себя! Штурвал – на себя!

В метре от рваного края ямы передние колеса шасси оторвались от земли, самолет круто пошел вверх, и тут же дернулся от попадания ракеты. Не дожидаясь, пока накренившаяся земля сомнет его в смертельном объятии, капитан Гдимов дернул Тот Самый Рычаг. Пиропатроны отстрелили «фонарь» кабины. Стотонное небо навалилось на грудь, выжимая легкие, как тряпку. Гудимов потерял сознание и не услышал грохота взорвавшихся баков и боекомплекта своего Су-24.

Этот взрыв спас ему жизнь. Горячим ветром ударной волны его отшвырнуло почти на безопасное расстояние. Майору Вострякову повезло значительно меньше – его раздавило в столкновении двух ударных волн.

Но хуже всего пришлось тем летчикам, чьи самолеты, едва выведенные на летное поле, угодили под удар второго звена «корсаров». Эти люди успевали осознать весь ужас своего положения и всю меру своей обреченности прежде, чем погибали от взрыва вражеских и собственных бомб.

Coup de grace оказался взрыв топливных складов – случайно туда угодила бетонобойная бомба. Авиабаза в Бердянске вышла из строя, самое меньшее, на три дня.

Налетчиков догнали над самой серединой Чонгарского пролива, где давний спор между штурмовиками и истребителями получил основание для перехода в открытую вражду, хотя файтеры не были виноваты – их ракеты «воздух-воздух» имели меньшую дальность поражения, чем Р-40 советских МиГ-25, вылетевших из Днепропетровска. Стормеры, в общем-то, сами расслабились и опоздали с противоракетным маневром. Двое из них получили свое, и пилотам, успевшим катапультироваться, пришлось несколько часов проболтаться в еще довольно-таки холодной морской воде, ожидая спасательного вертолета. Конечно, истребители устремились в погоню, но у МиГов и скорость была выше, так что победили они всухую.

…С бльшим или меньшим успехом – но двенадцать аэродромов, где сгруппировались самолеты первой ударной волны, были серьезно повреждены в этот утренний налет, о чем командующий ВВС Николай Скоблин доложил на утреннем брифинге полковнику Адамсу.

–По предварительным данным, потери СССР в технике составляют до восьмисот боевых машин…

–Делите на два, – заметил полковник Кутасов.

–Да, я как раз хотел сказать, что реальные потери – порядка четырехсот самолетов… Наши потери: сорок три самолета. Из них наибольшие – среди «Миражей», наименьшие – среди «Беркутов». Удалось спасти восемь пилотов… Самые большие потери – двадцать семь человек – приходятся на долю летчиков-резервистов. Самолеты второй волны… – полковник Скоблин, уже третий за последние двое суток командующий ВВС Крыма, посмотрел на часы, – уже пошли.

–Тактическая победа, – резюмировал полковник Шевардин.

–Еще одна такая тактическая победа – и мы останемся без авиации, – отрезал Адамс.

Шевардин как будто не заметил ядовитой реплики.

– Ответ с их стороны напрашивается сам собой: дальняя бомбардировочная авиация и ракетный обстрел. Прошу также обдумать возможность нанесения ядерного удара.

–Маловероятно, – сказал капитан первого ранга фон Берингер. – Здесь находятся в плену четыре дивизии Советской армии. Не будут же они подставлять под ядерный огонь своих солдат.

–Nevertheless, – сказал Адамс. – Когда начнется операция «Трезубец», мне хотелось бы быть спокойным за наше небо. И нашу землю. Господин Воронов, за какой срок красные смогут восстановить свои аэродромы?

–Компьютерное моделирование указывает на срок от двух до пяти суток.

–Большое спасибо, полковник. Будем предполагать худшее: завтра. Третий удар, господин Скоблин, – нас на это хватит?

–Хватит, сэр. Потери были… в рамках расчетных, так что нет смысла отказываться от выполнения третьей части плана… Конечно, нужно посмотреть, чем закончится вторая часть… Удар по тыловым аэродромам будет нанесен в ближайший час. Предполагается накрыть Днепропетровск и Краматорск. Но, конечно, так легко мы не отделаемся. Расчетные потери – 21 %.

–А что насчет третьей части плана? Чернобаевка и Каховка…

–Родная винтовка, – пробормотал Шевардин.

–Вот план по Каховке, – неодобрительно покосившись на дроздовца, Скоблин взял распечатку. – Выглядит немного дерзко, сэр… Ожидаемые потери – до шестидесяти процентов в технике у противника, до пятнадцати – у нас…

–Я разберусь… Скажите, Ник, а это правда, что перед важным вылетом «Вдовы» смотрят «Касабланку»?

