Операция «Остров Крым» Чигиринская Ольга

–Артем, приказывают тому, кто движим внешними побуждениями. Вас же толкает ваш собственный движок. Вы – не человек долга, вы человек убеждений. Чтоб быть в вас уверенным, нужно вас убедить.

–В том, что я способен командовать дивизией?

–Реально дивизией будет командовать Казаков, – сообщил Адамс. – От вас требуется только одно: не путаться у него под ногами.

–Это унизительная роль, – с пониманием добавил Флэннеган. – Но ради успеха операции вы на нее согласитесь.

–Сэр, – Артем встал перед Адамсом. Вытягиваться по стойке «смирно» в этом дурацком балахоне было глупо. – Я считаю, что это ошибка. Пожалуйста… Прошу вас… верните меня в батальон. Командиром роты.

Адамс покачал головой.

–Ладно, – Верещагин расцепил пальцы. – В конце концов…

Флэннеган, как козырь на зеленое сукно, бросил сложенную вдвое бумагу:

–Подписывайте.

Артем прочитал документ. Печать кадрового управления Главштаба была настоящей. Впрочем, в ОСВАГ сделают лучше настоящей – если надо. Он усмехнулся краем рта, взял протянутый Флэннеганом «паркер» и расписался в том, что принимает назначение. На стол перед ним упала офицерская книжка – новенькая, еще тугая на сгибе, где в графе «звание в настоящий момент» красовалось: полковник.

* * *

Они вернулись в Симфи. Город уже частично очистили от следов битвы. Искореженные машины оттащили на свалки, выбитые окна вставили, разрушенные здания обнесли строительными лесами и оградами, кровь с асфальта и копоть со стен, по возможности, смыли. Но своего обычного вида Симфи еще не приобрел: обычно в Симфи не толчется столько военных.

Но перед их машиной толпа расступалась, слышались приветственные возгласы, переходящие в сплошной восторженный рев.

Машина остановилась возле ступеней, ведущих к Главштабу. Проклятый архитектор запроектировал лестницу в четыре пролета – в честь четырех дивизий. В нормальное время редко кто поднимался по ней: удобная парковка была позади здания, на внутреннем дворе, откуда вел черный ход. Но сейчас Флэннеган тормознул возле первого взлета, пирса, о который разбивалось человеческое море.

–Выходите.

Верещагин выбрался из машины, шагнул на ступеньки… Рев, который поднялся за его спиной, вызвал бы приступ ревнивой зависти у Гитлера, Пеле и ливерпульской четверки. Верещагин, еще не понимая, в чем дело, оглянулся сам… Вопли толпы усилились, хотя казалось, что это уже невозможно. Лес поднятых рук, вселенная горящих глаз. Артем почувствовал приступ паники. В последний раз он видел такое мальчишкой, на концерте «Роллинг Стоунз». Только на сей раз он смотрел со сцены, а не из зала.

Один из охранников оглянулся и улыбнулся ему. Это тебе, друг! – говорила улыбка. Слушай, как шум распадается на четыре слога, смотри, как выброшенные вверх руки, береты, пилотки, шейные платки обретают единый такт колебаний, похожих на прибой. Это твое имя они скандируют. Это к тебе обращен весь их восторг, вся их надежда. Сегодня ты – их кумир, ты их король. Тебе нравится?

«Нет, черт побери. Нет, мне совсем не нравится».

«Врешь. Тебе не нравится, что тебе это нравится. Надежда, которую они складывают к твоим ногам, – сухой хворост. Одна искра – и она запылает».

–Хватит, покрасовались! – крикнул ему в ухо Флэннеган. – Вперед!

Верещагин пережил несколько весьма неприятных минут в Главштабе. Он бы с удовольствием вернулся в тюремный госпиталь, он согласился бы и на тюремные нары – лишь бы камера оказалась тихой одиночкой. Под сотнями любопытных взглядов ему было очень неуютно. Но Флэннеган не собирался возвращать его в камеру, спектакль «Хотите законное правительство или Бонапарта?» длился столько, сколько нужно было режиссеру. Чего стоило ОСВАГ и Адамсу собрать толпу под окнами Главштаба? Да еще такую убедительную толпу… Ну как, господин премьер, сильно испугались? Готовы за работу?

