Чистилище. Книга 2. Тысяча звуков тишины (Sattva) Бадрак Валентин
Я начал терять терпение. Все эти слова казались правильными, но не более правильными, чем заявления медиков. Я не мог уловить тонкостей.
– Но как именно вы применяли эти знания?
– Мы оставили большой город. Я отказалась от синтетической пищи, научилась очищаться. Стала применять физические упражнения несколько иного толка – расслабление и воздействие на тонкие тела.
Чем дальше мы продвигались, тем пустыннее становилась дорога. Казалось, мы двигались к окраине мира.
– Но как же вы тут живете? Ведь надо же чем-то заниматься в жизни, чтобы не зачахнуть, не заскучать?
– О, дел тут сколько угодно! Я занялась цветами и пчелами – тем, о чем давно мы мечтали с мужем, но до чего руки не дошли. Четвертый год мы тут живем, и я бы чувствовала себя совершенно счастливой…
– Так, я не понял! – раздался рык сзади. – Это что, камень в мой огород?
Она вздохнула и промолчала.
Мы подъехали к довольно просторному дому, окруженному невысоким забором и большой разлапистой елью перед ним. Я заметил в глубине плодовые деревья и орех с сочными листьями. И сразу вспомнил, как говорил Свириду: «Вот куплю домик у леса, тогда не поминайте лихом». Мне тут понравилось. Но удар тупой боли в животе тут же вернул меня к действительности – все мгновенно прояснилось. Меня ждал Израиль. Я поежился и быстро попрощался с новыми знакомыми.
Обратный путь к дому Свирида я преодолел механически. Я пытался размышлять о том, что сказала мне эта женщина, но выходило мало толку. Хирургия и химиотерапия были реальностью. Рассказ Евсеевны казался фантастической повестью, мало похожей на реальность. Если она такая умная, то что ей мешало вылечить своего сына от алкоголизма? Что-то не клеилось в этой истории. Но одна фраза въелась в мое сознание. «Чтобы спасти тело, мы его разрушаем, забираем его заболевшую часть. И каждый четвертый – жертва такого наказания собственного тела». Мне вдруг стало совершенно ясно, что после операции я уже никогда не буду таким, как прежде, никогда не сумею выполнить сложное физическое упражнение. Как я буду дальше жить, как буду зарабатывать на жизнь? Сидеть на шее у Свирида?
Я похолодел от мысли, что так меня могут кромсать и кромсать, пока оставшийся кусок туловища окажется неспособным существовать. Но это же мучительная экзекуция!
Я почти подкатил к дому, и вдруг меня передернуло: у дома стояло несколько милицейских «тойот» с мигалками и не менее пяти гражданских автомобилей разных марок. От греха подальше я попросту проехал мимо и, уже поравнявшись с домом, приметил «мерседес» Свирида, весь изрешеченный пулями. Из стекол сохранилось лишь заднее – как видно, стреляли с близкого расстояния. Вот так денек! В шоке, не зная, что делать дальше, я проехал несколько кварталов. Мой мобильный телефон подал сигнал – номер был незнакомый, и я не ответил. Черт, что же делать?! Без всякой цели я въехал в Киев. Было пять часов пополудни – окружная дорога уже начинала забиваться плотными пробками из машин. Вот так дела! Телефон зазвонил еще раз – опять незнакомый номер. И тут меня осенило – надо срочно выбросить телефон, ведь меня будут искать. А машину? Машину-то, может, и не будут – она нигде, кроме рыбалок, не светилась. Я съехал на обочину. «Так, – приказал я себе, – успокоиться. Что бы ни произошло. Ты жив, у тебя есть деньги. Купить телефон, карточку и выехать из Киева. Но сначала записать пару номеров». Выписав для верности номера других охранников Свирида и одной женщины из обслуживающего персонала, я решительно швырнул свой телефон в траву».
6
Лантаров отложил тетрадь. Неужели это все происходило с этим вот человеком?! На героя детективной истории, сурового типа с криминальным прошлым Шура совершенно не походил. «Лучше умирать на коврике, чем на операционном столе», – повторял ему Шура каждое утро, когда начиналась борьба с негнущимся телом. Молодой человек подумал, что за каких-то три месяца Шура заметно перекроил его систему ценностей, и это казалось невероятным.
Он вспомнил, как спросил у Шуры: неужели ему никогда не хотелось увидеть старых друзей? Тех, например, с кем когда-то ходил на боевые операции в Афгане или учился в военном училище? Шура ответил пространно: «Я слишком оторвался от того прежнего мира. Не в смысле «возвысился», а в смысле «ушел далеко в сторону». Тот, кто ходил на боевые в Афгане и кто учился в Рязанском десантном училище, был совсем другим человеком. Между нами теперь – непреодолимая пропасть». На лицо Шуры легла тень мимолетной грусти. Но разве это не его добровольный выбор?
Как-то Лантаров спросил Шуру, за что он так любит Альберта Швейцера, человека, которого так мало знают?
– За то, что он – настоящий! – тут же выпалил Шура, даже не задумываясь над ответом. – Представь себе, живя в непроглядных дебрях Африки, он отказывался даже от вина. Говоря, что не может себе позволить пить вино, зная, что столько людей в мире страдают, недоедают. Думаешь, ему было легко идти всю жизнь путем жестких самоограничений? Успешный писатель, создававший популярные книги на двух языках. Музыкант, собиравший полные концертные залы в Европе. Врач, добровольно отправившийся на край света. Полагаю, тропа аскезы тяжела для всякого. Но его стойкость даже в мелочах делает сильнее всех других, живущих после него. Он – титан действия. Но я также знаю, что каждый шаг давался ему нелегко. И потому, когда мне становится особенно тяжело, я обращаюсь к нему через книги, высказывания, портреты, вживаюсь в его трудности и его борьбу, и мне становится легче управляться со своими.
Шура призадумался и затем убежденно добавил:
– А с утверждением, будто его мало знают, я не согласен. Его не знает только досужая молодежь да ослепленные дурными идеями люди – милитаристскими, экстремистскими, политическими или какими-нибудь иными. Таким раньше был и я, да и ты…
Лантаров ясно почувствовал, что его нисколько не тянет повидаться с Владом Захарчиковым и всем тем гнилым бомондом, который он когда-то боготворил. Он не хотел видеть даже Веронику, перестал ее вожделеть – какой-то странный перелом произошел в душе и во всем мировосприятии.
– Знаешь, что для меня остается главной загадкой? Это то, как ты пришел ко всему этому. Я не пойму, как человек, который с детства учился воевать и познал такую страшную вещь, как война, мог прийти к духовным ценностям?
– А у меня выхода не было. Мне помогли истории других людей, которые прошли через внутренние преобразования. Например, меня потрясла незаурядная история Шри Ауробиндо. Парня с безупречным образованием, который в молодые годы ради независимости Индии встал на путь политической борьбы и терроризма. В какой-то момент он был приговорен к смертной казни, но отсрочка приговора спасла его. Пережив душевные потрясения и глубокую внутреннюю трансформацию, он обратился к философской мудрости и йоге. Стал духовным лидером, знаменитым общественным деятелем и автором «Интегральной йоги». А чего стоит история Миларепы, полусвятого, которого называют великим йогом Тибета? Когда-то из мести он уничтожил несколько десятков человек, но затем осознал ошибку и круто изменил свою жизнь. Мне было очень важно уяснить, что это вообще возможно. Что человек способен меняться, эволюционировать в процессе своего короткого жизненного пути.
– Но когда ты был на войне, она ведь тебя захватила?
– Да, это правда. Я думал, что война откроет мне путь к немеркнущим лаврам… А она лишь пробудила во мне лютого зверя и заточила клыки. И я стал обнажать их даже там, где можно было бы и обойтись.
– А как ты думаешь, саму войну можно искоренить?
Шура рассмеялся в ответ, и в смехе том было много горечи.
– Никогда! – ответил он очень убежденно. – Война – это инфекция в чистом виде. Отрава, которая влечет, как наркотик. Правда, это только один из тех могучих вирусов, которые поработили человека. Одни поддаются ему, желая из середнячков превратиться в героев, сверхчеловеков. Другие – ради банального обогащения и примитивного желания высвободить дьявола, который дремлет в глубинах естества каждого из нас. Человек думает, что достигает уровня Бога, хотя на самом деле слепнет от власти, предоставленной Сатаной.
– Выходит, человек не властен над своей судьбой, ведь его могут втянуть в убийственную войну?
– Отчего же? И тут история нам помогает. Возьми хоть семью Рерихов, обосновавшихся в Гималаях на высоте четырех тысяч метров. Труднодостижимый дом без удобств, обитель вечной тишины и покоя. Это лишь один пример. Десятки, тысячи мыслящих людей бежали от красноармейской и белогвардейской чумы в восемнадцатом и двадцатом годах. А потом целые потоки людей хлынули из Европы в Америку – от нацистской, гитлеровской заразы. Да так было всегда – предусмотрительные диогены обитали в своих бочках, размышляя о смысле жизни, пока дурковатые цезари избивали друг друга за мифические идеи.
