Чистилище. Книга 2. Тысяча звуков тишины (Sattva) Бадрак Валентин

Первые несколько месяцев новая жизнь казалась праздником; она сводила меня с ума неиссякаемым, расслабляющим благосостоянием. Я изучал все уголки преимущественно пустого жилища и даже недоумевал: зачем это я понадобился этому выдающемуся шулеру? Главарь бандитской артели снабдил меня сотовым телефоном и показал тайник, где можно было при необходимости взять деньги. В одной пачке лежали украинские, в другой американские купюры. Свирид прямо сказал, что если мне нужна будет девица, я могу не стесняться и вызвать по телефону. С тревогой глядя на стопки денег и на аппарат мобильной связи – в то время редкий предмет роскоши, – я много раз задавал себе вопросы без ответов. Не сон ли это? Ведь так не бывает, чтобы просто пользоваться всеми благами цивилизации, ничего не делая взамен?

Работа появлялась время от времени. С некоторых пор я стал сопровождать босса, дивясь, как легко управлять «мерседесом» и как расступаются перед ним другие автомобили. Наконец, высшим уровнем доверия стал выход с командором в так называемое высшее общество. Там, среди чванливых банкиров в очках с золотой оправой и крупных акул промышленного бизнеса, щеголявших рассказами о сделках, он перевоплощался, становясь лощеным Петром Юрьевичем. И, невольно наблюдая за ним издали, я не мог понять, где же его истинное лицо. С братвой он выглядел своим, мгновенно дичающим хищником. Но и с денежными воротилами он чувствовал себя на короткой ноге, почти мгновенно определяя приятную тему для непринужденной беседы. Меня же в такие дни мучили противоречивые переживания, ибо я не мог разобраться, какому богу я поклоняюсь и к какой вере принадлежу. От воров меня по-прежнему воротило, а когда я оказывался вблизи богачей, мне слишком сильно сдавливал горло галстук. Я не мог стать собой ни в одной точке планеты, что-то перевернулось во мне. В тюрьму посадили одну личность, из нее вышла совсем другая. Я стал человеком без имени, тенью, просто громилой, клыкастым цепным псом при хозяине. Там, в колонии, была хоть надежда выйти на волю. После нее стал жить ожиданием, что вот-вот заработаю достаточно денег, и тогда все изменится. Но держало возле Свирида меня совсем другое – я не мог бы найти себе применения. Что я, в сущности, умел делать? Убивать и калечить от имени государства? Готовить бойцов, подобных себе? Все верно, и если так, то возле щедрого и великодушного крупнокалиберного игрока мне и место. Вся моя жизнь превратилась в чудовищный анабиоз, серию фантастических картинок, которые я высматривал в непроглядном тумане бытия.

Я жаждал увидеть дочь. Не проходило дня, чтобы я не подумал о ней, вынашивая мечты и выращивая иллюзии. Только через пять месяцев, когда внутреннее напряжение стало сжигать меня, я решился поговорить об этом со своим боссом. Свирид вскинул брови и строго взглянул на меня.

– Но ты ведь говорил, что у тебя никого нет из родных? – сказал он, и в интонации я почувствовал упрек.

– Девочка родилась, когда я уже сидел, и я ни разу ее не видел. Я намеревался вычеркнуть ее из своей жизни, чтобы не бросать тень на ее судьбу, но я не могу, не в силах этого сделать… – Я не просил его, просто рассказывал о своем состоянии.

– Хорошо. – Свирид немного смягчился. – Мы поедем вместе. Ты знаешь, куда ехать?

– Ммм… нет пока. Но я знаю, что сестра жены жила в Буче, тут совсем недалеко. И знаю, что она работала в салоне красоты косметологом…

Он недовольно перебил меня:

– Николай поищет ее, и если она действительно работает под Киевом, мы навестим твою родственницу.

Свирид сдержал слово, и через неделю мы сидели в маленьком открытом ресторанчике с Тамарой, сестрой единственной женщины, которую я любил. Над нами раскачивались дубы, то и дело роняя желуди, и от их гулких ударов по крыше создавалось впечатление, будто это выстрелы, и все пули предназначались мне. Я смотрел на нее и угадывал знакомые черты: такие же блестящие черные волосы цвета вороньего крыла, такая же короткая стрижка и такие же черные глаза. Только в глазах сестры застыло выражение скорби, сожаления и непонимания. Некоторое время я разглядывал ее, а она меня.

– Ты стал колючим, – сказала она, не меняя выражения лица, – как проволка.

– Место моего досуга не способствует появлению нежности, – как фехтовальщик, выпадом на выпад, ответил я.

Мы говорили недолго, наконец она сказала:

– Девочку удочерила пара из Канады…

Когда она произнесла эту фразу, меня будто финкой полоснули по глазам. И я долго не мог понять смысла этих простых слов, как будто кровь заливала глаза.

– Как эти люди нашли ее?

– Это украинцы, мои хорошие знакомые, очень толковая и перспективная семья… Он продвинутый айтишник, она замечательный лингвист. Бог их обделил детьми, но, поверь, девочке будет лучше с ними. Получит хорошее образование, будет жить достойно, не то, что тут. Они уехали в Канаду три года назад, получив гринкард…

По мере того как она говорила, маленький родной человечек, существующий где-то в окрестностях бытия, – все, чем я жил последние месяцы, – стал медленно и неумолимо удаляться куда-то в бездонные глубины космической Вселенной, превращаясь в далекую, недостижимую точку. Чей-то суровый голос произнес мне в самое ухо: «Ты больше никогда не увидишь своего ребенка – ты просто ему не нужен». Ощутив неимоверную слабость в теле, холод в конечностях, я отвернулся, раздавленный своей беспомощностью и осознанием убогости собственного существования.