К полудню толпа рассосалась. Большинство отбыло по месту назначения – ну, просто их части, и-за военной неразберихи застрявшие в Симферополе, наконец-то смогли отбыть куда им надо. В городе остались только те, кто должен был там остаться. Они и узнали первыми об отставке Клембовского и Салтыкова. Затем Главштаб навестили представители США, Британии, Франции и Турции. Господин времпремьер выступил перед ними с официальным заявлением о положении дел на Острове. Возмутился безобразным нарушением всех международных норм со стороны СССР, отметил мужество «форсиз» и сказал главное: Крым просит мировой поддержки в борьбе против советской агрессии. Теперь, после столь грубого попрания чаяний крымского народа, после того как вместо мирного аншлюса была попытка оккупации, ни о каком дальнейшем воссоединении не может быть и речи.

Вернувшись в свои посольства, представители четырех дружественых Крыму стран пошли строчить донесения, зажужжали факс-аппараты, зачирикали телефоны… К вечеру скупая информация от премьера дополнилась порцией, прибавленной журналистами: пока официальные представители беседовали с премьером, представители масс-медиа «потрошили» не менее интересную личность: армейского кумира, новоиспеченного полковника и комдива Корниловской, подавшего сигнал к началу войны. Совершенно фантастическая персона с совершенно фантастической биографией. Сопоставив две части puzzle, послы и шпионы сделали следующий вывод: ОСВАГ расставлял здесь ловушку, и Советский Союз со свойственной ему самоуверенностью и неповоротливостью в нее влез обеими ногами. Правда, и Крым, похоже, откусил больше, чем сможет проглотить… В целом ситуация напоминает старинный русский анекдот: «Иван, я медведя поймал! – Тащи сюда! – Да он не идет! – Брось его, сам иди! – Да он не пускает!»

* * *

Здесь он был самым младшим. Тридцатилетний полковник, командир дивизии – не такая уж сенсация для Вооруженных сил Юга России, знававших тридцатилетних генералов. Но отношение чувствовалось. Иногда проскальзывали «а-этот-что-здесь делает?» взгляды. Не обращать внимания. Слушать. Запоминать. Думать.

–Итак, господа, в воздухе мы инициативу теряем. За каждый боевой вылет красные сбивают в среднем по четыре самолета, что недопустимо. Мы можем прекратить гробить технику и людей, господин командующий?

–Пожалуй, теперь – да… – кивнул Адамс. – Переводите с завтрашнего утра дежурные самолеты в боевое патрулирование воздушного пространства Крыма. Снижайте активность с каждым вылетом. Начинаем операцию «Потемкин». Господин Воронов?

–Американцы подтверждают: советы готовят вторжение через Тамань. На переброску людей и транспортных средств у них уйдет не менее четырех суток, заложимся на экстренность – трое суток. Ориентировочно дата высадки – шестое, плюс день-два. Выбор места высадки обусловлен кратчайшим маршрутом и нехваткой транспортных средств. Отвлекающий десант готовится из Одессы на Тарханкут, предположительно – силами одного полка морской пехоты.

–Яки. Господин премьер порадовал еще одним известием: сегодня ночью начнет работать «воздушный мост». Только что американцы подтвердили, что готовы поставить нам купленные в прошлом году самолеты именно на тех условиях, о которых говорилось в соглашении… Сегодня ждем 10 «F-15» и 10 «корсаров». Господин Скоблин, вы именно об этом хотели спросить?

Летчик жестом дал понять: вопрос снимается.

–Я надеюсь, – сказал времпремьер, – что эти самолеты усилят противовоздушную оборону Острова…

–Нет, сэр, – покачал головой Адамс. – Эти самолеты, как и те, что прибудут по «воздушному мосту» в следующие четыре дня, станут самолетами резерва. Козырными тузами в рукаве. Мы выложим их на стол в самую последнюю минуту.

–Это когда? – резко спросил премьер.

–По нашим оценкам – девятого числа.

–А к какому числу красные разделаются с теми самолетами, что есть у нас?

–Бльшую часть своей авиации мы просто спрячем… Пятого.

Премьер вытер лоб.

–Вы сошли с ума, господа. Вы способны понять, что, пока вы будете играть в войну, будут погибать люди?