– Ого! Но ты ведь не всегда так думал?
– Конечно, не всегда, – легко согласился Шура. – До смертельной болезни я думал с точностью до наоборот. Однажды я прочитал, что американский писатель Джером Сэлинджер после обретения известности совершенно удалился от людей и вторую половину своей долгой жизни – целых сорок пять лет – прожил за высоким забором, не контактируя почти ни с кем. Он занялся духовными практиками и нетрадиционной медициной, постиг тайны дзен-буддизма и йоги. И умер совсем недавно, в девяносто один год. Я думал когда-то: вот глупец, добровольно себя замуровал вместо того, чтобы жить полноценной жизнью. Сейчас я думаю по-другому: может, он как раз и жил в настоящем, сумев отказаться от сумасшедшего мира.
7
«Несколько часов я кружил по городским улицам, выбирая самые загруженные городские артерии и внимательно следя за каждым сообщением автомобильного радио, то и дело перескакивая на разные волны. Несколько раз, останавливаясь неподалеку от наводненных людьми станций метро, я мелкими порциями менял в обменниках доллары на гривну. Обратиться в банк я опасался – могли потребовать паспорт, обманным путем задержать в банке и вызвать милицию. Я понятия не имел, ищут меня или нет, знает ли вообще кто-нибудь о моем существовании.
Наконец, когда на столицу стали опускаться теплые серые сумерки, радио дорисовало картинку обновленной реальности. «Автомобиль бизнесмена и, по некоторым данным, крупного криминального авторитета Петра Свириденко был расстрелян сегодня утром из автомата при подъезде к собственному дому. – Драматический, густой женский голос вещал из динамика, а я, вцепившись в руль, напряженно слушал. – Петр Свириденко и его водитель погибли на месте от многочисленных пулевых ранений, охранник находится в реанимации. Официально милицейское ведомство не комментирует происшествие. Представители МВД на условиях анонимности сообщают, что связывают событие с внутренними разборками в криминальном мире столицы…»
Я сделался необычайно рассудительным и предусмотрительным. Проверил паспорт, права, документы на автомобиль, пощупал деньги – все было на месте. Мысли мои стали вдруг такими ясными, как натертые стекла очков. Искать ближайших соратников Свирида я считал бесперспективным, а с учетом смертельной болезни – бессмысленным. Обращаться к медикам я считал опасным – это Свирид был всесильным, а меня могли сдать запросто. Меньше всего я хотел умирать в тюрьме. И решение пришло само собой: если уж жизнь моя окажется столь короткой, как пророчат врачи, то я, по меньшей мере, завершу ее на природе, тихо и уединенно. Меня ничто не связывало с внешним миром, последняя тонкая ниточка оборвалась. Я заехал в один из гигантских супермаркетов, выстояв непривычную очередь, завалил пакетами с необходимыми мне вещами полмашины.
Мне иногда кажется, что тогда меня вела к Евсеевне прозорливая рука Провидения. Может быть, предупредительный и особенно жалостливый ангел взял меня, фатального беспризорника, на поруки. Я переночевал на берегу живописного и почти необитаемого лесного озера, неподалеку от Бородянки, слишком маленького населенного пункта, чтобы называться городком, и слишком стильного, давно выползшего из размеров села. Когда утром я вдоволь поплавал, как когда-то в курсантские времена, меня посетила неожиданная мысль: «Шура, о чем ты думал эти годы? Где ты был? Неужели кто-то так заклеил тебе глаза, что ты долго не мог заметить восхитительный и доброжелательный мир вокруг?!» И сразу за ней пришла другая, резанувшая по сердцу: «Слишком поздно! Ты уже профукал свою жизнь. Слишком поздно, просто теперь радоваться жизни будут другие». Я сжал кулаки. «Нет, я еще поборюсь! Попытаюсь!» Через полчаса после плаванья я почувствовал, как поднимается температура моего тела – так каждый из нас распознает, когда заболевает. Без термометра я знал, что моя температура колышется где-то в промежутке от тридцати семи с половиной до тридцати восьми. «Борьба началась, – подумал я, содрогнувшись, – гейм, который может стать последним».
Через час я подъехал к дому Евсеевны – она уже возилась в цветнике со своими растениями. Когда она меня увидела, на ее благородном моложавом лице отразилось изумление. По-моему, внутренним усилием женщина заставила себя быть приветливой. Она пригласила меня в дом, и за травяным чаем мы проговорили минут сорок – то был мой судьбоносный момент, видно, судьи наверху совещались, дать ли мне еще один шанс.
Поначалу она была непреклонна. «Вы с ума сошли, Александр! – в негодовании вскричала она, вскинув тонкие брови. – Я не специалист по таким вопросам. Вы меня неправильно поняли – я вовсе не собиралась предложить вам альтернативное лечение. Вообще, то, что я делаю, не является лечением! Это просто другой образ жизни». Она трепыхалась, как бабочка, рванувшаяся к свету, но вдруг почуявшая опасный жар ответственности. Она боялась взять в свои руки чужую жизнь, ведь именно так обстояло дело. Только когда через полчаса безуспешных переговоров я осведомился о Володе, в глазах ее отразилось нечто, очень похожее на милосердие, – отражение моей собственной безнадежной скорби. Выяснилось, что ее сын снова жутко запил, причем еще яростнее, чем до посещения батюшки, – не проняло его слово Божье. «В нем не было веры, а без веры молитва теряет свою могущественную силу», – объяснила она, когда я спросил, почему слово отца Афанасия не подействовало. Тогда я ухватился за открывшуюся возможность и стал настаивать, что буду стараться вырвать Володю из лап зеленого чудовища, что как бывшему офицеру и воину-афганцу мне удастся на него повлиять. Я отчаянно ломился в едва-едва приоткрывшуюся дверь. Она, конечно, мне не поверила. Но в какой-то момент голос Евсеевны будто потеплел. Она вся смягчилась, точно я снял хлебную корку, и теперь передо мной был один мякиш. Правда, сквозь эту возникшую меланхоличную мелодию в ее душе я угадывал усталость – сын-неудачник, в отличие от вылеченной смертельной болезни, оставался вечной незатухающей болью матери, несмотря на цветы, благость и добропорядочность, которыми она себя окружила в этом изолированном мире.
Евсеевна все-таки сдалась. «Видно, пришло мое время подняться от служения себе к служению другим, и это, конечно, высшее благо для всякого человека», – женщина молвила эти слова самой себе, и у нее в этот момент было такое одухотворенное лицо, что мне стало не по себе. «Мистика, – думал я, – силы небесные мне помогают… Может, тут мое спасение?» Точно я коснулся каких-то высших, неведомых мне, тонких сил.
И она стала объяснять условия нашего сотрудничества. Самое главное, незыблемое правило состояло в том, что ответственность за мою жизнь, мое исцеление или непредотвратимые обстоятельства остается на моих плечах. Только я один смогу решить ребус – жить мне дальше или нет. Я тут же вспомнил: ведь то же самое мне сказал и отец Афанасий. Когда я спросил, поможет ли мне батюшкино слово, она вдруг убежденно заявила: если уж я начал действовать, предпринял шаги для своего исцеления, то уже нахожусь во власти благословения священника. Она обязала меня не просто чутко слушать собственный голос, но постоянно трудиться, искать собственные решения и комбинации. Я уловил, она стимулировала меня к действию, при котором включение воли окажется максимальным. «Я не врач, не специалист по онкологии и могу лишь указать направления поиска», – еще раз повторила женщина. Наконец, мне предписывалось позаботиться о жилище – женщина категорически отказалась принять меня в качестве жильца, даже за немалые деньги. Зато когда я выразил готовность купить небольшой домик, она даже вызвалась мне помочь. Сказать по правде, с первого дня мы стали превосходными союзниками. У меня, в очередной раз загнанного жизнью в тупик, не было никого иного выхода. Ей, одинокой женщине, стареющей в обществе никчемного и, как она сама выразилась, бесполезного сына, был необходим какой-то соратник, человек со сходными убеждениями.
В маленькой невзрачной кухоньке за простым деревенским столом из тесаной сосны, сидя на неудобных табуретах, мы заключили меморандум о взаимовыручке – генеральный документ, в котором первой строкой вписывалось твердое желание выжить. Евсеевна тут же запретила мне принимать всякую пищу в течение нескольких дней. Она процитировала известного ученого: «Во время голодания вы находитесь на операционном столе природы, которая оперирует без помощи ножа». В тот же день мы осмотрели несколько домов, выставленных на продажу. Мы действовали синхронно и принимали решения почти мгновенно – интуитивно я понимал: началась борьба за каждый мой день! Мне пришелся по душе старый, заброшенный домик лесника. В нем никто не жил уже несколько лет. Он был на отшибе от села, и в то же время от него было не больше километра до дома Евсеевны.
Мы наметили осуществить покупку через два дня. Совершенно неожиданно для меня в первый же вечер адский жар обступил меня со всех сторон, как будто я уже оказался в преисподней. Цукахара Бокуден не гордился бы мною – страх медленного умирания доводил меня до исступления. Я дрожал от пронизывающего ужаса. Мысль, как меня уложат в гроб, завинтят шурупы и опустят в холодную яму на веки вечные, была невыносима.