После этой встречи мной овладела беспредельная апатия – все потеряло смысл. На меня опустились сумерки, и я жил по инерции. Я даже не пытался звонить Тамаре или связаться с кем-нибудь из людей, которых знал прежде. «Так надо, – убеждал я себя, все чаще обращаясь к бутылке для анестезии парализованного сознания. – Ты это заслужил. Каждый получает то, что посеет». Существование стало еще хуже, чем в заключении. Тут, у Свирида, я размяк, стал себе ненавистен.

Возникли беспорядочные связи с женщинами без имен. Раз в неделю я напивался до скотского состояния. Телевизор включать я перестал: и без телеэкрана все, что видели мои глаза, было кое-как упакованным бредом и словоблудием. Удивительно, что в таком состоянии я сохранил уровень профессионального бойца и один раз даже отличился во время возникшей в ходе встречи перепалки. Действуя машинально, со свойственной мне агрессивностью и отрешенным бесстрашием, я одним наскоком сбил с ног бизнесмена, решившего разобраться со Свиридом с помощью пневматического пистолета. Вряд ли нервный предприниматель, на чей бизнес пожелали наложить лапу бандиты, смог бы убить человека. Но моя предупредительность и настороженность были оценены хозяином, а к бесполезным сбережениям добавилась премия в пять тысяч зеленых. Знал бы Свирид, что я был одинаково опасен для всех окружающих, как заряженный автомат, снятый с предохранителя».

3

Кирилл испытал чувство стыда – Шура так раскрылся перед ним, даже свой сокровенный дневник выложил на стол – наверняка для него же. А он до сих пор избегал делиться интимными подробностями своей жизни. Теперь Лантаров видел другой образ Шуры, словно наступило долгожданное прояснение. Но вместе с тем Лантаров снова и снова задавался мыслью о человеческой природе: «Неужели, несмотря ни на что, все мы, люди, так одинаковы и предсказуемы? Неужели мы способны быть одновременно и порочными, и греховными, болтаясь между возвышенным и низменным? К возвышенному мы едва дотягиваемся, с низменным бороться попросту нет сил». Шура наконец обрел человеческие черты, предстал уязвимым и подверженным слабостям.

– Думаешь, я смогу сегодня пойти? – спрашивал Лантаров после обеда, преданно заглядывая в глаза Шуре.

– Конечно, сможешь. Ты давно готов, просто твоя психика тормозит. Ты боишься расчехлить сознание. Сейчас только вера определяет момент, когда ты пойдешь без костылей. – Шура сказал эти слова настолько убежденно, что Лантаров не выдержал, схватил костыли и завопил:

– Пойдем! Я тоже верю, что смогу!

Он, боясь собственных слов, зарделся и дрожал всем телом.

Даже пес застыл, с любопытством глядя на людей. Лантаров в ответ на знак Шуры послушно отбросил костыли. «Пусть лучше я грохнусь, но сегодня я должен испытать себя до конца», – думал он, в отчаянии глядя на негнущиеся ноги.

– Давай, давай, – шептал ему Шура, вкладывая всю свою энергию в реализацию задуманного дела. Казалось, для него этот шаг значил не меньше, чем для самого больного.

Лантаров сосредоточился и, почти ничего не чувствуя, сделал шаг. Он зачем-то сконцентрировал взгляд на макушках сосен, ему казалось, что так будет легче. Пот выступил у него на лбу от нечеловеческого напряжения, а в глазах неожиданно появились слезы беспричинной радости.

– Я теперь, как в детском фильме про Синдбада-морехода! Там так циклоп ходил!

– Ничего, это – временно, – шепнул ему на ухо Шура и вдруг крикнул: – Кирилл, ты пошел! Скоро будешь бегать!

Лантаров улыбался, он почти ничего не слышал и не видел кроме границы леса, до которого была добрая сотня метров. Там была его цель – первый участок, который предстояло преодолеть.

– Теперь – без моей руки. Все получится! Я – рядом.

Шура выпустил его руку из своей горячей ладони и мгновенно больной почувствовал, как он одинок. Не сейчас, а в принципе, ибо ему стало понятно, что свои главные шаги человек все равно должен сделать самостоятельно. Так же как родиться и умереть. Помощь тут невозможна! И он по инерции сделал шаг самостоятельно, затем еще один, но потом испугался и остановился. Он так тяжело дышал, как будто только что совершил кросс по пересеченной местности в несколько километров.

– Шура! – крикнул он в отчаянии. – Поддержи меня, я больше не могу!

– Нет, еще пару шагов! – суровым командирским тоном приказал тот.

– Пожалуйста… – Лантаров уже не стесняясь, по-детски плакал.

– Так, я сказал! – гневно и грозно кричал ему Шура. – Еще два шага! Вспомни, что ты должен терпеть!

И Лантаров, ковыляя, как раненый боец на поле боя, сделал еще два шага по направлению к лесу. Затем еще два. И еще два. Шура поражал суровостью высеченного острыми углами лица, развернутыми плечами и коротко остриженной, будто у бойца, высоко поднятой головой. И когда вконец обессиленный парень стал валиться, легко подхватил его под руки.