–Нам это известно… – сказал Кронин. – Первыми, кто погиб, были военные, так что нам это известно лучше, чем кому-либо еще…

* * *

Война – это путь обмана. Так сказано у Сунь-цзы. Ничего не изменилось за две с половиной тысячи лет: если ты силен – притворись, что ты слаб. Если ты слаб, притворись, что ты силен. Увы, прошли те времена, когда для такого обмана довольно было развести в лагере по пять костров на каждого солдата.

Сначала мы вылетали по два раза в день – патрулировать берег и ловить пилотов. Потом раз в день. Качу бомбили и обстреливали ракетами, но с высоты больше двадцати километров трудно уложить бомбу туда, куда ты целишься, – и бомбы падали на город. Тонны покрышек сожгли ради дымовой завесы и дезинформации, но были и настоящие пожары, и каждый день гибли люди – военные и гражданские.

Самым тяжелым ударом стала высадка красных под Керчью. Дроздовцы отступали, минимизируя потери, и в конце концов красные уперлись в Парпачский оборонительный рубеж, но минимизировать не значит свести в ноль, а жителям Керчи и ближних городков пришлось либо покинуть свои дома на произвол судьбы, либо оставаться на милость красных.

Нам было легче. Мы знали, что каждый день приближает ответный удар. Между вылетами мы изучали место будущей битвы. Когда настал час сделать вид, что мы совсем прижаты к земле, мы погрузились в это изучение на целые сутки.

Я не звонила Арту, а он не звонил мне. Я знала, что с ним все в порядке, потому что мама Рут каждый вечер видела его на брифингах живым и все более здоровым. Он знал, что со мной все в порядке, когда не видел моего имени в списках убитых, раненых и пропавших без вести. Остальное не было смысла говорить по телефону.

Честно говоря, я не очень соотносила эту стремительно обрастающую нимбом легенду и человека, с которым проводила ночи на протяжении двух лет. И я не знала, что он скажет при встрече – после такого-то расставания, – и будет ли встреча.

В ночь на восьмое мая нам опять показали «Касабланку». Когда я вернулась из клуба в свой коттедж – то есть, не в свой, а тот, что мы делили с Рахилью, мой разрушила ракета, – когда я вошла в свою комнату, я услышала чье-то сонное дыхание.

С колотящимся сердцем достала из кармана зажигалку, чиркнула колесиком…

–Извини, – сказал Арт, закрываясь от внезапного света ладонью. – Я продолбал твое кольцо.

* * *

Он целовал ее – так крепко, что разбитые недавно губы, уже почти зажившие, напомнили об этом «почти». Потом он ушел ниже, медленно, пробираясь ощупью, с закрытыми глазами.

Он не то чтобы торопился – но чувствовал, что не в силах привычно удерживать в узде и направлять свое желание. Слишком острыми и новыми были ощущения. Он был поглощен ими полностью, ушел с головой. Теплая бархатистая кожа не присутствовала постоянно – она каждый раз материализовалась заново под его ладонями и губами, и каждое новое прикосновение было почти невыносимо прекрасным. Этот ландшафт изменялся, как барханы под ветром. Пески оживали и расступались, открывая путь в оазис. И он шел, и буря звенела за его спиной…

В нем были живы сейчас только два-три квадратных вершка кожи: ладони, губы да еще кое-что. Но этой жизни там было столько, что хватило бы еще на несколько человек. Осязание обострилось до предела, сквозь упоение прикосновений постоянно пробивалась боль, но он держал эту ведьму на пороге, даже не особенно злясь на ее появление – в конце концов, когда караван идет, собакам положено лаять.

И, почувствовав теплый трепет ответа, он понял, что дальше удерживать контроль над ситуацией не сможет. Совлек последний покров и приник, вбирая тепло всеми порами…

Она подалась вперед, скользнула бедрами по его бокам… Каким-то волшебством его рубашка была уже расстегнута и сползала с плеч, сковывая движения рук. Зубами пуговицу с рукава: долой ее!