Вечером Евсеевна принесла мне травяного напитка и окинула меня долгим внимательным взглядом – теперь в нем появились непоколебимость и суровость прорицательницы.
– Шура, если хочешь жить, ты должен освободиться от страха смерти. – Я попросил ее называть меня на «ты» и именем, к которому я привык. – Ты обязан пробудить веру в исцеление – это половина победы.
– Но как?! Каким образом?! – шептал я из постели, натянув на себя два одеяла.
Она внесла мне в комнату стопку книг.
– Тебе нужны знания. Специальные знания. Мы должны идти к исцелению с двух сторон. Я – снаружи, ты – изнутри.
У меня голова шла кругом. Я не понимал, что она говорит. Она попросила меня до предела сконцентрировать внимание.
– Ты должен понять, что существует несколько аспектов твоей болезни и, стало быть, выздоровления. Каждый из людей, пораженных болезнью, вступил в конфликт с природой. Сама по себе болезнь, как я тебе говорила, это смятенный крик твоего организма о помощи, требование полной очистки. И на телесном уровне, и на ментальном. О первом я позабочусь. Но ты возьмись за второй. Потому что в гораздо большей степени на исцеление влияет то, что находится в голове. Психика ведет физис, состояние духа и состояние тела взаимозависимы. Болезнь тела может вызвать смятение и слабость духа, но также верно, что стойкий дух может стать главным фактором исцеления. Ты это понимаешь?
– Кажется, да, – пробормотал я, пристально глядя на нее.
– Давай немного поговорим об этой болезни. Запомни: все, что тебе сообщили врачи – не является приговором. Для эффективного исцеления необходимо определенное перевоспитание себя, и это способен сделать только ты. Больше никто!
Я кивнул, что мне все это понятно и я готов действовать.
– Эту болезнь часто называют дегенеративной, потому что она вызвана, казалось бы, необъяснимой деградацией мыслей и тела. Во-первых, забудь о всякой статистике. О всяких названиях этого недуга. Единственное слово, единственная мысль, многократно повторяемые, может вызвать чудо исцеления, а может убить. Врачи об этом либо не знают, либо не думают! Им не до этого! Ты хорошо меня понял?
– Да, – прошептал я, – но разве бывают чудеса в нашем мире?
Евсеевна улыбнулась.
– То, что одному, непосвященному, кажется чудом, для другого – лишь иной пласт знаний. Более тонкий уровень понимания мира. Ладно, идем дальше. Твой недуг – результат неправильного использования данной тебе созидательной энергии, ошибки мировоззрения. Он пришел из того же источника, что и сила, здоровье. И не думай, будто болен один твой орган – болен весь организм. Ты мог бы сделать операцию, но, уверяю тебя, она будет бессмысленна, если после курса всех мучительных облучений и химиотерапии ты вернешься к прежней жизни. Должна быть устранена причина отравления организма! Понимаешь?
– Ммм… кажется… – простонал я.
– Весь мир, вся Вселенная – это единое информационно-энергетическое поле, единый организм. Я, ты и все люди – его клетки. Мы все – частички Бога. Но закон бытия таков, что если в ком-то проявляется ошибочное мировоззрение, он вступает в тайную борьбу со всем организмом, со всей Вселенной. И, естественно, проигрывает – заболевает.
– А в чем именно моя ошибка? Где и когда проржавело мое мировоззрение?
– Это должен узнать ты сам. И затем ввести иные данные. К ошибкам ведут ненависть, жажда мести, непреодолимая агрессия или фатальное ощущение вины. Непрестанное осуждение или презрение. Гордыня, старые обиды, потрясения, которые ты не можешь пережить. Проанализируй свою жизнь – тебе помогут в этом мудрые книги, – Евсеевна указала на стопку книг, аккуратно выложенных на табурете. – В любом случае, начать и окончить лечение следует позитивными мыслеобразами, развитием любви ко всему живому, любви к себе и прощению всего сущего. Первое, чем необходимо заняться – очищением всех твоих каналов и систем.
На этом первая беседа завершилась, и я был оставлен наедине с собой. Я хотел спросить, как же именно необходимо действовать, чтобы преодолеть негативные мыслеобразы. Но не успел. Да и чувствовал себя крайне измотанным.
Через некоторое время с шумом заявился Володя. Он едва стоял на ногах и непрерывно извергал из себя поток самых отвратительных ругательств. Многие из них адресовались матери, Евсеевна, казалось, вообще не слышала сына. Хватаясь за все, что попадалось на пути, спотыкаясь, он проплыл мимо. Но вдруг резким скачком вернулся и, уцепившись за стену, стал пристально рассматривать меня. По-моему, он никак не мог сообразить, реальный я или это мистическим образом возникший мираж. Наконец Володя что-то бессвязно промычал и не раздеваясь завалился спать на старый диван в соседней комнате.
Ну и жизнь! Мне пришли в голову слова священника: решить, для чего жить. Вот что важно! Замотавшись в легкое одеяло с головой, весь в поту, я забылся до утра».
Глава шестая
Код бытия
1
Когда Лантаров преодолел первые триста метров в лесу, его охватило настоящее ощущение счастья. Только в этот момент он понял, что выкарабкается, освободится от оков болезни. «Я буду здоров! Я буду бегать, как и раньше!»
Над ним закаркали два громадных ворона, таких больших и наглых, что стало жутковато. «А ну, не каркайте!» – грозно крикнул он птицам. Вороны переглянулись, как показалось Лантарову, удивленно и стали каркать еще громче. Невольно он ускорил шаг.
Лантаров все еще испытывал в лесу непреодолимое и пугающее его чувство – симбиоз благоговения и страха перед этим непознанным, полным загадок миром.
Как-то он сказал об этом Шуре.
– Просто, – ответил тот серьезно, – мы отвыкли от нашей истинной природы. Нам всем нужно заново учиться ходить босиком, чтобы выжить.
Днем, когда Шура уходил к Евсеевне или по своим егерским делам, Лантаров брался за тетрадь. Теперь, когда он прочитал о Шуре столько личного, возник главный вопрос: зачем он вообще затеял эти записи? Он полагал, что окончание дневника даст ответ на этот вопрос.
«Мой первый этап борьбы со смертью длился около трех с половиной месяцев. Я преодолел его как кошмар, тяжелый дурман.
После трехдневного голодания Евсеевна тщательно осмотрела меня. Ей очень не понравился мой белый распухший язык. Она не удержалась и поднесла мне зеркальце – язык был таким, словно я долго лизал им мел. Мельком я увидел лицо и ужаснулся: пергаментная кожа еще живой мумии с кабаньей щетиной на подбородке, черные круги вокруг глаз навыкате, безжизненный провал вместо рта.
Это было первое голодание, и после него Евсеевна заставила тщательно разжевать и выплюнуть два яблока. Затем приготовила полстакана яблочного сока и невозмутимо объявила, что последующие голодания будут не менее пяти-семи дней. К ним отныне добавлялись ежедневные очистительные клизмы со свекольным и лимонным соком. Иногда Евсеевна наполняла клизму кунжутным маслом, приговаривая, что это самое знаменитое и самое проникающее из всех масел. «Аюрведа называет его «выводящим яды и шлаки из организма», а для нас это сейчас самое главное», – объясняла женщина. Приоткрывая слипшиеся глаза, я недоумевал, кто рядом со мной: волшебница, ангел или просто часть общего миража.
Евсеевна требовала неукоснительно следовать всем ее предписаниям. В основном я питался фруктами, во вторую очередь – овощами и продукцией жужжащих тружеников, чья организация жизни меня буквально потрясла. Я стал их уважать даже больше, чем людское племя. Евсеевна, рассказывая мне о жизни пчел, давала по чайной ложке цветочной пыльцы и меда, но запрещала есть вообще. Она призналась, что не случайно завела маленькую пасеку, разрастающуюся с каждым годом.
– Пчелиные продукты идеально подходят для борьбы с онкологическими проблемами. Но, конечно, они не вступают в борьбу с раковыми клетками, а просто поднимают иммунитет организма до того необходимого уровня, когда он сам справляется с болезнью.
Такое признание целительницы меня несколько удивило – я-то думал, что она организовала настоящий бой с опухолью. Она же твердила просто о возвращении к правильной организации жизни.