– Молодец! Чувствуешь, как ты мужаешь и растешь?

Лантаров не ответил, он часто и прерывисто дышал, а лицо было мокро от пота и слез. Странно, но почему-то именно теперь он почувствовал себя совсем другим человеком.

– Шура, а знаешь что…

– Что?

– Я бы сейчас выпил. – Дыхание его стало успокаиваться. – Не просто выпил, но напился бы вдрызг.

– Понимаю, – вдруг тепло кивнул Шура. – И я бы тоже. Но, к счастью, у нас в доме нет спиртного.

Лантаров вздохнул. «Интересно, знает ли он, что я читал его дневник?»

Шура подал своему ученику костыли.

– Ты сегодня хорошо потрудился. Если будешь так стараться каждый день, через месяц будешь бегать.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Кирилл, ты уже сделал главный шаг – сумел изменить отношение к боли и страданию. Теперь способность противостоять им и твоя вера в себя будут прибывать.

– Тебе не надоело возиться со мной? – Молодой человек незаметно вытер глаза.

– Что ты сейчас чувствуешь? – вместо ответа спросил отшельник.

Лантаров, опершись на костыли, задумался.

– Наверное, прощаюсь с прошлым, выбираюсь из него, как змея из старой чешуи…

– Занятно. Каждый старается выбраться из своего прошлого. Я, к примеру, когда-то жаждал достижений, признания и славы. Хотел стать выдающимся военачальником, представлял себя маршалом и полководцем. А порой – знаменитым диверсантом, как Отто Скорцени. А потом понял, что жажду одного-единственного – завоевать одобрение матери и жены, которые сошли в могилу из-за меня. Как бы оправдаться перед их душой. И еще перед одним человеком…

Шура говорил медленно, чеканя слова, точно самому себе. Он глядел куда-то вдаль, и создавалось впечатление, что хочет заглянуть за лес. Он насупился, на лицо его набежала тень тягостных воспоминаний.

– Наше, Кирилл, взаимодействие нужно нам обоим. Это вовсе не терапия, а настоящее партнерство. Это равноценная игра, которая делает сильнее участников. Ты мне так же нужен, как и я тебе. Чтобы лучше понять себя. Чтобы перейти на новый уровень – от неправильного хода жизни, от дурных привычек до более продуктивной версии жизни. А именно – служения.

Шура стал очень серьезным и даже несколько озабоченным. Со стороны леса донеслось громкое карканье ворон – птицы оживленно и эмоционально переговаривались. И Лантарову казалось, будто они нагло судачат о людях.

– Как думаешь, что тебя поставило на ноги? – ни с того ни с сего спросил Шура.

– Твои… упражнения…? – несмело высказал предположение Лантаров.

Шура раскатисто рассмеялся.

– Образ жизни, Кирилл. Который и убивает людей, и калечит, и исцеляет. Образ жизни меняет сознание, мышление… А упражнения – только его часть, причем далеко не самая главная.

С этого дня двое мужчин стали ближе друг другу. Целый вечер Лантаров рассказывал хозяину лесного дома о своей жизни в городе, о прежних устремлениях, об отношениях с женщинами. Кот, распушив хвост, мурлыкал, растянувшись у него на коленях. Шура слушал с интересом, лишь иногда задавая вопросы.

– Слушай, так много секса и так мало толку, – вырвалось у него, когда Лантаров откровенно поведал о похождениях.

– Тогда мне так не казалось… – попробовал защищаться Лантаров.

– А что было главным? Из того, что запомнилось?

– Ну, сам секс-то и был главным. Он и запомнился. Необычностью.

– Возможно, – не стал спорить Шура. – Но мне кажется, что секс – только один срез отношений, и без тепла, эмоционального и энергетического обмена, важного слова, каких-то совместно преодоленных трудностей и совместных побед он мало что значит. Тут все индивидуально. Для меня очевидно только одно – ничто, в том числе, и секс, не должен заслонять главного.

Лантаров пожал плечами. «Да, тут все индивидуально, ведь и ты сам писал в своем дневнике о беспорядочных связях», – он даже хотел намекнуть на это, но подумал: «Еще не время».

– А что – главное?

– Главным может быть все что угодно. Грустно родиться человеком, а умереть растением. Хотя многие люди живут именно так, не задумываясь и не беспокоясь.

Сказанное Шурой немного задело Лантарова, потому что за безличной формой он угадывал намек на его жизнь. Но он поймал себя на мысли, что уже давно не обижается на Шуру.

4

Каждый день после занятий дыханием и выполнения нескольких физических упражнений с Шурой Лантаров с мужественным видом отправлялся на сеанс, как он говорил, самоистязания. На пятый день он, опираясь на палочку, достиг наконец заветной черты – границы леса. Опершись спиной о шершавый ствол громадного дуба, он сказал себе, что это самый счастливый день с того момента, как он попал в аварию… Тяжело дыша, он отдыхал не меньше четверти часа. Протоптанная людьми дорожка с множеством неровностей изнуряла его больше, чем путь небезызвестного Фидиппида от Марафона до Афин. Но теперь, закусив губу, он все-таки двигался, и каждый новый день радовал его достижениями. Прежде чем отправиться в обратный путь, Лантаров, невольно любуясь, разглядывал причудливые формы деревьев и с наслаждением вдыхал смолистый, насыщенный влагой и запахами леса воздух. Больше всего его удивлял изогнутый, совсем голый и сухой от старости ствол сосны. Дерево было ветхое, все в черных шрамах времени. Казалось, сосна вот-вот рухнет, но по неясным причинам не падала. На стволе ее невозмутимо и сосредоточенно, совершенно не обращая внимания на человека, уже несколько дней подряд трудился маленький упорный дятел. Лантаров не видел пернатого, но каждый раз мерный, с неослабевающей силой стук маленького клюва о ствол вдохновлял его, наполнял энергией и решимостью бороться.