Он протянул руки, замкнул объятия. М-м-м! Ничего, собака лает, караван идет… Ее ладонь скользнула между, проложила путь… Он был так восхитительно, такотчаянно жив, что не замечал ничего. Пьяный, как монах после Великого поста – с одной чарки, жил от секунды к секунде, подбирая один золотой орешек за другим, врываясь и выскальзывая, не задумываясь о той, что вышла в путь вместе с ним. Она теперь существовала отдельно, она просто не могла ощутить жизнь так, как мог сейчас он. Ей требовалось больше, он это где-то понимал, но понимание осталось далеко позади. Он уже не мог остановиться, он не контролировал ничего, повлиять на происходящее мог не больше, чем младенец – на процесс своего рождения. Он скользил вниз, к ослепительному холоду и свету, к последнему приступу удушья и первому вдоху, к обретению жизни и принятию смерти.

ДА!!!

Темнота. Силуэты и тени. Дрожь в руках и коленях. Липкий воздух.

Артем разомкнул объятия, поправил трусы. Сел на пол. Рубашка висела на одном плече, как гусарский ментик, он снял ее, швырнул в кресло. Положил голову на сомкнутые Тамарины бедра. Снова обнял ее колени – так преступник, прося в церкви убежища, обнимал алтарь. Моя жена. Плоть едина.

…Я с самого начала понимала, что это будет такой glad to be alive sex, от которого не нужно ждать слишком многого. Я вообще ничего не ждала. Достаточно было того, что он живой, теплый и здесь.

Он сейчас со мной и он жив – Боже, как же это прекрасно.

И то, что жива я – тоже прекрасно.

И на этой ноте все случилось как-то быстро и очень бурно, мы даже раздеться и лечь толком не успели. Я еле сдерживала стоны, а его голову вжала в свое плечо, потому что за стеной спала – а может, не спала – болтливая Рахиль.

И потом я продолжала сидеть на кровати, а он – стоять на коленях, положив голову на мои бедра и обнимая их руками.

Мы молчали: между нами было то, что больше слов. Что вообще можно сказать ночью перед отправкой в ад? Любовь не спасает от ран. Не приносит чудесных побед. Не воскрешает из мертвых. Она просто делает некоторые невыносимые вещи чуть менее невыносимыми.

Если бы он погиб на Роман-Кош или не приехал сегодня, я бы не переставала думать о той пощечине. Хорош последний подарочек. Теперь я чувствовала, как совесть разжимает челюсти.

Я взяла его голову в ладони, поцеловала его в лоб, в висок, в губы. И сказала наконец:

–Прости.

Он качнул головой:

–Я заслужил.

–Ты тогда сказал правду.

Он кивнул:

–Да. Я заслужил.

Это очень странное чувство, когда в тебе смешиваются нежность и ярость. Мне хотелось одновременно обнимать его – и трясти, как грушу, орать, как тогда на Бурцева. Он, видите ли, заслужил. Не политики, которые нас заманили в это дерьмо. Не генералы, сидевшие на задницах, сдавая часть за частью. Не обыватели, прыгавшие на площадях с красно-белыми ленточками. Не советские, черт их возьми, лидеры, у которых руки чешутся отнять у нас последний кусок свободы. А он.

Найти бы того, кто вколотил в него этот комплекс вины, привязать за ноги к фалу «Дрозда», отлететь подальше от берега и фал отстрелить.

–Что ты заслужил? – Я провела пальцем по краю надорванного и подшитого уха. – Ту пощечину? Вот это? Все остальное? Арт, я люблю тебя. И я не буду твоим судьей. Даже если бы я не любила тебя, если бы ты был совершенно чужим мужиком – я бы не могла тебя судить. Холера, да я бы ноги тебе вымыла и воду выпила за все, что ты для меня сделал. Для всех нас.

–Я сделал это не для тебя, Тэмми. И не для вас. Я не прошу тебя судить, желающих и так до беса. Только понять. Ты же можешь меня понять, Тэм. Кто же, если не ты. Я сделал это для себя.

–Да. Я понимаю. Я очень хорошо понимаю. А теперь и ты пойми: мне плевать. Разбуди Рахиль, она скажет тебя то же самое. Спроси маму Рут, спроси любую из девочек. Спроси «Летучих гусар», корниловцев, морпехов. Всех, кто завтра выйдет в рейд. Нам плевать, что ты сделал это для себя, понятно? Мы рады, что ты сделал это для себя. Потому что ты это сделал, пока другие мочало жевали.