К меду и пыльце добавились маточное молочко и личинки маток. А из запомнившихся мне блюд я могу назвать творог с льняным маслом – я получал тщательно перемешанную массу только на третий-четвертый день после голодания. Я так никогда бы и не узнал, что это льняное масло, если бы Евсеевна не объяснила мне несколько раз, что так комбинация продуктов прекрасно усваивается организмом и создана выдающейся женщиной, которая диетой вылечила от рака сотни больных, а сама прожила девяносто пять лет. Информация, которой Евсеевна приправляла еду, поддерживала не меньше реальной. Например, давая мне свежие фрукты, Евсеевна говорила: «Сырая диета делает среду организма щелочной, а злокачественные клетки не могут развиваться в щелочной среде». Регулярно она готовила мне и соки из сельдерея или свеклы, чередуя их через день. Сытными казались мне и семена – льна, кунжута, тыквы и подсолнечника. Но их, как и различные орехи, она выдавала мне дней через пять после окончания голодания. За первые месяцы я не попробовал ни одного блюда, приготовленного на огне. Меня трясло от желания что-нибудь съесть, и только ужас смерти удерживал от необдуманного шага. Евсеевна всегда старалась объяснить свои действия, чтобы я не принял их за манипуляции знахарки.
– Шура, еще в конце 80-х годов ХХ века Голландия официально признала сыроедение методом лечения рака. Так что тебе есть смысл терпеть – низкобелковая диета прекратит развитие недуга.
К третьему, уже семидневному голоданию я валялся охваченный невообразимой слабостью и объятый ломотой так, что попросту не был в состоянии двигаться. К счастью, температура, которая поначалу каждый вечер поднималась до тридцати восьми с половиной, снизилась на целый градус. Разрывные боли в животе стали периодически утихать, зато голова начинала кружиться, как только я отрывал ее от подушки. Так моя голова болела только после тяжелых драк, когда по черепу прохаживались увесистые кулаки противников. И моча стала почти такого же цвета, как когда-то, когда мне опустили почки. Я вообще перестал ощущать себя. День, когда мне исполнилось сорок, я даже не вспомнил.
– Слышишь, десантник, от тебя уже половина осталась. Мамаша моя тебя точно угробит… – ухмылялся Володя, возвращаясь поздно вечером на подпитии. – Я б на твоем месте живьем не давался…
Она не отзывалась на колкости сына. И я не отвечал, ёжась от его слов. И удивляясь, как человеческому существу удается поддерживать жизнь при ежедневном отравлении алкоголем. И думал про себя: «Разве у меня есть выбор?» С каждым днем я все глубже погружался в полусон, где все расплывалось или сливалось в мутные, неподдающиеся объяснению, рисунки.
– Не рассматривай голодание как подвиг, – говорила Евсеевна. – Ты всего лишь приводишь организм в гармонию с природой. А слабости радуйся – так сильнее чистка твоего зараженного организма. – Евсеевна была спокойна, и это спокойствие вселяло некоторую уверенность. – Тебе тяжело, потому что организм борется с пагубной, за долгие годы укоренившейся привычкой к мусорной пище. Главное – ты должен безоговорочно верить в свою победу, сомнений в исцелении быть не должно.
Легко сказать: «Верь в свою победу, откажись от сомнений!» Однажды ночью я встал в уборную и, как на автопилоте, прошлепал по коридору. Но вдруг почувствовал, что мне просто не хватает воздуха, а от внезапной слабости и тошноты подкосились ноги. Схватившись за стену, я стал пробираться к выходу, интуитивное желание погнало меня к свежему воздуху. Выбравшись, я подобно рыбе стал глотать воздух. Но у меня уже потемнело в глазах, и в ушах стало звенеть, как будто включили сирену. «Умираю, – думал я, – наверное, это я так умираю. Сейчас Великий Творец взмахнет палочкой, и все, меня не будет». Я никогда не думал, что можно так ощущать смерть – каждым нервом, каждой клеточкой организма. И вдруг мне стало невыносимо холодно, меня начало трясти от озноба. Я вдруг осознал, что все вокруг полно жизни и энергии. Дрожа всем телом от пронизывающего холода, я наконец приподнялся. Мне казалось, что, как Федор Достоевский или Шри Ауробиндо, я пережил смертный приговор – его отсрочили. И во мне появилась вера.
Но, конечно, все происходило совсем не так скоро. Я часто впадал в унылое забытье, слыша страстный шепот из пространства. Однажды сквозь галлюцинации до меня донеслись такие слова: «Состояние тела – лишь отражение того, что происходит в твоей душе… Наше тело работает, как уникальный прибор. Как эхолот для исследования глубин души. Посылаем звук своих мыслей и намерений, а в ответ получаем преобразованное нашими же убеждениями эхо, которое либо лечит нас, либо калечит». Что-то такое говорила Евсеевна, но что именно, я не помнил.
Когда после очередной порции еды силы стали возвращаться ко мне, я спросил мою целительницу об этом.
– Конечно, мы же сейчас занимаемся только физическим уровнем лечения. Заметь, мы даже не подавляем больные клетки, мы приводим организм в гармонию. Потому бессмысленно бороться против самого себя. Так можно добиться определенного успеха, но не полного исцеления. Для исцеления необходимо изменить свои ментальные установки. Необходимо победить ужас перед самой смертью. У славян для этого традиционно используются молитвы, в восточной медицине – мантры и медитации. Если не будет получаться, пока просто читай – мысли и подсказки незамедлительно появятся.
Я признался, что еще ничего не прочитал. Но попросил не уносить книги, на что Евсеевна впервые улыбнулась. И я понял, что вся она также находилась в нечеловеческом напряжении, отвечая за каждый мой прожитый день. Я поклялся, что однажды отблагодарю эту смиренную женщину с лицом, на котором застыла печать божественной благодати. Рядом с нею я понял, что значит быть в услужении. Но самое главное, я понял, зачем, для чего это нужно».
2
«Да, – думал Лантаров, нервно теребя картонную обложку тетради, – все мы пребываем в приятном заблуждении, будто будем жить бесконечно долго и однажды, когда-нибудь очень не скоро, умрем достойно. А человек, назло ожиданиям, почти всегда умирает либо внезапно, либо глупо, либо некрасиво. А ведь недаром говорят: кто знает, как жить, знает, и как умирать. Но много ли сегодня можно отыскать людей, знающих, как жить?» И хотя ему смерть не угрожала, Лантаров все же проникся осознанием одной мысли, которая теперь стала важной. А именно, что все прежнее оказалось бессмысленным, как только недуг вероломно приковал его к постели. А раз так, то не следует ли из этого необходимость заниматься тем, что не потеряет смысл в любой момент его жизни?
Еще одна штука развеселила Лантарова. Оказывается, Шура попросту подталкивал его к постижению тех же истин, к которым с таким трудом и чертыханьем пришел сам. «Фактически приполз, – пришло в голову ученику, – выходит, все люди одинаково слабы». Он вспомнил, как Шура повторял мысль, наверняка извлеченную из какой-то умной книги: «Изобилие хлеба насущного ослабило людей, сделало их мягкотелыми и податливыми». Да Лантаров и сам на своей шкуре испытал удручающую эмоциональную и физическую зависимость от приготовленной пищи. Да он, собственно, и не собирался расставаться со своими дурными привычками.
Лантарову неприятно было узнать, что такие титаны истории, как Лев Толстой и Леонардо да Винчи, считали поедание плоти омерзительным. Человек, оказывается, подавляет таким образом весь потенциал духовного развития. Он еще больше удивился, что античный Пифагор утверждал, что пока люди будут продолжать массовые убийства животных, они не перестанут истреблять и друг друга. Альберт Эйнштейн поразил его заявлением, что если бы весь мир отказался от потребления мяса, это могло бы изменить судьбу человечества. Наконец, наткнувшись в библиотеке Шуры на труды Арнольда Эрета и Поля Брэгга, Лантаров почувствовал, как какой-то неприятный комок отвращения к прежней еде подкатывается к горлу. У профессора Эрета он вычитал следующее: «В процессе развития цивилизации человек постепенно деградирует…Больной человек фактически представляет собой живую «выгребную яму»…Любая болезнь означает наличие шлаков – чужеродных веществ. Эти чужеродные вещества представляют собой своего рода клейстер, образующийся в результате распада нездоровых продуктов питания. Мясо, разлагаясь, образует гной… Природная терапия постепенно избавит вас от медицинских предрассудков». Когда выяснилось, что сам патриарх натуропатии вылечил у себя хронический нефрит, признанный европейскими светилами медицины неизлечимым, Лантаров проникся уважением к профессору и его изречениям. Прочитав все это, он не то чтобы ужаснулся своим прежним привязанностям, но слегка засомневался, что желание побаловать себя добротным куском мяса с кровью является столь непреодолимым. «Не знаю насчет судьбы человечества, – морщился Лантаров за книгой, – но употреблять внутрь нечто мертвое и гниющее в самом деле как-то мерзко».
Лантаров в очередной раз обратился к откровениям Шуры.
«Я стал брать книги из стопки и открывать, где попало. В первой я обнаружил молитвы. В ней были убедительные фотографии ауры больного или обреченного человека до молитвы и после. Предельно ясно объяснялось, как лечит Божье Слово. Я немедленно выбрал для себя наиболее короткую молитву Пресвятой Троице, чтобы запомнить со временем, и стал читать ее много раз. Сначала бездумно, затем вдумчиво, наконец проникновенно. Я помнил, что говорила мне женщина: во время повторения молитвы или мантры в уме обязательно возникнет мыслеобраз, который может и не осознаваться. Действительно, после многих сотен, а может, и тысяч повторений сакральных заклинаний я стал чувствовать облегчение.