–Да, сэр. Традиция со времен турецкой кампании. Я не знаю, откуда она пошла, но считается, что это приносит удачу. Перед важным вылетом вся Кача смотрит «Касабланку»…

–Ну что ж… Хорошая традиция. Пусть капитан Голдберг готовит кассету, господин полковник. Удача ей пригодится…

* * *

Кинозал офицерского клуба был битком набит, и кондиционеры еле справлялись с той массой углекислого газа, которую выдыхали люди, сидящие друг у друга чуть ли не на головах.

«Вдовы», пилоты «Летучих гусар» и коммандос из качинского полка молча смотрели на известную до последней запятой историю любви Рика и Ильзы. Феноменально, подумал поручик Бурцев, казалось бы, что здесь выдающегося? Банальный «любовный треугольник», несколько искусственные антифашистские мотивы, неизменно прекрасная в своей кристальной чистоте Ингрид Бергман, неизменно ироничный и язвительно-печальный Хэмфри Богарт… Несколько удачных фраз, сентиментальная песенка «As time goes by», и все это затерто до пролысин… Но вот почему-то каждый раз удается, глядя на экран, расслабиться перед важными учениями или – как теперь – перед настоящим боевым вылетом. Отпустить поводья натянутых нервов…

Но на этот раз экзотическая Касабланка, где стоит самый высокий в мире минарет, не просто служила для Бурцева источником расслабления. Платиновая блондинка Ингрид Бергман будила в нем мысли о темноволосой сероглазой летчице, сидящей теперь в четвертом ряду и прекрасно ему видной. Is it a cannon fire, or my heart pounding?

Хороший вопрос, господа.

Разве мало в Каче красивых баб.

Длинноногих глазастых девчонок, мечтающих об офицере-коммандо, эталоне мужественности?

Совершенно гражданских девчонок, которые не рискуют свернуть себе шею по три раза в день?

Девчонок, которых, черт возьми, не трахали советские десантники…

Разве их мало в Каче, Евгений Бурцев?

Тогда почему же тебя интересует эта «Вдова», которая имеет все шансы не дожить до ближайшего утра? Женщина-военнослужащая, по всей вероятности – неисправимая феминистка? Женщина, которая, ко всему, несвободна – Рахиль сказала, что она встречается с каким-то корниловцем, горным егерем…

Но, во-первых, горный егерь – это такая же вредная по нашим временам профессия, как и коммандо… Во-вторых, некоторые мужчины… имеют, скажем так, довольно патриархальные взгляды… То есть им противна сама мысль о том, что их женщина спала с кем-то еще… Тем более, если этих «кого-то» было несколько… даже если ее мнения никто не спрашивал… Вот просто не могут преодолеть отвращения… И если он в самом деле такая сволочь – то почему бы не отбить у него женщину, которой он, получается, не достоин?

Господи, о чем я думаю! Вылет – в течение этой ночи, сложная дерзкая операция, с которой любой из нас (он так и подумал – любой из нас) может не вернуться – а у поручика Бурцева в голове одно: как отбить бабу у корниловца…

Он знал, что не решится подойти к ней сейчас, сразу после фильма. И знал – если что-то случится, он никогда не простит себе того, что не решился…

* * *

Этот день был наш. Красные огрызнулись дважды: сначала попытались прорваться штурмовики и истребители из Ростова-на-Дону, потом – дальняя бомбардировочная авиация, «тушки» из Полтавы и Прилук. Патрульные самолеты ПВО отбили их – не без труда, но все же отбили.

Последний, завершающий аккорд отдали нам: уничтожить вертолетную базу в Каховке.

Надо сказать, что в этот день «Вдовы» получили хороший заряд адреналина – поздним утром на рейде показался советский крейсер «Феликс Дзержинский» и три эсминца. Меня не было на базе, эскадрилья прочесывала горы в поисках затаившихся там остатков советских войск. Это больше напоминало охоту, чем войну, хотя нас один раз обстреляли из ручного пулемета.

Когда мы вернулись в Качу, все уже было кончено – поовина жилого городка лежала в руинах, «Железный Феликс» с повреждениями (сработали ребята с базы береговой обороны) ускрипел обратно в Николаев, а один из эсминцев торчал поплавком, усевшись кормой на дно. Второй затонул, туда и дорога.

Под вечер, уже после второго патрульного пришел приказ, и все кинулись дочинивать поврежденные машины, проверять системы – нужно было поднять в воздух все, что способно летать, – а потом пошли смотреть «Касабланку» – примета такая, на удачу.

(– Суевернее альпинистов, наверное, только пилоты.

–А ты суеверный?

–Ну… Если бы я курил, я бы, наверное, не прикуривал третьим от одной спички…)

Проклятый фильм окончательно растравил душу. Весь полет до Армянска, где была дозаправка, я накручивала себя, что уже не важно, вернусь я или нет. Важно одно – смешать с землей базу Каховка.

Мы ориентировались по железной дороге, насыпь тянулась по земле внизу бесконечным шрамом. Лунный блик бежал по рельсам вдогонку. Арт показывал мне фильм – «В бой идут одни “старики”». Там были женщины-летчицы, которых немцы называли «ночными ведьмами». Их сажали в настоящие летучие гробы, днем они были просто мишенью и поэтому летали только ночью. Сейчас была как раз ночь для таких полетов – ясная, тихая украинская ночь, та самая, когда «видно – хоч голки збирай», отлично видно во все стороны, так что засечь нас проще простого. Мы шли на малой высоте, невидимые для локаторов больших ЗРК, но малые комплексы легко нас могли выцелить, поэтому маршрут проложили в стороне от расположения советских военных баз, и все равно следовало смотреть в оба…

Там, где Днепр раздулся, подавившись бетонной дамбой, был последний, самый важный ориентир. Каховское водохранилище.

В небо вонзились прожекторы. Группы «Дженни» и «Сид» поднялись, увеличили скорость и рванули вперед, прямо в этот свет, а тяжеловесные «Теды»-транспортники, едва не задевая колесами шасси верхушки холмов, под шумок расползлись по округе. Мальчики – направо, девочки – налево.

Я выбрала себе объект для атаки – зенитную установку – и пошла прямо на нее. Сначала НУРы, потом Рита переключила оружие и для верности добавила из пушки, а потом наш «Ворон» пошел над советской авиабазой, паля по всему, что похоже на позиции зенитных систем. Да нет – просто паля по всему.

Сейчас был бы очень кстати «Полет Валькирий» из динамиков во всю мощь, как у Копполы. Чтобы испугались еще сильнее, чтобы еще беспомощнее суетились между зданиями, паля из своих дурацких «калашей» в белый свет как в копеечку. Вот только девочки-еврейки этого не одобрят: с Вагнером у них очень стойкие и неприятные ассоциации.

–Дженни-5! Дженни-5, что там с девятой?

Я поискала глазами девятую. Только что была здесь, намного впереди справа – а где теперь?

Ого! Ничего себе, вот это не повезло!

* * *

Удар о землю был жестоким. Леа не пришла в себя, изо рта текла кровь – кажется, прокушен язык. Фатму изрезало осколками лобового стекла, но это не самое худшее. Самое худшее – что-то с ногами. Она их не чувствует. Словно их нет вообще.

Неудачная посадка. Во всех смыслах. Очереди из пулемета вполне достаточно, чтобы разбить бронестекло «фонаря» и, даже не задев пулей, вывести из строя пилота, на несколько секунд инстинктивно зажмурившего глаза. А этих нескольких секунд вполне достаточно, чтобы вертолет накренился, задел винтом какую-то мачту и ткнулся в землю носом, обламывая лопасти и превращаясь в шейкер для пилотов.

Резкая керосиновая вонь. Пора выбираться.

–Леа! Лей!

Стон.

Новая автоматная очередь: они бегут сюда, дерьмо, неужели снова попасться к ним в руки?

Только не это!

Фатма завыла от отчаяния: огонь вести невозможно, загорится керосин. Нужно убираться отсюда, но Леа! И ноги!..

Рев винта над головой, вой, в который сливаются отдельные выстрелы авиапушки.

–Девятая! Фатма, вы живы? Отвечай!

–Живы!

–Мы идем к тебе! Слышишь? Продержись там немного, пятая-седьмая идут к тебе!

Тамара посадила «Ворона» так близко к борту-девять, как только могла.

–Леа! Леа, очнись! – Фатма толкнула своего пилота несколько раз. Наградой ей был еще один долгий стон и мутный взгляд. Уже что-то.

Маленькая фигурка, которую при всем желании нельзя было принять за мужскую, побежала, пригибаясь, от пятого вертолета к «девятке». «Семерка» висела над головой, готовая прикрыть огнем, если что.

–Фат! Леа! – Это была Рита О’Нил. – Вылезайте!

Леа сделала движение головой, которое можно было принять за отрицание.

–Не можем, – выдохнула Фатма.