–Я не могу спросить погибших.

–У них нет голоса. У меня его бы не было, если б не ты и «Красный пароль». Меня бы убили. Я знаю, ты веришь в другое. Но верь тогда уж до конца, до последней точки. Воскреснут – спросишь.

–Ладно, – он сел на кровать и окончательно стянул брюки.

Я поняла, что он собирается остаться на ночь, и очень обрадовалась. Нет, я не рассчитывала на более удачный дубль. Удивительно, как у него и в первый-то раз получилось. По правде говоря, спать мне больше хотелось, чем заниматься любовью. Но спать и чувствовать его рядом – это еще лучше.

В ванной под руку привычно подвернулась упаковка контрацептивов. Я взвесила ее в пальцах – и выбросила в мусор.

Когда я вернулась в комнату, он уже спал. Странно, но хотя его темное лицо выглядело осунувшимся и измученным, на губах успокоилась полуулыбка Будды. Я легла рядом, и он тут же одной рукой подгреб к себе, прижал, как плюшевого мишку. От него пахло дешевым мылом с ромашковой отдушкой, РВ-поглощающим составом «гриффин» и какой-то медициной.

* * *

В пять утра будильник пискнул. Артем, не глядя, придушил пальцем кнопку, выбрался из-под одеяла, оделся, поцеловал спящую Тамару в угол рта и вышел из коттеджа. Раскуроченная Кача в предутреннем свете выглядела ужасающе. У КПП ждал штабной «скарабей».

–Мальчишка, – сквозь зубы сказал полковник Казаков, когда они остались в штабной каюте одни.

Ждали известий из Главштаба. Медленно тянулся последний час, в течение которого еще можно было сдать назад. Если не прилетели самолеты из Греции… Если аэродромы не восстановлены… Если красные сумели прорвать оборону на Парпачском перешейке… Тридцать три «если»…

Арт вытер руки салфеткой и бросил ее в корзину для бумаг.

–Вы почти убедили меня в том, что годитесь для командования, – продолжал Казаков. – Ваша работа всю эту неделю была настоящей. И вдруг вы срываетесь в Качу, как… сексуально озабоченный подросток.

–Сэр, я подвел вас? Вам пришлось всю ночь делать какую-то работу, от которой я сбежал?

–Нет.

–Тогда я не готов принять ваши претензии.

Он медленно обошел застеленный картой стол по кругу.

–Она будет с нами, целый день или сколько там получится… Рискуя наравне со всеми. Гораздо больше, чем мы с вами. А я ничего для нее не смог сделать. Ни… тогда, ни теперь. Не нужно распекать меня, как щенка, за то, что я… – он прикусил язык: в каюту вошел поручик Гусаров.

–Сэр, Главштаб на связи.

Артем взял протянутые наушники, непослушными руками нацепил их на голову. Микрофон на стальной ленте оказался прямо под носом.

–Дрейк слушает.

–Код для Дрейка: V–I-V-A.

–Вас понял, сэр. Код VIVA.

–Конец связи.

–Подтверждаю.

Он почувствовал, как лицо заливает жар.

–Связь со всеми подразделениями группы «Золотая лань».

–Слушаюсь, сэр, – отозвался невидимый связист.

–Группа «Дрейк»!

–Готов, – отозвался с парома «Армянск» полковник Ровенский.

–Группа «Ингленд».

–Готов, – подполковник Шлыков находился совсем рядом, на ролкере «Бельбек».

–Группа «Морган».

–Готовы, – далекий голос полковника Краснова. Десантных катеров отсюда не было видно.

–Группа «Кидд», – авианосец «Керчь».

–Готовы, сэр.

–Группа «Легран»… – Паромы «Судак» и «Аршинск» были скрыты мысом.

–Готова.

–Группа «Бонней»… – Авианосец «Евпатория». У Верещагина сжалось горло.

–Готовы, – женский голос.

–Группа «Тич».

–Есть, сэр…

–Группа «Дэвис»…

–Готовы, сэр.

–Внимание всем. Код VIVA. Повторяю – код VIVA. Пятиминутная готовность для всех. Подтвердить получение приказа…

Он слушал подтверждение приказа и видел, как оживает оцепеневший в ожидании порт.