Следующее открытие заметно приободрило меня. Это случилось, когда я вычитал в книге о великих учителях Востока, невероятно – очень многие мудрецы, духовные лидеры и просветленные личности умерли как раз от злокачественных опухолей. Рамакришна, один из религиозных мистиков индуизма, умер в пятьдесят лет от рака горла. Выдающийся философ Кришнамурти, один из признанных учителей Востока, хотя и дожил до девяноста лет, также был поглощен злокачественным образованием поджелудочной железы. Другой философ и мудрец, Рамана Махарши, отправился в вечность по этой же причине в возрасте семидесяти лет. И еще много-много других. И вдруг меня осенило: не важно, в каком возрасте и от чего умерли эти люди. Важно, что они открыли и исполнили свое предназначение, свою миссию. В книге философа Ошо я нашел этому неопровержимые подтверждения. Назвав рак в основном психическим заболеванием, мудрец отметил, что более сложная, рафинированная цивилизация поражается вследствие внутреннего напряжения. Для меня стало открытием, что во время мировых войн почти не было этого заболевания. Но Масутацу Ояма, человек с неимоверно тренированным телом, научившийся руками разбивать каменные глыбы, отжимавшийся на одних пальцах до тысячи раз, выходивший один на один с разъяренным быком, умер от рака легких в семьдесят лет. Я даже не поверил: ведь этот боец, бывший для меня примером с училищных времен, никогда не курил и занимался дыхательными практиками. Когда я близко рассмотрел его фото, мне стало ясно: его съела гордыня, агрессия и полное непринятие любви. Такая же участь постигла и великого мастера энергетики, основателя айкидо Морихея Уэсибу, хотя в глазах его я нашел куда больше осмысленности. Человек, всем сердцем стремившийся добиваться искренности, предназначавший свою боевую систему «не для разрушительных целей», но для блага, простился с миром в восемьдесят пять – пораженная печень была тому причиной. Я прилежно искал, где возникло его внутреннее противоречие и беспокойство, ведь боевая система начиналась со слова «Ай», что на японском обозначает гармонию и любовь. Может быть, все дело в том, что система все-таки боевая?
В какой-то момент меня захватили другие люди. Те, что сумели преодолеть недуг, изменив свое мировоззрение. Писатель Александр Солженицын, оказывается, в тридцать четыре года оказался один на один с семиномой – опухолью яичка. Причем находился в заключении – в лагере на севере Казахстана. Почему-то именно его судьба казалась мне, бывшему арестанту, особенно понятной. И преодолел писатель свою хворь неутомимым творческим усилием, выплескивая в книгах все те смертельные эмоции, которые тащили его в могилу. Затем мне попалась коротенькая брошюрка о некой американке Луизе Хэй, чуть не утонувшей в злокачественной трясине из непрощенных обид и тайной жажды мести. Но изменение мышления позволило ей изменить всю жизнь, остановив рост губительных клеток без скальпеля. Борьба патриарха психоанализа Зигмунда Фрейда, пораженного раком нёба, произвела на меня неизгладимое впечатление. Мне виделось нечто мистическое в том, что он жил ровно столько, сколько посчитал необходимым для завершения своего творческого пути. Через шестнадцать лет после обнаружения опухоли восьмидесятитрехлетний ученый попросил своего врача прекратить мучения своего физического тела. И меня потрясло, что Фрейд не просто жил все эти годы вместе с болью и осознанием близко подступившей смерти, но создал почти половину из тех работ, что признаны основными. Из двадцати четырех томов, успешно растаскиваемых потомками на цитаты, по меньшей мере, восемь были написаны между тридцатью тремя мучительными операциями, когда смертельная болезнь удавкой то стягивала, то отпускала горло самого известного доктора нашей цивилизации. Тут я впервые ясно увидел нефизический смысл злокачественной опухоли. А следующая книга полностью подтвердила ход моих размышлений. На этот раз речь шла об онкологии Мелани Саш, женщины, имя которой упоминается в начале XXI века среди самых настойчивых проповедников аюрведы и здорового способа жизни. Она заболела, когда утратила дочь, и рак прогрессировал до тех пор, пока женщина не вернулась в лоно прежней гармонии и полного понимания всего происходящего в мире. «Питание, упражнения и медитация могут изменить качество жизни, но не всегда могут повлиять на ее окончание» – этот важный вывод проповедница написала сама. Наконец еще одна книга о писателе основательно укрепила меня в мысли, как двигаться дальше. Это была история Габриеля Гарсия Маркеса, на чело которого дважды опускалась зловещая тень онкологии. Сначала опухоль в легких (а ведь я помнил, что, по статистике, это самое уязвимое место человека), а затем поражение лимфоузлов (вещь, которую медицина лечить с успехом не берется). На это лишь закалило его, сделало стоиком и каждый раз стимулировало к еще большим творческим усилиям. И он последовал славному примеру Фрейда и Солженицына, взявшись за биографическую трилогию. Другими словами, найдя нишу сосредоточенной деятельности, дающую возможность жить дальше, находясь в соответствии со своей истинной природой.
«Ага, – почти закричал я после осмысления историй, – так этот пресловутый рак не столь уж опасен! А болезнь часто открывает человеку его безграничные возможности, дает шанс, который мог быть упущен».
Уникально, что и Евсеевна рассуждала почти так же. И чем больше я читал о людях, победивших болезнь, чем больше разговаривал об этом с целительницей, тем основательнее крепла моя вера в выздоровление. Евсеевна же говорила мне, что злокачественные клетки не нужно и бессмысленно подавлять. Потому что это, прежде всего, информационный сбой. И вообще, большая часть болезней находится лишь в человеческом воображении, а на самом деле их просто не существует. А тот же рак ставит условие: дальнейшая жизнь возможна исключительно как гармония, как ощущение счастья и согласия с собой.
Меня как будто попустило, и с того момента я стал читать с каким-то остервенением безумца, кинувшегося в погоню за жизнью. Сначала исчез неприятный, гнилостный запах изо рта. Затем стал пропадать густой белый налет на языке, прояснились закисшие глаза, в членах появилась энергия, словно кто-то включил кран и по трубам внутри меня потекла невидимая невесомая субстанция. Что-то теперь подсказывало мне, что в книгах я найду то, чего никогда не расскажут мне в клиниках. Я попросил у Евсеевны, чтобы она купила мне толстый блокнот, – в него я стал выписывать все, что считал теперь важным. Первой записью стала мысль американского философа Уильяма Джеймса: «Ничто из сделанного нами не стирается». Попутно я прочитал и выписал, что еще в 1987 году Голландия признала сыроедение официальным методом лечения рака. А прелюбопытной причиной этого стал нидерландский доктор Корнелиус Моэрман, которому удавалось поставить на ноги даже самых безнадежных, тех, от кого отказывалась медицина. Небезынтересно было узнать, что смесь творога с льняным маслом – вовсе не выдумка Евсеевны, а патентованное изобретение доктора Джоанны Бадвиг, признанного мирового лидера в создании методов лечения раковых заболеваний. А также то, что сама выдающаяся женщина прожила девяносто пять лет – лучшее практическое доказательство собственной методики. Кстати, ровно столько же прожил и доктор Моэрман, и своего первого пациента – больного раком желудка – он вылечил еще в 1940 году. Наконец, когда я прочитал слова Иисуса, у меня возникло ощущение, что невидимая рука вытащила мой мозг, очистила его от шелухи и водрузила на место. «Ибо если вы принимаете живую пищу, она наполняет вас жизнью, но если вы убиваете свою пищу, мертвая пища убьет также и вас. Ибо жизнь происходит только от жизни, а от смерти всегда происходит смерть. А все, что убивает ваши тела, убивает и ваши души. Потому не принимайте в пищу ничего, что было разрушено огнем, морозом или водой. Ибо все это вскормлено и взращено огнем жизни, все есть дар ангелов нашей Земной Матери. Но не принимайте в пищу ничего, что обрело свой вкус от огня смерти, ибо пища таковая от Сатаны». “Куда же смотрит наша медицина, – в растерянности думал я, – неужели столько людей в белых халатах слепы? Ведь скольких можно было спасти! Или мы свидетели преступного сговора против Человека?!”»
3
«Все, чего не попросите с верою, получите», – Лантаров читал на рабочем столе Шуры слова Иисуса. Эти слова были в рамочке, в такие обычно в офисах ставят фотографии с лицами дорогих людей. А у него, Кирилла, попросту нет ни одного такого лица – все стерто с прежней жизнью. «Но как много божественного в этом необычном безбожнике Шуре, ведь православные священники не потерпели бы подле Иисуса философов и ученых», – думал Лантаров. Однажды он завел с Шурой разговор о Боге.
– Разве для тебя новость, что ученые и святые едины во мнении? О Боге, сакральной целостности и природе Вселенной, я имею в виду. Мирские аналитики только-только пришли к тому, о чем твердили несколько тысяч лет тому назад духовные аватары.