Дотащившись до дома и плеснув себе холодной колодезной воды в лицо, Лантаров брался за чтение тетради. С некоторых пор она все больше значила для него.

«Событие, перевернувшее мою жизнь, случилось через пять с половиной лет после моего освобождения. Они пролетели как-то стремительно и неприметно. Пустые, серые, бессмысленные годы. Нет, пару раз я намеревался организовать свою жизнь как-нибудь по-другому, вырваться из замкнутого круга полукриминальной среды. Но моя специальность позволяла разве что открыть школу киллеров. И я тешил себя иллюзией, что заработаю у Свирида денег на покупку какого-нибудь домика в деревне, где буду тихо философствовать подобно Диогену, когда вся эта возня мне окончательно опостылеет. Свирид отнесся к этой идее снисходительно, как к шутке.

Незаметно я приближался к сорокалетию. Я не стал героем, ничего не достиг, у меня не было семьи, друзей, сколько-нибудь серьезного занятия. Чувство вины и неудовлетворенности накапливалось во мне, как в забившейся канализации, и в сорок лет я собирался заняться весьма неблагодарным делом – саморазоблачением.

Провидение меня опередило. С некоторых пор у меня отчего-то пропал аппетит, я перестал чувствовать телесную радость от употребления пищи, хотя и раньше не был гурманом. Я вообще жил по инерции, а тут еще живот мой стало как-то странно распирать, как будто я наглотался придорожной пыли или чрезвычайно плотного воздуха, раздувающего меня изнутри. Апатия и вялость дополнились странной слабостью тела. Однажды Свирид во время занятий как-то пристально взглянул на меня и заметил, что я сильно похудел. Через несколько дней я тайком взвесился, чего не делал, кажется, с училищных времен. И точно, я потерял где-то шесть или семь килограмм.

Я вдруг отметил непривычное, досадное чувство тяжести в верхней части живота, а однажды после преувеличенно внимательного наблюдения за собой неожиданно вырвал все съеденное накануне.

Не знаю, сколько бы я еще держался, списывая изменение своего состояния на всякие побочные события, если бы не появилась боль. Сначала тупая, будто кто-то приставил к верхней части живота молоток и осторожно давит им, пытаясь прижать внутренности к позвоночнику. Затем более сильная, отдающаяся в поясницу резкими толчками после каждого обеда или ужина. Наконец я сдался и рассказал обо всем Свириду. Через два дня меня осматривал вежливый профессор в очках с золотой оправой. Едва начав прощупывать живот, он обнаружил во мне опухоль. Наверное, Свирид забил тревогу: в течение следующей недели меня приняли еще четыре врача разных больниц. Каждый был знаменит, имел безупречную репутацию, феноменальное чутье и честолюбие. Коварные определения сбивали меня с толку, напряжение мое росло вместе с замешательством.

Я ждал всяких нехороших слов, но когда Свирид со спокойным лицом и ласково, почти сострадательно блестя глазами, заявил, что все, как один, подозревают рак желудка, предположительно третьей, но, не исключено, четвертой степени, у меня потемнело в глазах. Возникло гипнотическое ощущение внезапной невесомости, словно я улетаю куда-то вдаль, в черное космическое небо, в небытие.

Едва ли я понимал, что мне говорит Свирид. Лишь когда он коснулся моего плеча, я очнулся. Он спрашивал, сколько у меня скопилось денег. Машинально я ответил: чуть побольше тридцатника зелеными. Свирид вышел и через полминуты вернулся с аккуратной пачкой в руках. Еще двадцать тысяч долларов должны были стать хорошим довеском. Он убежденно сказал мне: надо срочно ехать в Израиль и делать операцию – так советовали трое из пятерых мастодонтов отечественной медицины. Свирид сказал так, будто вопрос уже фактически решен. Я не возражал и не сопротивлялся – вялость и чудовищная пустота окутали меня всего, и я все еще находился в прострации.

Несколько часов я неподвижно сидел в тишине, не в силах что-либо предпринять. Сначала меня душили простые, извечные вопросы: «Почему я? За что мне это? Что же мне дальше делать? Господи, сколько мне осталось жить?» Я вдруг понял, что не хочу умирать. Что мне жаль себя, надломленного жизнью, много повидавшего, но все еще дышащего.

Меня охватила лихорадка деятельности. Как жалкий скоморох, я метался по большому дому и не знал, что предпринять. Наконец я добрался до компьютера, стал вытаскивать из интернета и читать все, что было связано с надвигающимся на меня испытанием. Я читал и шалел от разного рода статистики – каждая цифра била мне голову ударами бейсбольной биты. Я быстро выяснил, что рак желудка уверенно держится на четвертой строчке злокачественных опухолей и что в прошлом году приговор подписали почти миллиону жителей на планете. Чаще всего эту опухоль обнаруживают как раз на поздних стадиях, когда пятилетняя выживаемость составляет лишь пятнадцать процентов. Но если человек сумел продержаться в этом мире первые пять лет, то дальнейшие шансы дышать составят для него не больше десяти процентов. В одурении я начал подсчитывать, сколько лет я смогу прожить вообще – в лучшем случае. Мне мерещилось, каким я буду немощным и ватным после операции, как после химиотерапии меня будет рвать, станут выпадать волосы и я буду падать от слабости. В отчаянии я бросился на диван, уткнулся в его бездушную, кожаную обшивку и зарыдал.

Затем я опять вернулся к компьютеру. Почти всю ночь, объятый угаром бессонницы, я считал и считал свои шансы выжить. Но беда была в том, что я понятия не имел, какая у меня стадия – Свирид утаил от меня эту информацию. Я пришел к убийственному для себя выводу: если бы он знал, что у меня третья, а не четвертая стадия, то непременно сообщил бы. Мне хотелось кричать. Я бросился вон из дома, вбежал в зал и стал неистово колотить грушу, сбивая руки в кровь, пока, обессиленный, не повалился на пол.

Под утро я сделал еще одну попытку успокоить себя – старым проверенным способом. В баре было вдоволь всего – от первоклассного виски до приторного мартини. Я решительно предпочел водку. Налил себе большой двухсотграммовый стакан до краев. Посмотрел на него немигающим взглядом. И рванул его, как рычаги боевой машины десантной, когда надо было брать двадцатиградусный склон в изнывающем от пекла Афганистане. Но как только рот обожгло жидкостью, я брызнул ею на пол – организм не принимал водки. Мне нужно было что-то делать, чтобы не сойти с ума. Нет, я прекрасно знал, что единственным способом лечения является хирургическая операция – об этом твердила каждая вторая строка в интернете, – но я просто хотел продержаться несколько дней. До приезда Свирида».

5

Лантаров взглянул на часы, времени было еще предостаточно. Он задумался: почему мы счастливы каждый своим, но плачем всегда об одном и том же?

Он долго смотрел на сосны в проеме окна и думал, что человечество, как лес. Лес никогда не умирает, хотя с треском и стоном валятся, гибнут отдельные деревья. Он опять вернулся к тетради.

«Катюжанка – маленькая глухая деревенька километрах в пятидесяти от Киева. Сам не знаю, как я там оказался – видно, меня вела рука Провидения. Той первой, безумной ночью я отыскал в интернете, будто отец Афанасий, священник местного прихода, исцеляет от всяких мыслимых недугов, зависимостей и депрессий. Никаких иллюзий относительно своей веры я не строил, ведь и в колонии и после у меня была возможность заглянуть в церковь. Помню, я криво и зло шутил над набожными арестантами. Теперь же я искал любую зацепку, способную удержать меня в этом мире. Я словно держался за скалу на шквальном ветре, который вот-вот сорвет меня в пропасть. Какая-то неведомая мне, неодолимая сила потянула меня туда. Время вдруг потекло необычайно быстро. У меня появилось ощущение, что я постоянно вижу перед собой большие песочные часы, ведущие обратный отсчет. Я знал, что это утекают мои дни.

Посмотрев на карту, я очень быстро собрал спортивную сумку. Завернул в газеты всю свою наличность и прихватил документы – Свирид сказал, чтобы я был готов в любой момент перевести деньги за будущую операцию и заказать билет в Израиль. Из гаража я вывел «ниву» – надежную железную лошадку, которой я и еще пара охранников пользовались, когда Свирид отправлялся на рыбалку.

Бесцельно поколесив по разбитым сельским улочкам, я приметил долговязого старика в истрепанной фуфайке. Он, казалось, брел наугад, то и дело спотыкаясь.

– А что отец Афанасий где-то здесь обитает? – спросил я, приостановившись и опустив стекло. Ужасная от морщин, похмельная физиономия растянулась в улыбке – во рту отсутствовала добрая половина зубов.

– А як же, там, – он махнул рукой, – побачыш багато людей – туды.

И он побрел дальше, не обращая на меня внимания. «Да, – подумал я, – вот так можно до ста лет бухать, и ничто тебя не проймет. А тут…»

Я двинулся дальше. В самом деле, внушительное количество разных машин и несколько автобусов возвестили мне, что я приехал именно туда, куда собирался. Зрелище изумило меня. Дорогие иномарки с блестящими ручками и старенькие, прогнившие «Жигули», еще помнившие Брежнева, скучились вместе.

Пристроив машину на обочине, я, чуть помедлив в нерешительности, двинулся к толпе народа. Я не знал, к кому обратиться, но какая-то женщина в платке сама указала мне дорогу к очереди. Там, один за другим, переминаясь с ноги на ногу, молчаливо стояло человек триста. Одни в обветшалой, потертой, примятой одежде. Другие, напротив, в темных дорогих костюмах и платьях или юбках – от них пахло дорогой парфюмерией, и они особенно заботились, чтобы не испачкать обувь. Мне бросилось в глаза, что бедные были более приветливы и общительны, некоторые даже кротко улыбались. Состоятельные граждане стояли, сжимая модные барсетки и сумочки, угрюмо, со скорбными лицами, как на похоронной процессии, и лишь изредка переговаривались между собой.

В какой-то момент из толпы вывели какого-то парня лет двадцати пяти с закатившимися глазами. Двое провожатых потащили его к скамеечке и аккуратно уложили.

– Наркоман, ломка у него… – послышался шепот.