Казаков подал бумажку с заранее согласованной речью. Речь написали в отделе паблик рилейшнз. Арт знал ее наизусть, но подстраховка не помешает.

Онеще раз пробежал глазами первые строки, поморщился и скомкал бумагу.

–Предполагается, что я сейчас скажу вдохновляющую речь. Мне ее даже написали. Молодцы, ребята, и большое вам спасибо, но я считаю, что после «Генриха Пятого» в исполнении сэра Лоуренса Оливье тут больше ловить нечего. Тема героизма выработана до пустой породы. Это даже к лучшему, потому что мы не должны быть героями. Героизм – это всегда следствие чьего-то большого прососа, поэтому я его не люблю. Я хочу от вас профессионализма, ни больше и ни меньше. Мы идем на них вчетверо меньшими силами, не потому что хотим себе больше славы, а потому что этого достаточно. У меня на пульте бумажка с возможными расчетными потерями. Аналитики предсказывают тридцать два процента потерь. Я хочу, чтобы вы натянули им нос. Будьте профессионалами. Оставайтесь живыми.

Да, подумал он, стаскивая наушники на шею, это будет славная охота. И все, что им сейчас нужно, – это немного дурной удачи. Вернее, очень много дурной удачи. И – странно – почему-то верилось, что удача будет с ними. С ним персонально – и на этот раз тоже.

Он не радовался этому. Своей удаче Арт уже знал красную цену…

* * *

– Это десант, – твердо сказал маршал. – Последняя судорога. Флоту, морской авиации, береговой артиллерии – боевая тревога…

–Больше тысячи кораблей… – командующий Черноморским флотом адмирал Н. покачал головой. – Ложные цели… Похоже, они даже корыта для белья в море вывели… (Адмирал по иронии судьбы почти повторил фразу, сказанную капером фон Траубе на последнем заседании штаба: «Мы взяли все, что плавает, кроме жестянок от «кока-колы». Но эксперты думали и над этим…»)

–Торпед хватит на всех, – ободрил маршал.

Настроение было шапкозакидательское. Беляки могли думать, что у них есть пара военных хитростей, но все их хитрости были видны как на ладони: собранная с бору по сосенке белогвардейская десантная флотилия тянулась в Керчь. Та ее часть, что отплыла из Севастополя, Судака и Феодосии, была уже на подходе к Керченскому полуострову. Логика подсказывала маршалу, что это не основной десант, а отвлекающий, вроде тарханкутского. Основной идет в обход, мимо Альма-Тархана, используя тощенький шанс пройти в зоне прикрытия своих береговых батарей и избежать сокрушительного удара Краснознаменного Черноморского флота.

Только как же его избежишь-то?

* * *

– Мы засекли их, сэр! Эскадра из Одессы, эскадра из Николаева…

–Сколько?

–Поручусь за «Адмирала Головко», сэр… Вижу еще один крейсер. Судя по скорости, вполне исправный – значит, это, скорее всего, «Кутузов». Два корабля класса «Кара». Пять – класса «Котлин». Три сторожевика класса «Кривак», два сторожевика класса «Мирка» и один класса «Петя». И шестьдесят две единицы всякой мелкой шушеры.

–Скорость?

–От тридцати до двенадцати узлов.

–Сколько до боевого контакта?

–Час и восемнадцать минут.

–Яки. – Берингер отложил микрофон.

–Пошли самолеты, сэр, – натянутым голосом сказал оператор…

* * *

На белый флот пошла истребительно-бомбардировочная авиация ближнего радиуса действия. И ночь над Чонгаром превратилась в ад кромешный: целей много, очень много – ату, ребята, топи их всех!

И вдруг в какой-то момент воздушная атака захлебнулась. Не от жалкого огня зениток с белогвардейских десантных кораблей. Самолеты повернули по сигналу тревоги: быстрее назад!

Белые бомбят аэродромы!!!

Штаб Скоблина долго думал, как не дать истребителям подняться на защиту аэродромов. Все гениальное просто: советские самолеты должны быть УЖЕ в воздухе, кружить над Чонгарским проливом, обстреливая «десантный флот». Ну а каким образом ударной группе удалось проскочить зону ПВО – это уже секрет Полишинеля. Состав «гриффин», созданный в лабораториях «Ториан Кемикл Инк» и взятый на вооружение в 75-м году, поглощал радиоволны очень эффективно.

У «гриффина» было два недостатка, справиться с которыми так и не смогли. Первый: высохнув, этот состав терял качества РВ-поглотителя. Как таковой он пригоден только текучим (в обычном состоянии это текучесть мазута, она сохраняется около 60 часов). Второй: текучий «гриффин» смывается с самолета встречным потоком воздуха. Его хватает только на дорогу «туда», и на обратном пути он уже никак не мешает ни РЛС, ни системам наведения ракеты.

Тем не менее военное ведомство по результатам испытаний «гриффина» заключило, что покрытие снижает вероятность потерь на целых 11 %, и этого оказалось достаточно, чтобы профинансировать изготовление нескольких тысяч тонн «отворотного зелья», как его называли. Боже, благослови инновационный отдел Главштаба!

Потому что «гриффина» за пять лет наварили много – хватило не только на самолеты…

* * *

Командира ТВА трясло мелко и часто – но не потому, что его «чайка» мчалась по брусчатке. Болела голова, болела печенка, ныли плечи – как будто он сутки на ногах, а не вскочил с постели полтора часа назад по тревоге.

Откуда у белых взялись самолеты – нет, не должно быть, он проверял доклады, сверял документы: в Крыму не должно остаться ни единого А-7!

Предатель в штабе ТВА, в штабе фронта. И за эту суку тоже отвечать…

–Приехали, товарищ генерал-лейтенант, – сочувствующе сказал водитель.

Лицо командующего Крымским фронтом цветом гармонировало с его мундиром, неформально расстегнутым на все пуговицы.

–Товарищ маршал, – горло командира ТВА сковал внезапный ларингит. – Командующий Тактической воздушной армией генерал-лейтенант… – он запнулся от унижения: в лицо полетела, хлопая разлетающимися бумагами, как крыльями, толстенная папка.

–Твои доклады, – маршал с шумом отхлебнул из стакана. – Можешь ими жопу вытереть. И погонами заодно. Только золотое шитье спори – царапаться будет, а тебе это некстати. Жопа тебе на ближайшем партийном бюро ой как пригодится. Ты можешь мне объяснить? Вот это все – можешь?!! – загрохотал он. Потом снова отпил и спросил:

–Сколько?

–Девять.

–Те же, что и в прошлый раз?

–Так точно.

–Как они могли проскочить через ПВО?

–Они не проскакивали.

–Что?

–ПВО среагировала. Только поздно…

–Их что, радары не брали?

–Брали. Но плохо… Товарищ маршал…

–Да?

–Флот…

–Что флот?

–Я подумал… Только что… А вдруг этот десант…

–Одним выстрелом – двух зайцев… – понял маршал.

Для командующего ТВА забрезжила надежда.

–Отозвать флот? – рассуждал вслух маршал.

Командующий ТВА молчал. Он подбросил идею – теперь решение должен был принять комфронтом.

Отозвать флот. Еще есть время. Это минуты, но оно есть. Если белые расставили одну и ту же ловушку на авиацию и на флот… Семьдесят кораблей. Что эти враги могут им противопоставить? Три многоцелевых фрегата, двадцать ракетных катеров, двадцать патрульных катеров… Это несерьезно. Это, друзья мои, не ловушка…

Он покачал головой.

–Поднимай Днепропетровск и Полтаву. Готовь ответный удар. По НАСТОЯЩИМ аэродромам, мать их так!

Когда он ушел, маршал посмотрел на часы. Половина первого…

Эта ночь обещала быть длинной…

* * *

– Ракетный залп, товарищ адмирал… – тихо сказал один из диспетчеров.

Через несколько минут адмирал с каменным лицом выслушал доклад о повреждениях разной степени, полученных шестью кораблями, и отдал приказ ракетным катерам атаковать противника. Потери были в рамках расчетных. Тактика «задавить супостата массой» себя оправдывала.

Адмирал ошибся. Он очень быстро понял где. Крымские самолеты!