– Шутишь? – удивился Лантаров. – А как же священный джихад? Непримиримость религий? Московский патриархат теснит Киевский, католики косятся на православных…
– Это все мирской уровень – для тех, кто рассматривает религию как власть. Но истинная вера едина. Например, христианское учение Иисуса абсолютно согласуется с учением йоги Кришны. И все это, в свою очередь, идентично научным принципам. Эйнштейн математически пришел к единой теории поля, законам гравитации и электромагнетизма. А древние учителя Востока давным-давно говорили о том, что мироздание состоит из однородной субстанции.
С этими словами Шура быстро достал с полки пухлый фолиант и торжественно потряс им: «Тут все детально написано – о единой вере и едином законе Вселенной». Глаза его искрились, и Лантаров видел, что Шуре нравится беседовать с ним, посвящать в знания, делиться добытым за напряженные годы перепахивания книжной мысли. Он подумал, что непростительно долгое время этот добровольный аскет беседовал только с деревьями и, может быть, еще со своей собакой. И в этом заключена какая-то печальная двойственность: мы живем, чтобы что-то создавать для других и что-то чудесное показать другим, но как это сделать, если ты находишься вне мира?
Лантаров вернулся к недочитанной тетради.
«Хотя ощущения исцеления не было, я полагал, что болезнь отступила. Температура исчезла, боль куда-то улетучилась, и я чувствовал себя на десяток лет помолодевшим, продолжая следовать рецептам и предписаниям Евсеевны в отношении голоданий и принимаемой пищи. Несколько дней я бродил, пошатываясь от слабости, но тело мое стало быстро напитываться энергией живого пространства и незаметно окрепло настолько, что я совершил деловой вояж в Киев. Поездка нужна была для масштабных закупок – от заказанных Евсеевной масел и зерен до необходимых мне книг.
Потоки людей с отчужденными, погруженными в себя лицами, целеустремленно двигались по улицам. Так они двигались и двадцать, и пятьдесят дет назад, и они точно так бы продолжали свой путь, если бы я уже умер. Первые минуты я чувствовал себя безнадежно отброшенным от всего происходящего человеком с расколотым внутренним миром. Непоправимо одиноким, гораздо более одиноким, чем в лесу, – ни одной живой душе не было интересно то, что я уже пережил. Говорят, что мы, люди, изначально обречены на одиночество, ибо рождаемся и возвращаемся в мир иной только поодиночке.
В городе я неожиданно для себя уяснил: все мои органы чувств, как по волшебству, необъяснимо обострились. Мои глаза стали зорче, и я легко замечал серые одутловатые лица отравленных всеядных существ. Улавливал, как никогда прежде, шуршание одежды, шлейфы искусственно-сладких и оттого соблазнительных запахов. Обаяние человеческих страстей стало меня гипнотизировать. Забытый запах горячих сосисок, продающихся прямо на улице, не на шутку встревожил меня. В дешевом ресторанчике домашней кухни, куда я зашел перекусить, меня встретил такой цветистый букет ароматов, что слюна сама собой побежала потоком, и я выскочил из помещения. Я попросту боялся съесть что-то отличное от рецептов целительницы. Я боялся и всех иных страстей, от прикосновения к женщине до досужих рассуждений о политике.
Но даже в лесном домике, где я в одиночестве успокоился, дневное событие нашло свое вопиющее продолжение. Ко мне наведался Володя, вызвавшийся доставить передачу от матери. Оказывается, он только что получил военную пенсию и притащил бутылку водки и закуску – копченую рыбу и хлеб. Хлеб с рыбой пахли особенно провокационно. У меня затряслись руки.
– Смотри, Шура! – кричал мне в ухо уже немного хмельной воин-афганец. – За переезд и новоселье ты не проставлялся? Нет? Ну и какой ты после этого офицер? Давай-ка, расслабься, от одного раза, поверь мне, ничего не будет.
И я сдался, уступив подлым импульсам собственного тела. Мы закатили первостатейную, порочную и тупую пьянку до беспамятства.
Следующий день я прожил в состоянии анафемского, невротического страха. Беспокойство чуть не свалило меня в постель – на этот раз не от физической боли, но от тривиальной паники. Но ничего не произошло, и через несколько дней я позволил себе отведать консервов. А затем опять на горизонте возник искуситель в камуфлированной форме.
Воспоминания за чаркой текли и падали, точно вода из Ниагарского водопада, и опять воспрянула в душе неуемная тоска по войне, по псевдовеликим, выгодным государству делам. Я не мог противостоять искушению, потому что хмель переносил нас обоих в прежнюю жизнь, в бурную молодость, где нет ограничений, где много побед, одобрения и признания. Я лишь удивлялся, как могут жить под одной крышей служительница Бога и вестовой Сатаны, но после третьей все становилось не столь уж важным.
Во время одной посиделки – я ее отлично запомнил – Володя с мутными и затуманенными, будто покрытыми пленкой, глазами зацепил табуированную тему. Хотя я был бы несправедлив, если бы не добавил: мысль о болезни всегда присутствовала в моей голове, только где-то за скобками повседневной реальности.
– Мнительность и лишнее беспокойство – вот причины твоей болезни… – невнятно пробормотал он, улыбаясь и мотая головой, как тряпичная кукла. – Я вот ни о чем не беспокоюсь, и ничто меня не берет. Просек, десантура?
Я промолчал, хотя мысленно закричал: «Стоп, не надо говорить об этом! Это – табу!» Но он глубоко, с досадой вздохнул, как бы сокрушаясь из-за моего непонимания.
– Баттл выкатываешь на следующей неделе – я рассказываю очень поучительную историю.
– Не стоит, – ответил я сдержанно. Мгновенно трезвея, я со злостью подумал про себя: «Самая поучительная история – это ты сам. Человек с превосходным потенциалом, умерший не от болезни».
– Ладно, – покладисто согласился он, – и так расскажу. Тебе это пригодится. Я просто думал о тебе, вот и вспомнилась история. Так вот, когда Чернобыль тут случился, я уже после Афгана был, уважаемый человек в полку, и так далее и тому подобное. Дело не в этом. Так вот, много у нас обсуждали историю двух очень известных вертолетчиков.
Язык у него уже основательно заплетался, Володя сделал многозначительную паузу. Он медленно, точно тянул из меня жилы, продолжил:
– Дело в том, что строевые летчики, понимаешь ли, не имели опыта перевозки грузов на нестандартно длинной внешней подвеске… Ну, а в Чернобыле надо было ну… короче, не важно. Надо и все! Привлекли, короче, для этого лучших летчиков-испытателей во всем Союзе – с ОКБ имени Миля. Их, конечно, каждый знал в наших кругах – видные мужики, по пять тысяч часов в воздухе – это тебе не по полям с автоматом бегать! Короче, командиром одного экипажа двадцать шестого, ну, вертолета Ми-26, был Карапетян, как сейчас помню, Гурген Рубенович. Кстати, Героя потом дали ему, и так далее, и тому подобное… А вторым экипажем руководил… как его, Грищенко, не менее именитый летчик, правда, имени чего-то не помню… Старею, брат… Несмотря на эликсир молодости… Так, наливай, а то чего-то память отшибает.
Я молча налил в граненые стаканчики, и мы выпили. Я начал открывать еще одну жестяную баночку горбуши, а бывший штурман повел свое повествование дальше:
– Короче, сбрасывали они там свинец, какой-то купол должны были навесить на реактор, но не помню, навесили или нет. Не важно! Вот этот, второй, Грищенко, значит, в какой-то момент расклеился и запротестовал. Ну, типа: чё за фигня, мы ж облучиться можем?! Ну, там мы потом анализировали, кумекали… точно, вертушки несколько раз снижались ниже утвержденной отметки… И доза облучения считалась раз в пятнадцать выше какой-то там нормы. Ну, мужиков конкретно подставляли, хотя где у нас не подставляют? – в Афгане и похлеще бывало… Короче, не про это я. А про то, что летали они одинаково. И парадокс во какой вышел: Карапетян жив и ныне здравствует, забыл давно про эту дребедень х… про, как его, Чернобыль. А Грищенко боялся и получил лейкемию. Так-то вот!
Володя вытаращил на меня глаза с преувеличенной, совершенно пьяной мимикой. Верно, себе он казался значительным. «Ну и урод, как Квазимодо из фильма, – подумал я с горечью, – и сам я наверняка точно такой же».
– Че зыришь? – зашипел он на меня, делано уперев руки в колени и выпятив локти.
– В смысле? – не понял я.
– Да нет тут никакого смысла! Наливай! Эликсир стынет!
Я опять налил, и снова мы приложились. Володя склонил голову и затих, словно увядший цветок. Я перестал ощущать горечь водки – вот она грань каждого нелепого отравления. Зато стал чувствовать все внутренности в животе, как будто щупал его – везде мне мерещились опухоли.
– Ну и что с ним стало? – спросил я, тронув собутыльника за плечо.
– С кем? – он посмотрел на меня основательно помутившимся, непонимающим взглядом.
– Ну, с вертолетчиком Грищенко?