– Да просто плохо человеку, в намоленное место пришел, – скороговоркой вмешалась пышная женщина с добрым широким лицом. – Так всегда бывает: как грешник к Божьему дому приближается, душу его трясет.

Женщина возвела глаза к небу, а другая, стоявшая рядом, стала рассказывать, как отец Афанасий излечил жену богатея от бесплодия, и он в знак благодарности решил построить новый храм.

Я невольно покосился на церквушку – она больше напоминала сарайчик с торжественно водруженным крестом на крыше. Без креста сооружение можно было принять за хлев. Мне стало понятно, почему люди стоят в очереди – сельский храм попросту не мог вместить всех желающих.

Вдруг, откуда-то сверху, будто с небес, донесся громогласный голос отца Афанасия:

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Я почувствовал, как волосы встают дыбом от этого голоса. Ладони стали влажными, и в тот момент я более, чем когда-либо, ощутил себя существом земным, ограниченным во времени, пространстве и отведенных мне возможностях. Когда через некоторое время я вошел в избу, меня поразил его сосредоточенный, очень спокойный и добрый, проницательный, как у провидца, взгляд. Я поежился – мне казалось, он видит меня насквозь и понимает все, что со мной происходит. Худой и осанистый, как жердь, он стоял в своей серой рясе и почему-то открытых сандалиях на босу ногу. Я обратил внимание на его руки – высохшие, жилистые руки утомленного человека, труженика. Он почти непрерывно шептал свою таинственную молитву, и вместе с нею колыхалась его седая борода. Незамысловатое убранство, острый запах ладана, простая речь.

– Что тебя беспокоит? – обратился он ко мне мягким голосом.

– У меня – рак, – прошептал я, пугаясь собственного изменившегося голоса, и затем под действием непреодолимой силы встал на колени и склонился.

Я почувствовал его руки на своем челе – он снова и снова повторял слова молитвы. От его рук исходили спокойствие и уверенность – то, чего мне больше всего не хватало в этот момент. Затем я почувствовал знак встать и приподнялся так тяжело, как будто на спине у меня был большой мешок.

– Исцелите меня… – я просил жалобно, как ребенок.

Глаза его оставались ласковыми, проникновенными.

– Не я исцеляю, но Господь чудеса творит! – ответил он убежденно, но как-то по-монашески смиренно, без превосходства. И вдруг страстно добавил: – Ты должен понять, зачем тебе жить, должен выговориться перед собой.

После этих слов он легко тронул меня за плечо – так неофициально, интимно, с безграничной любовью может коснуться близкий друг, старший брат или отец. Какие-то силы всколыхнулись во мне, и у меня мелькнула неуместная мысль: насколько этот человек близок к каждому пришельцу и насколько неприступными, отдаленными, отстраненными оставались смотревшие меня медики!

– Забавный батюшка, да?

На меня лукаво щурились глаза коротышки с большим носом. Его расплывшиеся глаза и слегка подпухшее лицо не внушали доверия.

– Наверное, – проворчал я нехотя в ответ и поморщился. Я решительно собирался двинуться своей дорогой, все еще находясь под впечатлением слов отца Афанасия, не понимая, как можно такого светлого человека назвать «забавным».

– Угадываю офицера, – не отставал малый. Я пригляделся к нему. Что-то в нем было задорно-эмоциональное, такое, что заставляет, как в юношеском возрасте, совершать необдуманные поступки. – Разрешите представиться: майор Острожский Владимир Андреевич. Или попросту Володя.

Его руку не пожать было просто невозможно. Я хотел спросить его, как он вычислил во мне бывшего офицера, но он уже вовсю насел на меня.

Через минуту выяснилось, что он – вертолетчик, служил в Афганистане штурманом, а в двадцать семь лет добровольно ушел на пенсию, чтобы заняться бизнесом. Тут же невозмутимо признался, что мать «уломала» его закодироваться.

Комично было то, что я его ни о чем не расспрашивал.

– Так он же предупредил, что накладывает крест православный. При чем тут кодирование? – не выдержал я.

– Да какая разница? – он невозмутимо отмахнулся. – Это действует на людей со слабой психикой. Кто Афган прошел, кто видел кровь и смерть, тому все эти слова нипочем.

Я раздраженно покачал головой. Мне хотелось сказать, что я тоже прошел Афган, видел кровь и смерть, и меня тронули слова священника.

– Да вы не обращайте на него внимания, это так из него бесы выходят. – К нам подошла женщина неопределенного возраста в платке, мать этого возмутителя спокойствия, как он сам мне сообщил. – После Афганистана с ним неладное творится. Только и осталась надежда на Бога.

Она взглянула на сына с болью.

У меня не было никакого желания продолжать разговор, и я поторопился к машине. Возможно, через минуту я уже забыл бы об этом эпизоде, если бы, проезжая мимо автобусной остановки, не увидел снова мать и сына. Она сидела на лавочке задумчиво и показалась мне какой-то одухотворенной. Я вспомнил о своей матери, погибшей из-за меня, паскудного сынка, и перевел взгляд на зарвавшегося вертолетчика. В своих потертых джинсах и мятой футболке он был абсолютно не похож на майора, пусть даже и бывшего. Босяк, да и только! В другое время я бы даже не обратил внимания на такую картинку, но отныне я стал жить каждую минуту с ощущением, что это – одна из последних. У меня защемило сердце.

– Садитесь, подвезу до Киева, – предложил я им, выглядывая в открытое окно.

В ответ Володя зло махнул рукой.

– Да мы не в Киев, мы – на Бучу, – ответила женщина просто, извинительно улыбнулась, обнажив ряд ровных зубов, и я с удивлением заметил, что передо мною – еще довольно миловидная женщина со следами былой красоты.

– Садитесь, – настаивал я. – На Бучу – так на Бучу, мне с этой стороны даже лучше будет в Киев въезжать.

– А вы сами-то верите в чудеса этого батюшки? – спросил я больше для поддержания разговора.

– Чудеса потому и случаются, что в них верят, – рассудительно ответила женщина. Подумав, она добавила: – То, что он Богом призван, не вызывает сомнения. Местные жители рассказывают, будто он только в сорок лет попал в Киево-Печерскую лавру, стал послушником и несколько лет писал иконы.

– Бред! – безапелляционно заявил Володя, который оказался на редкость отходчивым. – Вот я не верю, и ничто со мной не произойдет. Гром небесный не грянет! И пить я не перестану! Стану я себя радости такой лишать, как же…

– Просто у тебя, Володя, это от бесов…

Меня поразило то, о чем сообщила женщина. «Как, – подумал я с воодушевлением. – В сорок лет он, выходит, был еще никем, только-только стал определяться со своей судьбой. А теперь он чуть ли не святой человек! А мне вот-вот сорок, и дни мои уже сочтены… Но, может, у меня тоже будет иное начало?»

– А сколько времени он тут, в приходе?

– Да, говорят, несколько лет всего. А люди едут и едут. Потому что верят. И его слова многих исцеляют.

– Сейчас ему, выходит, лет сорок пять? Не больше?

– Выходит, что так.

Мне хотелось больше поговорить с этой женщиной, я почувствовал в ней необычную скрытую силу.

– Вот вы говорите: чудеса потому и случаются, что в них верят. И что, по-вашему, отец Афанасий может и рак исцелить?

– Думаю, может, – просто ответила она, – но только если больной будет свято верить. Но я, правда, думаю, больному, кроме непреклонной веры, еще надо трудиться. Ведь у нас часто люди просто ждут чуда, но не соблюдают элементарных правил, продолжая жить, как раньше говорили, супротив природы. Тут, по-моему, и молитва будет бессильна. Поскольку будет уравновешиваться злом.

– Злом, которое человеку делают? – уточнил я.

Она дружелюбно засмеялась в ответ на мою незадачливость.

– Да нет же! Злом, которое человек сам себе делает и от которого не желает освобождаться.

– А вы знаете – как?

– Знаю. – Она сказала это просто и уверенно, поправив волосы рукой. – Нужно поменять образ жизни. Начать мыслить по-другому и по-другому взаимодействовать с природой.

– Гм… – То, что говорила женщина, меня захватывало, но я не знал, как дальше зацепиться за ее слова. Повернувшись, я мельком заметил, что ее сын со скучающим видом смотрит в окно – наверное, он уже не раз слышал это. – Но как? Как именно?

– Вы спрашиваете меня из любопытства? Или это как-то лично вас касается?

Я смешался. Мне было трудно и противоестественно произносить этот ужасный приговор. Но я произнес его. И о намерении ехать в Израиль на операцию. При этих словах Володя присвистнул, а когда я обернулся к женщине, она строго посмотрела на меня.

– Рак – это не приговор, с ним можно бороться… И есть немало успешных примеров. – Ее голос зазвучал по-особому выразительно, резонируя в моих чутких ушах новым мотивом. Я насторожился и сгруппировался, будто готовился к прыжку с парашютом.

– Я понимаю, статистика и все такое. Я сегодня ночью начитался о процентах выживания – они не очень-то обнадеживают.

Машина подпрыгнула на дороге, наехав на выбоину, – я слишком невнимательно следил за дорогой.

– Никогда больше не читайте эти глупости! – с жаром воскликнула она. – Вредная информация порождает испорченные мысли. А они, в свою очередь, отравляют существование и убивают.

– А что тогда читать?

– Да хотя бы о людях, преодолевших болезнь. Это придает сил и стимулирует веру.

– Я бы, наверное, почитал, да нет у меня ничего такого…

– Думаю, вы просто не искали. – Меня опять резанула ее убежденность.

В ее словах не было укора, просто печальная констатация факта. Но меня ее слова разозлили.

– Это вы верно подметили, – зло откликнулся я и продолжил с оттенком отчаяния: – Но что-то же мне теперь нужно делать!

– Не обижайтесь, – извинительно продолжила женщина. – Меня всегда удивляла в людях их фатальная готовность платить бешеные деньги за сомнительную операцию, противоречивые процедуры и лекарства. Надо просто перейти на правильное взаимодействие с природой.

– А кто знает, как правильно взаимодействовать? Вы вот правильно взаимодействуете с природой? – с вызовом спросил я.

– Да, щас она понарассказывает – это ее конек, – процедил сквозь зубы с заднего сиденья Володя.

– Да помолчи ты… – шикнул я на него и мягко добавил: – Пожалуйста, мне это очень нужно…

Женщина же не обратила на сынка внимания, видно, давно привыкла к его выходкам.

– У меня было заболевание, очень схожее с вашим. И я именно таким образом излечилась.

Тут я неожиданно для себя самого резко нажал на педаль тормоза. Может, это знак Всевышнего? Машина остановилась. Пассажиров качнуло вперед так сильно, что они вцепились руками в передние кресла.

– Что случилось? – раздраженно крикнул мне в ухо Володя. Его мать смотрела на меня расширившимися от удивления глазами.

– Шутите?! – крикнул я женщине, задыхаясь.

– Нисколько. – Она уже оправилась. – Мне пришлось изменить всю жизнь.

– Я вас очень прошу! – взмолился я. – Пересядьте на переднее сиденье и расскажите мне об этом!

Она посмотрела на меня настороженно, но все же пересела, а я для начала осведомился об ее имени.

– Александра Евсеевна, – с кроткой улыбкой ответила она.

– Ого! – воскликнул я не без удовольствия. – Меня тоже Шурой зовут. А можно я вас буду только по отчеству – Евсеевной?

– Можно. – Лучистые морщинки заиграли у глаз на короткий миг.

Я без обиняков стал ее расспрашивать.

– Правильно ли я вас понял, что вы излечились без операции?

– Совершенно верно, – отозвалась она и стала рассказывать. Я видел, как майор, оставленный без внимания, чтобы не закиснуть от скуки, вытащил мобильный телефон и стал забавляться игрой. – Я врач по образованию, работала в одной из ведущих клиник столицы. Впрочем, сегодня все клиники очень похожи одна на другую. Мы жили в престижном районе Киева, где муж-генерал получил квартиру. А когда со мной это случилось, я в какой-то степени была информационно подкована. Муж к тому времени уже умер – тоже от онкологического заболевания. У меня были знания о том, что предлагает официальная медицина.

– Вы не доверяли своим коллегам?

Я видел, как ее руки сжали дамскую сумочку на коленях – ей, вероятно, неприятно было высказываться на эту тему.

– Не в этом дело. На счету нашей клиники много тысяч успешных операций, среди которых есть и сверхсложные. Но к тому времени я уже знала, что приблизительно каждый четвертый пациент становится жертвой медицинского вмешательства в его организм. Кроме того, во мне сформировалась уверенность – в каждом из нас сидит собственный целитель.

– Ну да! – раздался воинственный голос с заднего сиденья. – Россказни о ритме жизни и все остальное – де-ма-го-гия! Я вот в любом ритме живу, и все мне нипочем. Потому что мне все это – до фени!

Женщина не стала ничего говорить, только многозначительно взглянула на меня. Мол, видишь, какой груз еще на моих плечах…

В этот момент мы въехали в Бучу.

– Евсеевна, а куда вы, собственно, путь держите?

– Да это довольно далеко. Есть такое село в Макаровском районе – Кодра.

– Так и едем в Кодру! – возвестил я решительно. – Я ведь никуда не спешу.

– С условием! – вклинился в разговор Володя. – Покупаете мне литрушку пива.

– Никакого пива! – взволнованно запротестовала мать. – Ты же через отца Афанасия прошел! Ты знаешь, что с тобой будет? Скрючит так, что до вечера не доживешь! Слышал, что тебе батюшка сказал?

– А я тебе говорю – все это ерунда! Тем более, когда он молился, я пальцы скрестил. – После этого сногсшибательного признания он с хулиганским видом сунул руку со скрещенными пальцами между мной и Евсеевной – показать, как именно он это сделал. Я мельком взглянул на него. Пожалуй, нет печальнее зрелища, чем опустившийся офицер.

– До Макарова я дорогу знаю, а дальше покажете, хорошо? – Я решил переключить внимание на другую тему.

– Короче, – заявил Володя, – держи на Макаров с этой стороны, через Бородянку. Я покажу короткий путь – штурман все-таки.

– Годится. – Я повернул на ковельскую трассу.

– Но пива все равно нальете, – уточнил упрямый майор.

– Володя, ты обещал мне! – женщина пробовала быть строгой и непреклонной. – Ты клялся могилой отца…

– Ну клялся, клялся, – нехотя согласился бывший офицер. Откинувшись и отвернувшись, он сердито пробурчал: – Ладно, проехали. Черт с вами и вашим пивом.

– Так что, Евсеевна, мы остановились на…

– …на том, – резво подхватила она, – что существуют другие источники исцеления. Но мне лично импонировала древняя восточная система. Это священные философские тексты веданты, наука исцеления аюрведа и йога.

Меня стало распирать от предчувствия познания чего-то нового, сакрального. «Может быть, – подумал я, – эта женщина знает секрет, и я спасусь?» Интуиция всегда ждет чуда. Это скрашивает реальность.

– В чем все-таки глобальное отличие того, о чем вы говорите, от предложения врачей? Пусть и за большие деньги, но они сулят успешную операцию и безукоризненный уход.

Женщина на минуту призадумалась:

– Медицина нашего века – это откровенное насилие над телом: больной орган наказывается удалением. Но если болен весь организм, то можно ли его вылечить отсечением части?! Мудрецы – и на Востоке, и на Западе – рассматривают болезнь как отчаянный вопль организма провести немедленную чистку. Иисус также был великим целителем и предупреждал учеников о необходимости чистить и убирать Храм Духа – то есть тело.

– Именно так вы излечились?

– Да. В двух словах этого не рассказать. Я была в то время подающим надежды врачом, кандидатом наук, человеком, вовлеченным в активную социальную жизнь. Но в один день я отказалась от всего. Я разбиралась и занималась в равной степени со своим разумом и телом. Разум – это организация мышления. Тело – это правильное питание, расслабление и очищение.