Да, он вызвал на помощь истребители. Но на этот раз крымцы ударили «гарпунами» из зоны прикрытия своей ПВО.

Адмиралу удалось в конце концов рассеять крымский десант, идущий в Керчь. Но это вышло далеко не так просто, как он планировал.

В пять утра корабли Черноморского флота, вернувшиеся в порты Одессы иНиколаева, встали на якорь. Адмирал с приблизительным списком потерь и повреждений поехал в штаб Крымского фронта – докладываться маршалу.

Он знал, что, несмотря на успех операции, вряд ли его похвалят. Восемнадцать катеров потоплено, двадцать шесть повреждено так, что осталось только снять команду и бросить их болтаться в Чонгаре, тяжело подбиты пять эсминцев, у «Головко» в борту дыра. Впрочем, усмехнулся адмирал, маршал сам же кричал, что мы за ценой не постоим…

Едва адмирал вошел в штаб, как раздался сигнал «Воздух!». По Одесскому и Николаевскому военным портам ударили «гарпунами» крымские истребители. В Одессе начался пожар, в Николаеве стремительно тонул многострадальный «Дзержинский». По береговым батареям и позициям установок «Редут» отработали белогвардейские вертолеты. Всем было чем заняться, всем было не до эскадры крымских кораблей, выходящих на рейд Одессы. Группа транспортных вертолетов прошла прямо над штабом ОдВО, оглушительное лопотание винтов забило генералам и маршалу уши, так что перестрелки они не слышали – совершенно бесшумно на их глазах слетела с петель дверь, и один из офицеров охраны влетел в кабинет спиной вперед, вброшенный очередью из «МАТ», а следом за ним впрыгнул его убийца – крепкий парняга в форме качинского спецотряда.

* * *

– Белый флаг, сэр… – доложил Гусаров.

–Ага, – Верещагин опустил бинокль: в конце улицы действительно размахивали белым флагом. – Ну что, пойти побеседовать?

–Может быть, лучше я? – ровным голосом спросил полковник Александров.

–Нет, сэр. Лучше я. – Арт снял свой пилотский шлем со встроенным микрофоном и передал его качинцу. – Командуйте, если… я споткнусь и подверну ногу. Гусаров, прогуляетесь со мной? И еще кто-нибудь.

–Я, – сказал невысокий светловолосый поручик. Верещагин прочитал на нагрудном клапане: «Бурцев».

–Отлично, – Верещагин достал из кармана носовой платок, беззастенчиво выломал встроенную антенну японского приемника и направился к дверям, сделав двоим знак рукой: за мной.

Они вышли на широкое крыльцо. Гусаров поднял антенну, помахал белым флагом в ответ советскому парламентеру. Крыльцо с советских позиций прекрасно простреливалось – значит, просматривалось тоже хорошо.

Артем уловил белое мелькание – советский офицер тоже махал в ответ: увидел и понял.

–Идемте, – они начали спускаться по лестнице.

Под ногами хрустела кирпичная крошка и осколки. Боковым зрением Верещагин видел за оскалом выбитых окон редкие белые пятна лиц. Обычные, ни в чем не виновные люди, которых спозаранку разбудили сирены, гул вертолетных винтов и пальба. Сейчас они лежат на полу в своих квартирах, втискиваясь в ковры, паркет и линолеум, прижимая к себе дрожащих детей, напуганных так, что даже плакать не могут…

…Точно так же, как это делали чуть больше недели назад обыкновенные крымцы…

Особенно нелепо смотрелись красные флажки и праздничные лозунги, украшавшие город к Дню Победы.

–Почему они празднуют девятого? – спросил Гусаров.

Что ж, тема для разговора не хуже всякой другой.

…Один раз они услышали то ли стоны, то ли долгие громкие рыдания. Другой раз – надрывный плач младенца. Белых лиц в окнах становилось все больше.

–Да не высовывайтесь же, дураки… – не выдержал, прошептал Гусаров.

–А не шарахнет ли по нам кто из винтовки с этих верхних этажей, – спокойно сказал Бурцев, в открытую оглядываясь. Лиц поубавилось.

–Вряд ли, – Верещагин надеялся, что его голос звучит так же спокойно и даже беспечно. – В СССР нет свободной продажи оружия.