– А-а, – протянул Володя, – ну, его лечили, даже в Америке делали операцию. Но он умер, не помню, правда, в каком году.
Затем он посмотрел на меня вконец осоловелыми глазами и надрывно запел:
– А наш притончик гонит самогончик…
Но с Володей я больше не выпивал. На следующее утро меня буквально разорвало изнутри – рецидив открыл второй этап борьбы за жизнь, за право дышать. Мне кажется, я остался на этом свете исключительно благодаря стойкости моей покровительницы и заступницы. Евсеевна взяла меня у смерти на поруки. Из двух месяцев четырнадцать дней я не брал в рот ни крошки, и еще столько же жил на скудных крохах живой пищи. То, что позволяла мне съедать Евсеевна, было уже не едой, а лекарством».
4
Шура писал в дневнике:
«Однажды, когда я ездил в районный центр за покупками, услышал по радио короткий репортаж о скоропостижной смерти известного в спортивном мире американского боксера, чемпиона мира в супертяжелом весе. Здоровяк-парень с ударом кулака в три тонны скончался от СПИДа в сорок четыре года. «Возможно, – подумал я, – он мог стать неординарной личностью, живой легендой, а стал героем одной из многочисленных заурядных историй». Я не запомнил его имя, но когда диктор процитировал умершего чемпиона, как-то объяснившего свой положительный тест на ВИЧ «вседозволенностью, а также быстрым и безрассудным образом жизни», мне захотелось подпрыгнуть на сиденье. Вот это да! Взамен богоугодной деятельности полмира добровольно катится в пропасть.
И вдруг я стал кое-что понимать. Я должен… Мне казалось, что я прибыл в Клондайк, и мне нужно только хорошенько настроиться на поиск – вот-вот я обнаружу в лотке золотой песок. К тому моменту я уже понял, что здоровье не является самоцелью. Так же, как не может быть самоцелью богатство или благополучие. Евсеевна подлила масла в огонь, заявив мне однажды, что проблемы человека – не в недостатке знаний, а в отсутствии понимания своего места во Вселенной.
Прошло не так уж много времени, и я оценил истинное значение еще одного терапевтического утверждения Евсеевны: «Употребление живой пищи и голодание очистили твое тело. И точно так же воздержание от впечатлений должно очистить твой ум». То была великолепная мысль, потому что она открыла мне, зачем мне одиночество и глубокие размышления и медитация. Я познал главное: чтобы отыскать Бога, не нужно никуда идти или ехать; нужно лишь внимательно заглянуть в себя».
Прочитав это, Лантаров остановился. Он почувствовал себя в уютной бухте, закрытой от ветров высокими горными кряжами. Он как будто слился с автором дневника.
Память на своих легких крыльях перенесла его в шумный, движущийся на колесах улей. Плюс тридцать шесть градусов ошеломляющей жары.
Он выкурил уже три сигареты одна за другой, люто матерился в машине, то и дело поглядывал на часы – через двадцать пять минут на Крещатике его ожидал важный клиент. Лантаров ринулся в метро, грубовато и раздраженно реагируя на неизбежные столкновения с «этими тупыми, медлительными телами», как он мысленно называл более спокойных прохожих. Уже на эскалаторе Лантаров почуял, что он весь в поту. Вдруг легкое прикосновение к руке заставило его обернуться. Совсем рядом стояла Полина и приветливо ему улыбалась.
– Слушай, ты мне тогда здорово помог в институте, потом остальные зачеты пошли как по маслу…
Грохот заглушал ее слова, и Лантаров смотрел на забавно шевелившиеся губы. Можно было отделаться несколькими фразами и у поездов расстаться, ссылаясь на занятость. Лантаров внимательно посмотрел на девушку – сколько он не видел ее, месяцев шесть, восемь? А она как-то изменилась за это время. Нет, полнота не ушла, а ему не нравились полные девушки. Но что тогда?
– Что-нибудь не так? – спросила она, еще больше растягивая рот в улыбке. В ней, как в игристом вине, смешалась прелесть смущения и терпкость юного очарования.
– Нет, все отлично. Как сейчас учеба? Помощь нужна?
Лантаров говорил громко и отрывисто, силясь перекричать шум подземки. Он еще ничего не решил. Неприметно он смахнул со лба капли пота, напомнившие о спешке, клиенте и работе.
– Ты спешишь?
– Ну, в общем, да. Но, это не важно. Работаешь все там же?
Она непринужденно засмеялась. Игривая беспорядочность качнувшейся от смеха густой неровной челки отвлекала от несовершенного сложения и несуразности момента. Что же в ней все-таки произошло? Она как-то повзрослела, в глазах на смену девичьей мечтательной дымке пришел блеск раскрывающейся женственности.
– Да, я в УНИАНе, но теперь уже журналист. Делаю свой восьмой репортаж.
– Ого!
Металлическая лента эскалатора заканчивалась, надо было принимать решение.
– А ты не в сторону Крещатика? – спросила девушка.
– Да, – кивнул он, – поехали вместе.
– И о чем ты будешь теперь писать? – спросил Лантаров, когда они вошли в душный вагон с затхлым воздухом, стойкими запахами потных тел и вечной спешки. К счастью, вагон был не переполнен. Но все равно, после герметичного, комфортабельного салона автомобиля шум ему казался таким, словно они вошли в машинное отделение корабля.
– О зоопарке. Там животные гибнут, и я сделала интервью с директором.
– Вот как? – Лантарову, на самом деле, было наплевать на зоопарк и гибнущих там животных.
Это была лишь тема для поддержания разговора. Ободренная, она стала рассказывать о животных, и он слегка склонился над головой девушки, невольно приблизившись к ее волосам. От нее исходило обезоруживающее благоухание только что распустившегося цветка – не парфюмерный, а ее естественный аромат. Он видел волосинки на ее коротко выстриженном затылке, пятнышко тонкой смуглой шеи и мочку уха так близко, что ему пришла в голову шальная мысль: вот было бы прикольно дотянуться до мочки уха и легко прикусить ее зубами. А затем понаблюдать, как она отреагирует. Вскрикнет? Изумленно посмотрит на него?
Вагон качнуло, и какая-то дородная дама с тройным подбородком на красном нахмуренном лице наступила Лантарову на ногу – озорство тотчас улетучилось. С каким бы удовольствием он брызнул бы на даму ядовитой слюной из отборной ругани! Но момент требовал промолчать и деликатно отодвинуться.
– Но ты сама как думаешь, отчего у животных проблемы?
У нее вспыхнули глаза.
– Да просто не надо в центре города размещать зоопарк! Такая скученность несчастных животных, и еще эта безумная жара, городские отходы, которыми невозможно дышать. Да и питание наверняка некачественное. Мне было невыносимо видеть, как страдают эти беззащитные существа, которые не могут понять, за что им выпали такие мучения. Медведь все время, как сумасшедший, мечется по клетке. Волк просто смотрит с непередаваемой тоской…
Полина под впечатлением увиденного еще долго рассказывала о болеющих от несвободы животных. Тогда Лантаров не придал значения словам девушки. Теперь, из удаленного лесного урочища, где он видел вольно обитающих животных, они казались исполненными особого смысла. Когда они расставались на выходе из метро, он, сам не зная, как это вышло, спросил:
– А после подготовки репортажа ты свободна?
– Ну, в общем, да, – немного помедлив, ответила она. Как показалось Лантарову, произнесла она эти слова с готовностью.
– А давай вместе посидим где-нибудь? – предложил он неопределенно.
– Я не против.
Они обменялись номерами телефонов и договорились, что Лантаров наберет ее после шести. И она, несмотря на полноватые формы, решительной спортивной походкой, будто на стадионе, зашагала по улице Городецкого в сторону главной площади, и Лантаров на миг приостановился и бросил ей вслед короткий мужской взгляд. Самоискушения не возникло.
«И зачем я замутил эту встречу? Ну на кой черт сдалась мне эта юная непорочность?» – Лантаров тяжело вздохнул, коротким жестом от виска к затылку поправил свои волосы и перешел на другую улицу.
В Полине его подкупала живость, теплота и необычайная легкость общения, а общаться ему как раз было не с кем. Это юное и всегда жизнерадостное создание было словно соткано из тонких нитей эфира, увитое своими детскими переживаниями и невинностью внутреннего мира, так резко контрастирующего с безумством его уже развращенного и тяжело дышащего жизненного пространства. И он решил навести узкий мостик дружбы, чтобы иногда, когда его съедает червь непреодолимой скуки, общаться. Скорее всего, как с подругой. Или, как выйдет, но без всяких там непредсказуемых выходок и обязательств.
Они встретились в тот же вечер, и за ужином в непритязательном ресторанчике проговорили несколько часов. Никакой искры флирта, никакого намека на романтический вечер не возникло. Осталось ощущение легкости и непринужденности интересной беседы – того, чего он давно не испытывал ни с кем. Потом, неделю спустя, когда опять стало муторно от пресной одинокой жизни, он снова набрал номер Полины. Третья встреча уже произошла после одной из его сногсшибательных оргий – тело утопало в неге удовольствия и воспоминаний о Веронике, а душа плакала навзрыд. «Почему так бывает, – думал Лантаров, разглядывая в ресторане коротко подстриженные ногти Полины, – разговаривать хочется с одними, а кувыркаться в постели – с другими? Почему не бывает, чтобы, как в тупой рекламе: два в одном?!» Пальчики Полины были, как у прилежной школьницы, маленькие и аккуратные. «Да, – со вздохом вынес он вердикт, – она совсем не создана для таких вещей, которые он проделывает с Вероникой!»
Девушка с удовольствием рассказывала ему о работе в редакции. Почти шепотом сообщила тайну: она только-только стала писать короткие статьи в агентстве, но уже договорилась делать расширенные версии материалов для одного журнала. Лантаров вяло осведомился о названии, оказалось, такого издания он не встречал – что-то с туристическим уклоном. «Значит, не глянцевое, – решил он. – То есть работа там оплачивается мелко». Он вспомнил, как тяжело было пробиться ему самому, парню и студенту-старшекурснику престижного учебного заведения страны. А тут девочка почти из села, а рвется, как солдат с гранатой на танк. Деятельная. Сквозь завесу наивности и неопытности то и дело проступали контуры неукротимого характера. Интересно, что у нее получится?
Порой она удивляла его взрослыми суждениями. Один раз, когда Лантаров спросил, не слишком ли она отдается карьере, Полина с задумчивой, исполненной искреннего оптимизма улыбкой сказала, что современная женщина в любом случае должна стать и оставаться независимой личностью.
– Женщине нужно быть кем-то в этой жизни, помимо того, что она должна исполнить предназначение, как мать и как жена. Иначе она становится слишком уязвимой.
Лантаров фыркнул с надменным видом знатока.
– Да ну? Зачем же так раздваиваться? Многие девушки только тем и занимаются, что неустанно ищут подходящего жениха. Человека, на которого можно положиться и идти по жизни, что называется, весело ступая. А иные вообще замуж не хотят – ищут доброго лоха, желательно олигарха, который обеспечит так, чтобы можно было оторваться от земли и порхать.
И Лантаров руками помахал, показывая, как бабочка машет крылышками.
– Вот-вот! – засмеялась девушка. – Вот эти порхающие потом чаще всего пополняют длинный список несчастных. Кстати, мысль о том, что женщина не желает замуж – несусветная глупость. Просто так говорят, когда не за кого выходить. Потому что про современных женихов я вообще молчу. Ты разве не замечал, как много стало женственных мужчин и мужеподобных женщин? Уровень ответственности у большинства людей ниже плинтуса. Зато уровень одержимости веселой жизнью вырос на порядок. Я два дня тому обрабатывала сводку о количестве браков и разводов в Украине. Так вот, не поверишь, цифра дотягивает до шестидесяти процентов – самая высокая в Европе. Вот для чего есть смысл оставаться независимой при любых обстоятельствах.
Пока она говорила, Лантаров с удовольствием рассматривал ее детское лицо, горящие черные глаза, розовые губы и выражение лица, какое можно встретить в советских фильмах о комсомольцах. Он хотел было принять сказанное о женихах на свой счет, но решил не реагировать – они же просто друзья, а не влюбленная пара.
– Хорошо, – одобрительно кивнул Лантаров, – а если ты выйдешь замуж и муж тебе запретит заниматься твоей журналистикой? Будет настаивать, чтобы ты занималась ребенком, домом?
– Что значит «запретит»? – глаза Полины гневно блеснули. – Это же моя работа, моя жизнь. Как можно запретить жить, дышать тому, кого любишь? Быть замужем – не значит безраздельно кому-то принадлежать.
– Ого! – Лантаров восхищенно закатил глаза и решил прощупать ее принципы. – Но так недалеко и до свободных отношений, очень модных сегодня.
– А вот это – никогда! – жестко отрезала девушка. – Когда я говорю: «не значит безраздельно кому-то принадлежать», я имею в виду, что любовь – это не решение навсегда. Это чувство, которое, как цветок, необходимо питать. А отношения с созданием семьи только начинаются, и нужно каждый день стараться соответствовать своей половинке. А фата и лимузин с куклой на капоте – это ерунда. Жизнь в паре не должна мешать индивидуальному развитию каждого.
Какая же она инфантильная! Не от мира сего, сейчас таких считают безнадежными дурами, мягко говоря. Лантаров поймал себя на мысли, что опять засмотрелся. Увлекся ее подвижной мимикой, яркими жестикуляциями. Ему хотелось поддразнить ее словами.
– Я понял, ты собралась всю жизнь балансировать на узкой дорожке между ролями «бескомпромиссной карьеристки» и «честной хранительницы домашнего очага».
– Может быть, я не знаю… – уверенности у нее поубавилось. – Только я знаю, что семья для нынешней женщины не является суперцелью.
– А что же является суперцелью? – не унимался Лантаров.
– Самореализация. Стать реализованной личностью.
– А что это такое?
– На тонком уровне – это способность преодолеть разрыв между миром обитания, в котором мы включаем все свои органы чувств, получая либо наслаждение, либо горечь разочарований, и миром, в котором мы мыслим. Мы реально живем в двух мирах одновременно, и совместить, предельно сблизить их может только любовь. Только любовь, и больше ничего! Вот для чего нужна самореализация.
– Мне кажется, ты говоришь сейчас не своими словами.
Она пожала плечами, что означало: какая разница, ведь я так думаю и я в этом уверена. Но через минуту Полина доверительно коснулась кончиками пальцев его плеча….
– Не очень понятно. И при чем тут любовь? – Лантаров смотрел на девушку, как на инопланетянку, приземлившуюся на Землю с неясной для него целью.
– Ну, послушай, Кирилл. Большинство людей проходит через жизнь незрячими, потому что для прозрения нужны усилия, к которым они не готовы. Если только мы начинаем осознавать, что нам хочется прозреть, понять что-то более важное и более глубокое, чем карьера, роскошная квартира и дорогие игрушки типа автомобилей, мы должны что-то предпринять. Мое детство оставило мне тяжесть в сердце и немало темных пятен на разуме в виде напоминаний о смерти матери и тому подобном. Я точно знаю только одно: мне нужно познать большее, уловить свет, о котором я много слышала и в существовании которого уверена…
«Не верю, что ты так думаешь! Ведь и я-то вошел в твою жизнь благодаря моей самореализации. Благодаря тому, что ты увидела во мне уверенного, способного зарабатывать и тратить деньги мужчину…» – скептически подумал Лантаров.
Тогда он вообще не понимал этого слова и хотел язвительно высказаться. Еле удержался. «Позерство это все! Самореализация – это иллюзия заговаривания самих себя теми, кто не сумел подняться по лестнице жизни. Зарабатывать деньги и их тратить – это понятно. Выдумывать какие-то новые смыслы жизни вдвоем и создавать иллюзорные параллельные миры – бррр! Это слишком далеко и невразумительно».
Но теперь, после общения с Шурой, он стал лучше понимать эту девушку, которую считал существом не от мира сего.
– Шура, а как ты понимаешь самореализацию? Зачем она нужна, если вообще нужна, и избавляет ли она обычного человека от извечных страданий, переживаний и боли?
Лантаров допытывался с въедливостью дотошного коммерсанта. Они расположились в маленькой комнатке для занятий, и разговор после практики стал для них обычным делом. Шура оживился, его длинная рука дотянулась до одной из плотных подушечек и подтащила к телу – он сидел и сжимал ее, словно давал выход накопившейся чрезмерной энергии.
– Самореализация – это, конечно, щит. Был, скажем, философ, Артур Шопенгауэр, утверждавший, будто реализованному человеку и умирать легче. Потому что все мы, так или иначе, вымаливаем бессмертие. А реализованный уже знает о собственном бессмертии. Но самореализация не избавляет от страданий. Тот, кто впадает в погоню за успехом, руководствуясь иллюзией, будто бы успех сделает его счастливым, может нажить себе ворох болезненных ощущений. Да, самореализация позволяет умным людям изменить отношение к страданиям, к смерти, к любым событиям вообще, но некоторые способны сделать это и без рекордных достижений в своей деятельности.
Лантаров вспомнил, что пробовал отстать, отлипнуть от нее, но как-то не получалось. Ему даже было неловко, что он несколько раз встречался с девушкой и не проявлял намерений развить отношения до секса. Так было бы, по меньшей мере, логично. А что если она с ним встречается так же, ради интеллектуальной забавы, а сама спит с кем-то другим, скажем, с редактором того упомянутого журнала? Нет, он тут же отверг эту мысль – она точно не походила на такую. В ней просто нет чувственного.
И он снова и снова набирал номер Полины, когда не выдерживал осады меланхолии. Отъезды Вероники на отдых с семьей, переносы их встреч да и сами куцые встречи «для траха», как цинично возвещал Глеб, когда Вероника на пару минут исчезала в ванной, будто прорывали плотину его душевного равновесия, и приливы хандры топили его с головой.
Читать бесплатно другие книги:
