Гении, изменившие мир Иовлева Татьяна

НОБЕЛЬ АЛЬФРЕД

Полное имя — Альфред Бернхард Нобель (род. в 1833 г. — ум. в 1896 г.)

Шведский промышленник и гениальный изобретатель, вошедший в историю как человек, «совместивший несовместимое». Изобрел и производил разнообразные взрывчатые вещества и участвовал в движении пацифистов. Основатель Нобелевской премии.

Династию Нобелей без преувеличения можно считать явлением в мировой истории. Плодами трудов этих одаренных людей и поныне пользуется все человечество. Их деятельность не знала государственных и национальных границ, они оставили свой след в развитии многих европейских государств, США и России. Генеалогическое древо рода Нобелей, начавшееся в ХУШв., включает в себя 62 имени, причем практически каждый из них был чем-то знаменит. Многие представители семейства прославили свой род техническими открытиями и изобретениями, которые становились основой их обширной промышленной деятельности.

Альфред Бернхард — одна из самых одаренных и противоречивых личностей в династии Нобелей. Деятельный талант изобретателя и предпринимателя причудливо переплетался в нем с меланхолическим темпераментом поэта и созерцательностью философа. Историю его жизни нельзя свести только к событиям и датам. Не менее интересна история его внутренней, духовной жизни, которую так же, как и написанную им в юности поэму, можно назвать «Загадкой».

Альфред родился в Стокгольме 21 октября 1833 г. в семье Эммануэля Нобеля и Андриетты Альцель. Материальное положение молодой семьи было трудным. Изобретательство Эммануэля не давало достаточных средств к существованию, и супруги вынуждены были постоянно менять место жительства, подыскивая все более дешевые квартиры. За год до рождения Альфреда квартал, в котором находился их дом, был полностью уничтожен пожаром. Андриетта с двумя детьми в последний момент успела спастись, но семья лишилась всего, что имела. А тем временем кредиторы наседали со всех сторон, и в 1833 г. Нобель вынужден был объявить себя банкротом. Его имя появилось в списках несостоятельных должников, которые ежегодно публиковала стокгольмская налоговая полиция. Чтобы избежать тюремного заключения, он бежал сначала в Финляндию, а затем — в Россию.

Альфред был болезненным и тщедушным, и заботливая мать всеми силами пыталась отгородить его от жестокого внешнего мира. Он не мог играть со своими сверстниками, редко выходил из дома. В школу Альфред по причине слабого здоровья пошел только в восемь лет, но, проучившись в ней один год, переехал с матерью к отцу, который к тому времени устроился в Петербурге.

Там Эммануэль поручил его образование нескольким учителям, приходившим на дом. Занятия эти дали хорошие результаты: кроме шведского, Альфред свободно владел русским, немецким и английским языками, прекрасно знал мировую историю, а знания в химии, полученные им от известного русского ученого, профессора Н. Зинина, очень пригодились ему в последующей практической деятельности. Нужно заметить, что Альфреда, как и его отца, мало интересовал диплом об образовании. Он больше придавал значение получению знаний непосредственно от специалистов и путем практических экспериментов. Кроме того, стесненное материальное положение семьи также не позволяло задумываться об университетском образовании. Эммануэль, который всю свою молодость провел в странствиях, счел, что лучшим способом дальнейшего обучения сына станет путешествие по свету. Оно началось в 1851 г., и в течение трех лет Альфред побывал в США, Англии, Франции, Италии и Германии. Можно с полной уверенностью сказать, что именно с этого момента началось его восхождение к вершинам научной карьеры, которое не прекращалось в течение всей жизни. Юноша неустанно наблюдал, изучал, постигал, накапливая факты и впечатления, по-прежнему оставаясь болезненным и мечтательным молодым человеком, стремящимся к одиночеству.

Нобель довольно долго пробыл в Париже, изучая химию в лаборатории профессора Пелуза, знаменитого своим открытием нитритов и синтезом органических кислот путем гидролиза. Здесь же он познакомился с изобретателем нитроглицерина итальянцем Асканио Собреро и немецким химиком Юстасом фон Либихом, открывшим хлороформ.

Встреча с Собреро стала для Нобеля исходным пунктом на пути к его первому серьезному научному открытию. И хотя пальма первенства в изучении нитроглицерина, бесспорно, принадлежит итальянцу, Альфред оказался первым человеком, который понял все возможности этого вещества, а через несколько лет организовал его промышленное производство. Изобретя нитроглицерин, Собреро даже не подозревал, что ему можно найти какое-то практическое применение. Лишь спустя некоторое время он попытался использовать его в терапевтических целях, введя в обиход как эффективное средство против сердечных заболеваний.

Вернувшись в Россию, Нобель стал проводить свои эксперименты с нитроглицерином. После серии удачных опытов Альфред в 1863 г. заявил патент на «изготовление и использование взрывчатых веществ». А спустя два года новое вещество официально было признано эффективным средством для проведения взрывных работ. Нобель получил разрешение на его производство и, найдя необходимых инвесторов, основал предприятие «Нитроглицерин АБ». Оно стало первой в мире компанией, занявшейся промышленным производством нитроглицерина.

Предпринимательская деятельность Нобеля стала набирать обороты. Но наряду с достижениями оставалась проблема безопасности производства, перевозки и хранения готового продукта. И Альфред неустанно работал над ее решением. Он ставил бесконечные опыты, пытаясь найти материал, который можно было бы пропитать нитроглицерином и который при этом не поддавался бы воздействию кислот, не взрывался и не самовозгорался. Изобретатель смешивал в различных пропорциях кизельгур (кремнистую осадочную породу) и нитроглицерин, пока не получил довольно плотную массу, абсолютно не чувствительную к ударам и резким перепадам температуры. Ее взрывная сила достигала лишь 25 % от взрывной силы нитроглицерина, но это все равно было мощнее пороха в 5 раз. Главное, что полученный продукт можно было легко перевозить.

Свое открытие Нобель назвал динамитом (от греческого слова dynamis — сила).

Поначалу шахты отказывались его использовать. Но после того как рекламные испытания на немецких шахтах подтвердили хорошие качества этого взрывчатого вещества, оно было запатентовано в 1876 г. сначала в Англии, а потом и в Швеции. Чтобы продвинуть динамит на потребительский рынок, Альфред превратился в коммивояжера или, как его называли современники, в «самого прославленного европейского бродягу».

Его деловая активность не знала границ: «Моя родина везде, где я действую, а действую я везде». Его заводы были разбросаны по всему миру: в Норвегии, Германии, Финляндии, Франции, США, Шотландии, Испании, Португалии, Венгрии и других странах. Особенно большим было нобелевское предприятие в Шотландии. Оно ежегодно производило около 2,5 тыс. тонн динамита и нитроглицерина. Говорят, что на его открытии Нобель пошутил: «Итак, господа, я построил завод, обреченный на успех, так как даже самые халатные директора не смогут его разорить». Материальное положение «динамитного» предпринимателя к этому времени стало уже довольно прочным и солидным. В 1873 г. он приобрел прекрасный особняк в Париже, который обставил с большим вкусом. В нем была устроена лаборатория и зимний сад с оранжереями, в которых росли его любимые орхидеи.

В это время Нобель вел странную двойную жизнь. Чаще всего этот одержимый изобретатель проводил свои дни в тиши лаборатории, отгородившись от суеты парижской жизни. Но иногда уединение надоедало «одинокому отшельнику» и он стремился к общению с людьми. В такие периоды двери его дома широко распахивались. Он устраивал бесконечные приемы, на которых бывали не только инженеры и директора заводов, но и герои газетных хроник и городских сплетен. Альфред проявлял себя как радушный хозяин и утонченный собеседник, свободно поддерживавший разговор на многих европейских языках.

Иногда он шокировал общество какими-нибудь нелепыми или даже непристойными высказываниями. Бывали случаи, когда он буквально огорошивал присутствующих бредовыми идеями или мистификациями. Так, шведскому исследователю Арктики, барону Норденшельду он с самым серьезным видом рассказал о том, что два гигантских кратера на полюсах возникли из-за того, что Земля вращается. Королю Швеции он как-то поведал свой план создания Института самоубийств… Такого рода фантазии, которые он повторял неоднократно, свидетельствовали о навязчивой идее, преследовавшей этого слабого здоровьем человека всю жизнь.

Подобные эмоциональные всплески были, видимо, для него своеобразной разрядкой и в то же время еще более обостряли его переживание по поводу своего одиночества. Ведь после всех этих званых обедов и вечеров Альфред оставался наедине с собой в большом пустынном доме. Недаром он еще в юности предсказал, что ему будет суждено окончить свои дни в окружении наемных людей, среди которых не будет ни одного дорогого ему человека. Скорее всего, именно этим можно объяснить столь характерные для Нобеля перемены настроения: от экзальтированного веселья до глубочайшего отчаяния. Вместе с тем ему были не чужды и простые человеческие радости. Помимо излюбленного хобби — орхидей, он питал большую страсть к лошадям и имел превосходную конюшню.

Достигнув 40 лет, Нобель имел все основания гордиться своей жизнью. Он успел совершить замечательные открытия, основал много предприятий, жил в любимом городе и проводил научные изыскания в собственной лаборатории. Изобретатель был богат и знаменит и мог считать себя счастливым и независимым. И в то же время он, не переставая быть меланхоликом, тяготился одиночеством. Однажды результатом невеселых размышлений стало объявление, данное Нобелем в одной из венских газет: «Господин средних лет, богатый и образованный, ищет компаньонку, женщину из среднего сословия, которая владела бы английским и французским языками и могла бы исполнить обязанности секретаря». Благодаря этому объявлению в жизни Альфреда появилась женщина, ставшая впоследствии его другом и советчиком, хотя их отношения могли сложиться совсем по-другому…

Дочь рано скончавшегося австрийского фельдмаршала, графиня Берта Кински происходила из знатного рода и была высокообразованной и талантливой личностью. Некоторое время пообщавшись с Нобелем, она была буквально очарована его манерами, научными познаниями и вниманием: «Он умел говорить так увлекательно, что, слушая его речь, я невольно замечала, что ловлю каждое его слово. Величайшим удовольствием было беседовать с ним, причем не важно, на какую тему — о мире или о людях, об искусстве или о жизни, или о сложных метафизических проблемах… Он считал себя отвратительным и был убежден, что не способен вызвать никакой симпатии; он очень боялся того, что на него обратят внимание из-за денег. Возможно, поэтому он до сих пор не женился».

Девушка сразу же понравилась «одинокому отшельнику», причем настолько, что он оставил свою сдержанность и спросил напрямик, свободно ли ее сердце. Оно оказалось несвободным. И хотя Альфред признавался, что не может без нее жить, Берта через некоторое время вышла замуж за своего возлюбленного, барона фон Зуттера, и уехала в Вену. На этом и закончился их несостоявшийся роман, но дружественные отношения продолжались многие годы. Можно только сожалеть о том, что Берта не стала госпожой Нобель. Более подходящей для него спутницы жизни трудно себе представить. И если бы ему тогда удалось создать с ней семью, это могло бы положительно повлиять на его судьбу, сделав ее счастливей. Позднее в его жизни появилась еще одна молодая женщина — очаровательная продавщица цветочного магазина Софи Хесс, которая самоуверенно называла себя «мадам Нобель», хотя более чем кто-либо другой, была далека от этого титула.

Тем временем предпринимательская деятельность Нобеля продолжала расширяться. Но ему все меньше нравилась роль торгового агента и делового человека. Он желал уединиться в своей лаборатории и заняться научными изысканиями, чтобы выпустить на рынок новое взрывчатое вещество. Изобретатель бился над получением такого материала, который бы не ухудшал взрывные свойства нитроглицерина. Вскоре он запатентовал свое открытие, которое назвал пластичным динамитом. Затем Альфред перебрался в более просторную лабораторию в небольшом французском городке Севран. Именно здесь в 1887 г. он изобрел еще один новый продукт — баллистит, или «взрывчатый порох Нобеля». Его основу составляли те же вещества, что и в пластическом динамите, но в состав был добавлен еще один компонент — камфара.

Однако баллистит принес впоследствии «динамитному королю» не только коммерческий успех, но и немало неприятностей. И первой из них стало обвинение его в шпионаже. Дело в том, что по соседству с французской лабораторией Нобеля находился пороховой завод, на котором производился бездымный порох. И шведского изобретателя обвинили в том, что он выбрал это место не столько для проведения собственных исследований, сколько для того, чтобы получить сведения о засекреченных разработках, которые могли ему пригодиться. Поскольку же он продал свое изобретение Италии, которая в то время была членом Тройственного Союза, направленного против Франции, это не могло не вызвать подозрения в том, что он тем самым способствовал передаче промышленных секретов противнику.

Еще одна скандальная история была связана с сооружением Панамского канала. И хотя спекуляции на поставках нитроглицерина и динамита для его строительства осуществлял французский компаньон Нобеля Поль Барб, имя и репутация самого изобретателя и хозяина предприятий были скомпрометированы. Против Барба также было выдвинуто серьезное публичное обвинение, но он в 1890 г. умер, и тогда виновным в растрате 4,6 млн франков был объявлен Нобель. Положение его во Франции приобрело угрожающий характер. В прессе против него была развернута яростная кампания. В результате изобретателя заключили в тюрьму, его завод в Онфлёре закрыли, а склад баллистита опечатали. Ему пришлось вступить в борьбу с «нечестными и несправедливыми судьями», полицией и финансовыми спецслужбами. Поняв, что вряд ли из нее он выйдет победителем, Нобель вынужден был покинуть Францию.

Но более всего предпринимателя беспокоили не столько политические обвинения, сколько понесенные в связи с ними финансовые потери. Чтобы привлечь новые средства, Альфред прибегнул к выпуску облигаций. Наряду с этим он заново сформировал совет директоров, очистив его от сообщников Барба. Однако бесконечные административные препятствия и финансовые проблемы изматывали уже немолодого Нобеля и он все чаще приходил в отчаяние и устало признавался: «Меня уже тошнит от всех этих историй со взрывчатыми веществами. Я непрестанно сталкиваюсь с катастрофами, ограничительными законами, с бюрократической волокитой, педантами и прочим отребьем… Я мечтаю об отдыхе и о том, что когда-нибудь наконец получу возможность посвятить все свои силы и все свое время моим исследованиям… Больше всего мне хочется удалиться от дел, от любых дел». А в своем небольшом рассказе «Патентная зараза», который больше напоминал памфлет, Нобель подчеркивал: «Денежная сторона дела, как правило, оставляет меня равнодушным…»

Однако к высказываниям Нобеля подобного рода не стоит относиться однозначно. В частности, его слова о том, что он равнодушно относится к денежной стороне дела, вовсе не означали полного безразличия к ней, ведь Нобель был прежде всего финансистом. То же самое можно сказать и о его отношении к коммерческим делам. Здесь нельзя быть полностью уверенным в том, на самом ли деле он не любил заниматься ими или только делал вид, что они его не интересуют, чтобы создать о себе легенду. Впоследствии его биографы писали: «Если Нобель и был заинтересован в чьем-то мнении о нем, то прежде всего речь должна идти о мнении потомков. Он хотел, чтобы его имя помнили и после смерти. Прекрасным доказательством тому может служить учреждение Нобелевской премии. Образ “финансиста не по собственной воле” в интерпретации Нобеля выглядит несколько неестественно и вымученно, как, впрочем, и образ “торговца оружием, ратующего за мир”. В личности Нобеля, в ее многочисленных проявлениях легко обнаруживается причудливое смешение искренности и позерства, мечты и прагматизма, щедрости и эгоизма, которое свойственно неуравновешенным людям вроде Нобеля».

Эта оценка не лишена оснований, и тому есть немало документальных подтверждений. В частности, после своего отъезда из Франции Нобель едет в Швецию, потом посещает заводы в Италии и Кюммеле, где находится достаточно долгое время, заключая сделки и решая разные технические вопросы. И такие деловые поездки были главным занятием последнего десятилетия его жизни.

В 1889 г. Нобель купил в Сан-Ремо восхитительную виллу, надеясь, что итальянский климат окажет благотворное влияние на его серьезно пошатнувшееся здоровье: кроме постоянных мигреней его начали беспокоить бронхи, сердце, хронический насморк и появившиеся признаки цинги. Однако жизнь в Сан-Ремо он явно не считал уходом на покой. Хотя итальянское Средиземноморье и располагало к спокойствию и отдыху, Нобель и там производил всевозможные испытания, а в те периоды, когда он не уединялся в своей лаборатории, разъезжал по своим заводам.

В 60 лет он выглядел измученным человеком — густая седая борода на осунувшемся усталом лице, сутулая осанка и излишняя нервозность в поведении. Из-за плохого зрения он начал носить очки. Сам себя он считал «бесполезной думающей машиной, единственной в своем роде из-за ее неповторимости». Но, несмотря на это, продолжал вместе со своими помощниками работу над очередным изобретением — «прогрессивно взрывающимся бездымным порохом».

В это время Нобель заинтересовался конструированием огнестрельного оружия. Но кроме этого он сделал и немало других изобретений: усовершенствовал многие бытовые приборы, разработал глушители для ружей и пушек, а также придумал новый способ закаливания металла и получения каучука. Круг его научных интересов в эту пору чрезвычайно разнообразен: оптика, биология, физиология, химия. Он произвел также ряд опытов с целью создания искусственных заменителей шелка и кожи. Его увлекла идея аэрофотосъемки для нужд картографии. Неудивительно, что к концу жизни Нобель был автором 350 патентов.

Изобретатель проявлял живейший интерес к открытиям других ученых. Он познакомился с устройством телефона и телеграфа, выделил средства на путешествие шведа С. Эндрэ к Северному полюсу и даже мечтал о запуске воздушного шара. По поводу этого избытка идей и интересов сам Нобель говорил: «Если среди тысячи идей, которые возникают у меня в течение года, хотя бы одна хороша, я удовлетворен полностью».

И все-таки, как ни хорошо жилось Нобелю в Сан-Ремо, в конце жизни он решил найти себе новое место жительства, где мог бы беспрепятственно проводить и внедрять в производство свои исследования. Взор его все чаще обращался к Швеции, и вскоре он вернулся на родину. В Бьёркборне изобретатель купил замок, а неподалеку от него приобрел за 1,3 млн крон старый металлургический завод и организовал на его территории лабораторию. Лето и осень 1896 г. Нобель провел на заводе и лишь после смерти старшего брата Роберта решил обратиться к врачам. Парижские специалисты поставили диагноз: «острая форма грудной жабы», по иронии судьбы прописали нитроглицерин и порекомендовали вернуться в Сан-Ремо. Они осторожно намекнули Нобелю, что пришло время позаботиться о приведении в порядок всех своих дел. Но он уже давно подготовился к смерти. Еще с тех пор, как случайно прочитал в парижской газете некролог… на самого себя.

Газетчики перепутали его с братом Людвигом, который скончался в 1888 г. Эта небрежность репортеров привела к тому, что Нобель вдруг увидел плоды своей деятельности такими, какими их представляли другие люди. Его изобретения вдруг превратились в орудие уничтожения, а сам изобретатель — в «торговца смертью». Возможно, этот некролог, а также пацифистская деятельность его подруги — Берты фон Зуттер — и послужили толчком для его серьезных размышлений о войне и мире. В отличие от Берты он считал, что «просто требовать разоружения — это значит поставить себя в глупое положение». В споре с ней Альфред утверждал, что лишь научная и правящая элита должны решать вопросы войны и мира, убежденно заявляя: «Мои заводы и лаборатории, возможно, смогут положить предел войнам скорее, чем ваши конгрессы». А в одной из бесед он высказал предположение, что «в тот день, когда две армии будут в состоянии уничтожить друг друга в одну секунду, все цивилизованные нации в ужасе отшатнутся от войны и расформируют армии».

Стремясь приблизить это время, Нобель составил завещание, в котором все свои средства передавал в фонд, организованный для «вручения премии тем, кто за прошедший год внес наиболее существенный вклад в науку, литературу или дело мира и чья деятельность принесла наибольшую пользу человечеству». Так, после некролога на самого себя Альфред собственноручно воздвиг себе памятник.

Гениальный изобретатель и промышленник скончался в Сан-Ремо 10 декабря 1896 г. от кровоизлияния в мозг. Через некоторое время его тело было доставлено в Стокгольм и похоронено на Северном кладбище рядом с прахом родителей.

После смерти Нобеля на его счету оказалось 33,2 млн шведских крон. Капитал был рассеян по миру, так что финансовые проблемы наследства пришлось улаживать в девяти странах в течение 3,5 лет. Наконец, в июне 1900 г. король Оскар II согласился утвердить положение о Нобелевском фонде, который должен был отвечать за наследство. К тому моменту оно оценивалось в 60 млн фунтов стерлингов (по современному курсу). Впоследствии деньги фонда были вложены в прибыльные промышленные и аграрные предприятия, целевые займы, часть их хранится в виде государственных облигаций. Доход от них и дает возможность выплачивать ежегодные премии, носящие имя великого изобретателя.

НЬЮТОН ИСААК

(род. в 1643 г. — ум. в 1727 г.)

Английский математик, механик, астроном и физик, создатель классической механики, член (с 1672 г.) и президент (с 1703 г.) Лондонского королевского общества. Автор многих фундаментальных трудов. Разработал дифференциальное и интегральное исчисления. Открыл дисперсию света, исследовал интерференцию и дифракцию, развивал корпускулярную теорию света, высказал гипотезу, сочетавшую корпускулярные и волновые представления. Построил зеркальный телескоп, открыл закон всемирного тяготения, обосновал теорию движения небесных тел, создав основы небесной механики.

Рождественской ночью 1642 г. по старому летоисчислению (4 января 1643 г. по новому) в небольшом родовом имении Вулсторп в самом центре Англии появился на свет очень слабый маленький мальчик. Спустя много лет он приоткроет завесу над многими тайнами, волновавшими человечество, а каждое его высказывание станет предметом тщательного анализа ученых. Но пока об этом никто не знает. Быть может, поэтому слуги и не спешат звать из соседней деревни мудрую целительницу — они уверены: новорожденный хозяин умрет через несколько часов…

Целую неделю жизнь младенца висела на волоске. Исаак, сам того не ведая, вступил в схватку со смертью, и противостояние закончилось его полной победой. Чудесное выживание маленького Ньютона еще раз подтвердило старое поверье о том, что дети, рожденные после смерти отца, обладают особой жизненной силой, которую они способны не только использовать сами, но и передавать другим. Это событие стало первым доказательством исключительности ребенка, которого, впрочем, судьба не баловала. Когда Исааку исполнилось два года, его горячо любимая мать Анна Эйскоу вышла замуж за настоятеля церкви Барнабе Смита и уехала с ним в соседнюю деревушку. Это событие произвело на мальчика гнетущее впечатление и в немалой степени способствовало формированию его замкнутого характера.

После отъезда матери Исаак перешел на попечение бабушки, которая всеми силами пыталась скрасить его безрадостное существование: подолгу рассказывала внуку об окружающей природе, растениях и животных, читала сказки. Но мальчик не испытывал теплых чувств к своей прародительнице и часто, слушая ее истории, с тоской вглядывался в шпиль колокольни церкви Северного Уитэма, невдалеке от которой жила его мать со своей новой семьей. Исаак ощущал себя полным сиротой, и его сердце наполнялось глухой ненавистью к отчиму, отнявшему у него самое дорогое. В такие минуты Ньютон страстно желал отомстить Барнабе и даже собирался сжечь его дом.

Несмотря на то что в окрестностях проживало много родственников, Исаак чувствовал себя одиноким. Он так и не сдружился со своими кузенами и кузинами, которые осознавали его умственное превосходство. Ньютон раздражал детей: он постоянно выигрывал в шашки и другие игры, требующие сообразительности, придумывал новые развлечения, компенсирующие его телесную немощь.

Когда Исааку исполнилось десять лет, произошло то, о чем он мечтал: умер ненавистный отчим и мать с двумя дочерьми и сыном вернулась домой. Последующие два года стали самым счастливым временем в жизни мальчика: он ни на шаг не отходил от Анны и даже помогал ей ухаживать за своими сводными сестрами и братом.

В 1655 г. Ньютона отправили учиться в бесплатную грамматическую школу в Грэнтэме, весьма почтенное учреждение с трехвековой историей. Исаака поселили в доме аптекаря Кларка, в котором проживало еще трое его приемных детей: два мальчика одних с Исааком лет и маленькая девочка — первая любовь будущего ученого. Впоследствии она так вспоминала о Ньютоне: «Сэр Исаак всегда был тихим, разумным мальчиком. Он никогда не играл с мальчиками во дворе и не участвовал в их грубых развлечениях. Он старался оставаться дома, даже среди девочек, и часто делал маленькие столики, чашечки и другие игрушки…»

Отношения же с ее братьями Артуром и Эдуардом у Ньютона не сложились: он им не понравился, а Исаак, в свою очередь, не собирался добиваться ничьей симпатии и часто провоцировал своих оппонентов. Несмотря на физическую слабость, он обладал сильным духом, который способствовал его победам в многочисленных драках. Кроме того, постоянное соперничество подвигло Исаака на новый подвиг — чтобы доказать свое превосходство, он решил во что бы то ни стало обойти всех учеников класса в успеваемости. И он в короткие сроки стал лучшим учеником школы. Теперь обучение из тягостной повинности превратилось в душевную потребность. Для Исаака наступило счастливое время открытия у себя новых способностей и пристрастий. Его всерьез увлекла возможность что-то изобретать и конструировать. Так, он мог свободно сделать деревянные часы. Мечтой Ньютона в то время было воспроизвести в дереве и ткани недавно построенную в Грэнтэме ветряную мельницу. Исаак облазил сооружение сверху донизу, разобрался во всех механизмах и уже через две недели водрузил свое детище на крыше аптекарского дома. Ньютон с удовольствием отметил, что мельничка работает и при слабом ветре. Но теперь пред ним стояла новая задача — сделать так, чтобы она работала и в полный штиль. Для этого ему удалось приспособить мышь, пойманную им в силок собственной конструкции. Одна за другой последовали новые технические игрушки Ньютона: небольшая коляска, колеса которой вращались при помощи механизма, приводимого в действие седоком; лампадки, сделанные из гофрированной, медленно сгорающей бумаги; а также модель солнечных часов.

Дом аптекаря, наполненный склянками с различными жидкостями, немало способствовал и занятиям химией. Ньютон увлекся странными реакциями, происходящими при смешивании разных веществ, и, к большому неудовольствию Кларка, постоянно экспериментировал.

Кроме всего прочего, Исаака привлекало рисование. Через короткое время в доме не осталось чистых стен: всевозможные птицы, звери, корабли и люди появлялись в самых неподходящих местах. Вся мансарда также была увешена картинками Ньютона в самодельных рамах.

Несколько лет учебы в школе стали для Ньютона временем замечательных открытий, годами познания себя и первых опытов. Но в 1659 г. Анна Эйскоу вызвала сына домой. В семье не хватало мужчины, и она искренне надеялась на то, что Исаак станет подлинным хозяином своего достояния: имений, земель и скота. Но вопреки ожиданиям матери молодой человек не проявлял ни малейшего интереса к хозяйствованию, был рассеян и часто ссорился с родственниками и слугами, внося сумятицу в привычный уклад жизни обитателей Вулсторпа. Ньютон был рад, когда его оставляли в покое и позволяли удалиться в свою «студию», где он, забившись в угол, часами что-то мастерил и делал пометки в рабочем блокноте. Естественно, подобное поведение возмущало Анну. Исаака понимал лишь мастер Стокс, его грэнтэмский учитель, который всем доказывал, какой непростительной ошибкой будет для молодого Ньютона похоронить свой талант в деревенской глуши. Он настаивал на возвращении Исаака в школу и обещал подготовить его к поступлению в университет. В итоге Анна сдалась. Ньютон вернулся в Грэнтэм и поселился у Стокса.

Он с увлечением принялся за учебу: штудировал Библию, грамматику, геометрию, древнюю историю, древнегреческий язык, много читал, постоянно делая пометки в своих записных книжках, в которых было много рисунков, набросков телескопов, оптических экспериментов, алхимических символов, подробностей анатомического строения человека и животных. Огромное впечатление в то время произвела на Ньютона книга Дж. Уилкинса «Математическая магия». Он жадно искал другие сочинения писателя. Следующей стала книга «Открытие нового мира на Луне», направленная на защиту Коперниковой системы.

Большой интерес проявлял Ньютон и к вопросам, связанным с созданием универсального языка и новой фонетической системы, различными системами стенографии, передачей информации посредством секретных шифров. Кроме того, Исаак предпринял попытку создать полную классификацию вещей и понятий — и даже составил каталог, разделенный на 16 рубрик. В блокнотах, которые Ньютон именовал «Садом», можно встретить и другие записи: проект реформы фонетической системы, первые черновики полного словаря английского языка, вечный календарь, астрономические таблицы, решения несложных геометрических задач. Многие записи указывают на то, что в это время Ньютон окончательно понял: знание — реальная и необоримая сила, которая дает власть над вещами и людьми. Отныне его целью стало овладение знаниями и познание истины.

В 1661 г. Исаак поступил в Тринити-колледж Кембриджского университета. Несмотря на то что Ньютон принадлежал к состоятельной семье, в учебное заведение его зачислили как «сабсайзера» — беднейшего студента, получавшего право на учебу прислуживая. Через некоторое время он стал «сайзером», однако это ничего не изменило в его положении «отверженного». Впрочем, сложившаяся ситуация сыграла весьма положительную роль в его судьбе. В отличие от других студентов, прожигающих жизнь в многочисленных тавернах, Исаак усердно учился. В 1664 г. он стал «сколером» (школяром) и впервые получил стипендию. Ньютон с головой ушел в учебу и часто проводил за письменным столом ночи напролет, забывая о сне и еде. В его кембриджских блокнотах появился анализ теории Декарта — в молодом ученом проснулась страсть к математике. Исаак постоянно экспериментировал с кривыми, осями и центрами, постепенно приходя к все новым и новым открытиям. Крупнейшим достижением Ньютона в 1664–1665 гг. стала разработка биномиального разложения для какого угодно целого положительного показателя.

Молодой ученый сразу же нашел применение своему открытию: записал ряды для выражения сегмента и сектора круга, синуса, арксинуса, логарифмической функции. С помощью рядов Ньютон мог теперь изучать свойства функций, делать приближенные вычисления. Следует отметить, что в алгебре ряды были не менее важны, чем десятичные дроби в арифметике.

В 1665 г. Ньютон получил ученую степень бакалавра. Его влекли новые горизонты, неведомые тайны, и он чувствовал себя способным решить проблемы, которые веками волновали человечество.

Последующие два года, во время эпидемии чумы, Ньютон находился в Вулсторпе. Это время стало наиболее продуктивным в его научном творчестве: именно тогда сложились те идеи, которые впоследствии привели его к созданию дифференциального и интегрального исчислений, к изобретению зеркального телескопа (собственноручно изготовленного им в 1668 г.); здесь Ньютон провел опыты над разложением света и открыл закон всемирного тяготения. Надо сказать, мысли о том, что у материи существует некоторая притягательная сила, сосредоточенная в центре Земли, давно посещали ученого. Яблоко, упавшее на его глазах в траву (а не на голову, как гласит легенда), заставило его задуматься над увиденным, как он задумывался над всем, что его окружало. В результате Исаак вывел закон, который вовсе не снизошел на ученого как некое божественное озарение. Чтобы прийти к нему, Ньютону необходимо было смести завалы старой аристотелевской философии, принять философию «механическую», а затем в чем-то отвергнуть и ее, сделать правильные умозаключения из сопоставления земных и небесных движений, разработать теорию и неоднократно подтвердить ее совпадением рассчитанных и реальных небесных явлений. В то же время ученому необходимо было противостоять неизбежной критике картезианцев и других философов-современников.

В 1668 г. Ньютону была присвоена степень магистра, а спустя год он получил должность профессора почетной лукасианской физико-математической кафедры. Молодой ученый усердно готовился к лекциям. Их основной темой стали многочисленные опыты ученого в области оптики. Он трудился над изготовлением и усовершенствованием зеркального телескопа. В 1671 г. ему удалось создать новую модель — больших размеров и лучшего качества. Демонстрация телескопа произвела на современников такое сильное впечатление, что в 1672 г. Ньютон был избран в Лондонское королевское общество. Новые звания улучшили и материальное положение ученого, что, в свою очередь, способствовало развитию его таланта. Исаак мог позволить себе покупать интересующие его книги, инструменты, ставить необходимые опыты.

В работе «Новая теория света и цветов» (1672 г.) Ньютон высказал свои взгляды о «телесности света» (корпускулярную теорию света). Эта работа вызвала бурную полемику среди ученых. Отвечая на их возражения, Ньютон выдвинул гипотезу, сочетавшую корпускулярные и волновые представления о свете. Затем он развил ее в сочинении «Теория света и цветов», в котором описал опыт с кольцами Ньютона[4] и установил периодичность света. Многолетние оптические исследования Ньютона нашли отражение в его фундаментальном труде «Оптика», увидевшем свет в 1704 г. К этому времени он уже являлся президентом Лондонского королевского общества.

В «Оптике» наряду с опытами по дисперсии и дифракции света Ньютон, по существу, первым измерил длину световой волны. Труд завершался специальным приложением — «Вопросами», где Ньютон высказал свои взгляды на многие физические явления. В частности, излагая здесь свои мысли о строении вещества, он ввел понятие не только атома, но и молекулы.

В 1687 г. произошло одно из главных событий в жизни Ньютона. Его книга «Математические начала натуральной философии» (кратко «Начала»), ставшая вершиной творчества ученого, была представлена Королевскому обществу. В ней он обобщил результаты, полученные его предшественниками (Г. Галилеем, И. Кеплером, Р. Декартом, Р. Гуком), и свои собственные исследования и впервые создал единую стройную систему земной и небесной механики, которая легла в основу всей классической физики. Кроме того, Ньютон впервые рассмотрел основной метод феноменологического описания любого физического воздействия посредством силы. Затем он сформулировал три свои знаменитые «аксиомы, или законы движения»:

— закон инерции;

— закон пропорциональности количества движения силе;

— закон равенства действия и противодействия.

В своей книге Ньютон также изложил теорию движения небесных тел, объяснил особенности движения Луны, теорию приливов и отливов; предложил свою теорию формы

Земли. Таким образом, в «Началах» была впервые дана общая схема строгого математического подхода к решению любой конкретной задачи земной или небесной механики. Следует отметить, что математика была для Ньютона главным орудием в физических изысканиях. Ученый неоднократно подчеркивал, что по существу математика является частью естествознания.

Разработка дифференциального и интегрального исчислений явилась важной вехой в развитии математики. Большое значение имели работы Ньютона по алгебре, интерполированию и геометрии. Благодаря ему алгебра окончательно освободилась от геометрической формы; и его определение числа не как собрания единиц, а как отношения длины любого отрезка к отрезку, принятому за единицу, явилось важным этапом в развитии учения о действительном числе.

К 1695 г. Ньютон уже являлся признанным гением, знаменитым ученым, к мнению которого прислушивались не только английские, но и иностранные коллеги.

Однако, кроме научного таланта, Исааку были присущи порядочность и серьезное отношение к делу. Именно эти качества послужили основанием для назначения Ньютона смотрителем Монетного двора. Кроме того, ему была поручена перечеканка всех английских монет. Судьба предоставила великому ученому шанс оставить свой след не только на научном, но и на общественном поприще. Как всегда, Исаак составил строгий план действий и в первую очередь навел порядок среди работников Монетного двора. Затем он решил стать подлинным хозяином на новом месте и досконально разобраться во всех процессах, превращающих золотые и серебряные слитки в конце пути в звонкие монеты. Шаг за шагом он разобрался не только в технологии изготовления денег, но и совершенно точно определил методы, которыми пользовались фальшивомонетчики и прочие авантюристы. Вооруженный подобными знаниями, профессор раскрыл деятельность более 100 аферистов и предал их справедливому суду. Деятельность Ньютона постепенно принесла успех — поток фальшивых монет стал иссякать. Наряду с чеканкой новых монет эта сторона работы ученого сыграла огромную роль в стабилизации экономики Англии в один из сложных периодов ее истории. В 1699 г. в качестве благодарности от правительства Ньютон получил пожизненное высокооплачиваемое звание директора Монетного двора, что еще более укрепило его положение: теперь он вращался в самых влиятельных кругах Лондона, определявших государственную, финансовую и экономическую политику страны.

Такие же твердость духа и талант, как в борьбе с фальшивомонетчиками, Ньютон проявил и на посту президента Лондонского королевского общества (с 1703 г.). С присущей ему обстоятельностью он вначале тщательно изучил его историю, перелистал все протоколы заседаний и только после этого принялся за преобразования. Первое, что он сделал, — стал лично вести все заседания. Ученый обратил внимание на то, что в ходе совещаний много времени тратилось на пустую болтовню, поэтому следующим шагом Ньютона стало написание работы «Схема укрепления королевского общества», в которой он четко сформулировал, какого типа дискуссии должны проводиться на заседаниях. К 1710 г. в деятельности Общества наметился явный прогресс: количество членов возрастало (в том числе и за счет молодых талантов), повышался научный уровень заседаний, регулярно показывались опыты. Все это свидетельствовало о том, что англичане, благодаря смелым инициативам и твердости характера Ньютона, уверенно выходили на передовые позиции в мировой науке.

Современники высоко оценили достижения Ньютона. В 1705 г. он был удостоен дворянского титула. К когда-то бедному сабсайзеру пришли слава и богатство. В Лондоне ученый пользовался всеобщим уважением. Его называли не иначе как «доктор Ньютон», что свидетельствовало тогда о величайшей респектабельности. Несмотря на то что общественная жизнь Ньютона была у всех на виду, он всегда ревниво охранял от окружающих подробности личной жизни. Он никогда не был женат и не имел детей, а свои привязанности оставлял в тайне, будучи по натуре молчаливым и скрытным.

На склоне лет, находясь на вершине богатства и славы, Ньютон несколько смягчился, стал более общительным. Со всех сторон к нему стекались ученики и посетители, встречавшие самый радушный прием. В последние годы за ученым стала замечаться склонность к сентиментальности. Казалось, он хотел облагодетельствовать всех, кто нуждался в его помощи. Так, Ньютон помогал устроить жизнь практически всех родственников и никогда никому не отказывал в поддержке.

«Я не знаю, чем кажусь миру, — говорил ученый. — Но самому себе я кажусь похожим на ребенка, играющего на берегу моря и радующегося, когда ему удалось найти цветной камешек». Именно таким большим и беззаботным ребенком он и оставался до конца своей жизни. Появившись на свет слабым и тщедушным, Ньютон постоянно пекся о своем здоровье. В результате свой первый зуб он потерял только в 85 и никогда не носил очки. И лишь в последние пять лет жизни Ньютона стали одолевать различные болезни. Он списывал их на свой почтенный возраст и, стараясь не беспокоить окружающих, продолжал работать и даже принимал участие в заседаниях королевского общества. Сердце великого ученого перестало биться 20 марта 1727 г., он был похоронен в Вестминстерском аббатстве.

Об Исааке Ньютоне говорили: «Превосходивший умом человеческий род». Действительно, гениальность этого ученого была безграничной. Вся жизнь его была посвящена высокому делу служения науке. И спустя сотни лет сложно представить цивилизацию без выдающихся открытий Ньютона.

ПАВЛОВ ИВАН ПЕТРОВИЧ

(род. в 1849 г. — ум. в 1936 г.)

Выдающийся российский физиолог, биолог, врач, педагог. Создатель учения о высшей нервной деятельности, крупнейшей физиологической школы современности, новых подходов и методов физиологических исследований. Академик Петербургской АН (с 1907 г.), академик РАН (с 1917 г.), академик АН СССР (с 1925 г.), почетный член 130 академий и научных учреждений. Четвертый лауреат Нобелевской премии в мире (1904 г.) и первый в области естественных наук. Автор классических трудов по физиологии кровообращения и пищеварения.

«Если какой-либо человек достигает таких значительных успехов, как Павлов, и оставляет после себя наследство столь значительное как по величине полученных данных, так и в идейном отношении, то мы естественно заинтересованы узнать, как и каким образом он это совершил, чтобы понять, каковы же были психофизиологические особенности этого человека, которые обеспечивали ему возможность таких достижений? Конечно, он всеми был признан гением», — так говорил современник великого ученого, член-корреспондент Польской Академии наук, физиолог Ю. Конорский.

Сам же Павлов, чистосердечно причисляя себя к «маленьким и средним», не раз повторял: «Ничего гениального, что мне приписывают, во мне нет. Гений — это высшая способность концентрировать внимание… неотступно думать о предмете, уметь с этим ложиться и с ним же вставать! Только думай, только думай все время — и все трудное станет легким. Всякий на моем месте, поступая так же, стал бы гениальным». Но если бы все было так просто — мир бы состоял из одних гениев. А их по-прежнему каждый век рождаются единицы.

Да и кто мог представить, что мальчик Ваня, появившийся на свет в старинном русском городе Рязани 26 сентября 1849 г., достигнет невиданных высот в физиологии — науке, столь далекой от устремлений его родителей. Отец, Петр Дмитриевич Павлов, выходец из крестьянской семьи, был в ту пору молодым священником одного из захудалых приходов. Правдивый и самостоятельный, он часто не ладил с начальством и жил небогато. Высокие нравственные качества, семинарское образование, которое для жителей провинциальных городишек тех времен считалось значительным, снискали ему репутацию весьма просвещенного человека. Мать, Варвара Ивановна, также происходила из духовной семьи, но никакого образования не получила. В молодости она была здоровой, веселой и жизнерадостной, но частые роды (она родила 10 детей) и переживания, связанные с безвременной смертью некоторых из них, подорвали ее здоровье. Природный ум и трудолюбие сделали ее умелой воспитательницей своих детей, и они боготворили ее, наперебой старались чем-нибудь помочь: наколоть дров, истопить печь, принести воды.

Иван Петрович вспоминал о своих родителях с чувством нежной любви и глубокой благодарности: «А подо всем — всегдашнее спасибо отцу с матерью, приучившим меня к простой, очень невзыскательной жизни и давшим возможность получить высшее образование». Иван был первенцем в семье Павловых. Он охотно играл с младшими братьями и сестрами, с малых лет помогал отцу в огороде и саду, а при постройке дома выучился немного столярному и токарному делу. На протяжении многих лет садоводство и огородничество являлись существенным подспорьем семьи Павловых, в которой кроме своих детей воспитывались и племянники — дети двух братьев отца.

Грамоте Иван обучился к восьми годам, но в школу поступил с запозданием на три года. Дело в том, что однажды, раскладывая для просушки яблоки на высоком помосте, он упал на каменный пол и сильно ушибся, что имело тяжелые последствия для его здоровья. Он потерял аппетит, стал плохо спать, похудел и побледнел. Домашнее лечение заметного успеха не принесло. И тогда мальчика взял к себе крестный — игумен Троицкого монастыря, расположенного близ Рязани. Чистый воздух, усиленное питание, регулярные гимнастические занятия вернули Ивану здоровье и силу. Опекун мальчика оказался добрым, умным и весьма образованным по тем временам человеком. Он много читал, вел спартанский образ жизни, был требователен к себе и к окружающим. Под его руководством Иван приобрел недюжинную силу и выносливость, даже забавлялся кулачными боями. Но больше всего он любил игру в городки, которая требовала внимательности, ловкости, точности и учила сохранять спокойствие. Дома отец также соорудил для сыновей гимнастические снаряды, чтобы «вся лишняя сила в пользу шла, а не на баловство».

Вернувшись в Рязань осенью 1860 г., Иван поступил в Рязанское духовное училище сразу во второй класс. Спустя четыре года он успешно окончил его и был принят в местную духовную семинарию, где дети священников получали определенные льготы. Здесь Павлов стал одним из лучших учеников и даже давал частные уроки, пользуясь репутацией хорошего репетитора. Именно тогда Иван очень полюбил педагогическое дело и был счастлив, когда мог помочь другим в приобретении знаний.

Годы учения Павлова были отмечены бурным развитием передовой общественной мысли в России. И Иван зачастил в публичную библиотеку. Однажды ему попалась статья Д. Писарева, где были слова «Всемогущее естествознание держит в руках ключ к познанию всего мира». В семинарии твердили о бессмертии души и загробной жизни, а в литературе призывали отказаться от слепой веры и изучать важнейшие жизненные проблемы. После увлекательной монографии отца русской физиологии И. Сеченова «Рефлексы головного мозга» и популярной книги английского ученого Дж. Льюиса «Физиология обыденной жизни» Павлов «заболел рефлексами», стал мечтать о научной деятельности.

Окончив шестой класс семинарии в 1869 г., Павлов решительно отказался от духовной карьеры и стал готовиться к вступительным экзаменам в университет. В 1870 г. он уезжает в Петербург, мечтая поступить на естественное отделение физико-математического факультета. Но так как семинария не давала достаточных знаний по математике и физике, Иван был вынужден избрать юридический факультет. И все-таки он добился своего: спустя 17 дней после начала занятий по специальному разрешению ректора его перевели на физико-математический факультет. Правда, из-за этого он лишился стипендии. В этот первый год ему пришлось очень туго, а потом в университет поступил его брат Дмитрий, который с присущей ему хозяйственностью наладил их нехитрый студенческий быт. Спустя год естественное отделение пополнилось еще одним Павловым — Петром. Все братья стали учеными: Иван — физиологом, Дмитрий — химиком, а Петр — зоологом, но только для старшего серьезная научная работа, непрерывная и всепоглощающая, стала смыслом жизни.

Учился Иван весьма успешно, обращая на себя внимание профессоров. Невысокий, кряжистый, с густой каштановой бородой, отпущенной для солидности, он был на редкость серьезен, вдумчив, трудолюбив и страстно увлечен учебой. На втором году обучения ему назначили обычную стипендию (180 руб. в год), на третьем году он уже получал так называемую императорскую стипендию (300 руб. в год). На естественном отделении в это время сложился отличный преподавательский коллектив факультета, где среди профессоров факультета были выдающиеся химики Д. Менделеев и А. Бутлеров, знаменитые ботаники А. Бекетов и И. Бородин, известные физиологи Ф. В. Овсянников и И. Цион. Под влиянием последнего Павлов решил посвятить себя изучению физиологии животных, а также химии. Илья Фадеевич не только мастерски излагал самые сложные вопросы, поистине артистически ставил опыты, но и виртуозно владел хирургической техникой. Он мог прооперировать собаку, даже не сняв белоснежных перчаток и при этом не запятнав их и капелькой крови. Идя по стопам учителя, Павлов, будучи левшой, научился блистательно оперировать двумя руками. Очевидцы говорили, что, когда он становился к столу, «операция заканчивалась, не успев начаться».

Исследовательская деятельность Павлова началась рано. Будучи студентом четвертого курса, Иван под руководством Ф. Овсянникова исследовал нервы в легких лягушки. Затем совместно с однокурсником В. Великим под руководством Циона он выполнил первую научную работу о влиянии гортанных нервов на кровообращение. Результаты исследования были доложены на заседании Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей, после чего Павлов стал регулярно посещать заседания, общаться на них с Сеченовым, Овсянниковым, Тархановым и другими физиологами, участвовать в обсуждении докладов. А его научную работу по физиологии нервов поджелудочной железы совет университета удостоил золотой медали. Правда, увлеченный исследованиями студент практически забыл, что на носу выпускные экзамены. Пришлось писать прошение, чтобы остаться «на второй год». В 1875 г. Павлов блестяще окончил университет, получил ученую степень кандидата естественных наук и продолжил обучение в Медико-хирургической академии, поступив сразу на третий курс, но «не с целью сделаться врачом, а с тем, чтобы впоследствии, имея степень доктора медицины, быть вправе занять кафедру физиологии». Ему шел тогда 26-й год.

С радужными надеждами выходил молодой ученый на дорогу самостоятельной жизни. И. Цион, занявший оставленную Сеченовым должность заведующего кафедрой физиологии в Медико-хирургической академии, пригласил его в качестве своего ассистента. Поначалу все складывалось для И. П. Павлова удачно. Но вскоре его учитель вынужден был уйти из академии, и Павлов счел нужным отказаться от должности ассистента, предложенной ему новым руководителем кафедры профессором И. Ф. Тархановым. Таким образом, он лишился не только прекрасного места для научной работы, но и заработка. Продолжая учебу, Иван стал ассистентом профессора К. Н. Устимовича на кафедре физиологии ветеринарного отделения.

За время работы в лаборатории (1876–1878 гг.) Павлов самостоятельно выполнил ряд ценных работ по физиологии кровообращения. В этих исследованиях впервые проявились зачатки его гениального научного метода изучения функций организма в их естественной динамике в ненаркотизированном целостном организме. В результате многочисленных опытов Павлов научился измерять давление крови у собак, не усыпляя их наркозом и не привязывая к опытному столу. Он разработал и осуществил свой оригинальный метод вживления хронической фистулы мочеточников в наружный покров живота. За работы, сделанные за время учебы, Павлов получил вторую золотую медаль, а окончив Академию в декабре 1879 г. — диплом лекаря с отличием. Летом же он на с трудом сэкономленные деньги по рекомендации Устимовича побывал в Бреславле, где познакомился с работами видного физиолога профессора Р. Гейденгайна. Исследования Павлова по физиологии кровообращения привлекли внимание физиологов и врачей. Молодой ученый становился известным в научных кругах.

В 1879 г. Павлов принял заведование физиологической лабораторией при клинике С. Боткина, куда знаменитый русский клиницист пригласил его еще в декабре 1878 г. Тогда формально Ивану Петровичу предложили занять должность лаборанта, на деле же он должен был стать руководителем лаборатории. Павлов охотно принял это предложение, потому что незадолго до этого было закрыто ветеринарное отделение Медико-хирургической академии и он лишился работы и возможности проводить опыты. Здесь молодой ученый работал до 1890 г., достиг выдающихся результатов в области изучения физиологии кровообращения и пищеварения, принимал участие в разработке некоторых актуальных вопросов фармакологии, совершенствовал свое незаурядное экспериментальное мастерство, а также приобрел навыки организатора и руководителя коллектива научных работников.

Двенадцатилетняя работа в трудных условиях практически нищей физиологической лаборатории была вдохновенной, напряженной, целеустремленной и исключительно плодотворной, хотя и сопровождалась острой материальной нуждой и лишениями в личной жизни. Павлов стал видной фигурой на поприще физиологии не только у себя на родине, но и за ее пределами.

Выстоять в это трудное время Ивану Петровичу помогла жена. С Серафимой Васильевной Карчевской, слушательницей Педагогических курсов, Павлов познакомился в конце 1870-хгг. Их объединяла не только любовь, но и общность духовных интересов, близость взглядов. Они были привлекательной парой. Серафима Васильевна признавалась, что ее притягивала «та скрытая духовная сила, которая всю жизнь поддерживала его в работе и обаянию которой невольно подчинялись все его сотрудники и приятели». Любовь на первых порах целиком поглотила и Ивана Петровича. По свидетельству брата Дмитрия, молодой ученый некоторое время был больше занят сочинением писем к любимой девушке, чем лабораторными делами.

В 1881 г. молодые люди поженились, несмотря на то что родители Павлова были против этого брака, так как намеревались женить своего первенца на дочери состоятельного петербургского чиновника. После женитьбы и проявилась полная беспомощность Ивана Петровича в житейских делах. Супруга взяла на себя всю тяжесть семейных забот и на протяжении многих лет безропотно переносила все неприятности и неудачи, которые в ту пору сопутствовали ему. Своей верной любовью она, бесспорно, немало способствовала поразительным успехам Павлова в науке. «Искал в товарищи жизни только хорошего человека, — писал Павлов, — и нашел его в моей жене, терпеливо переносившей невзгоды нашего допрофессорского житья, всегда охранявшей мое научное стремление и оказавшейся столь же преданной на всю жизнь нашей семье, как я лаборатории». Материальные лишения вынудили молодоженов некоторое время жить у брата Ивана Петровича — Дмитрия, который работал ассистентом у знаменитого русского химика Д. И. Менделеева и имел казенную квартиру, и у своего приятеля Н. Симановского. Было в семейной жизни Павловых и горе: в младенчестве умерли два первых сына.

Иван Петрович всецело был предан любимому делу. Нередко свои мизерные заработки он тратил на покупку подопытных животных и прочие нужды исследовательской работы в лаборатории. Особенно тяжелое материальное положение семья испытала в период, когда Павлов готовил диссертацию на степень доктора медицинских наук. Серафима Васильевна неоднократно умоляла его ускорить защиту, справедливо укоряя, что он все время занимается оказанием помощи своим ученикам по лаборатории и совсем забросил собственные научные дела. Но Павлов был неумолим; он стремился получить все более значительные и достоверные научные факты для своей докторской диссертации и не помышлял об ускорении ее защиты. Со временем материальные невзгоды остались в прошлом, особенно после присуждения ученому Варшавским университетом премии им. Адама Хойнацкого (1888 г.).

В 1883 г. Павлов блестяще защитил докторскую диссертацию о центробежных нервах сердца. Он установил, что существуют особые нервные волокна, влияющие на обмен веществ в сердце и регулирующие его работу. Этими исследованиями было положено начало учению о трофической нервной системе. В июне 1884 г. Иван Петрович был командирован в Лейпциг, где в течение двух лет работал совместно с известными физиологами К. Людвигом и Р. Гейденгайном. Заграничная поездка обогатила Павлова новыми идеями. Он установил личные контакты с видными деятелями зарубежной науки.

Возвратившись на родину с солидным научным багажом, Иван Петрович начал читать лекции по физиологии в Военно-медицинской академии (так к этому времени была переименована Военно-хирургическая академия), а также врачам клинического военного госпиталя и с энтузиазмом продолжил исследования в убогой лаборатории при клинике Боткина. Она помещалась в маленьком, совершенно не приспособленном для научной работы ветхом деревянном домике, изначально предназначавшемся не то для дворницкой, не то для бани. Недоставало необходимого оборудования, не хватало денег на покупку подопытных животных и на другие исследовательские нужды. Но все это не мешало Павлову развить здесь кипучую деятельность.

За годы работы в лаборатории в полной мере проявились колоссальная трудоспособность, неукротимая воля и неисчерпаемая энергия ученого. Он сумел заложить крепкий фундамент своих будущих исследований физиологии пищеварения: обнаружил нервы, регулирующие секреторную деятельность поджелудочной железы, и поставил свой ставший классическим опыт с мнимым кормлением собак. Павлов считал, что эксперименты на животных необходимы при разрешении многих сложных и неясных вопросов клинической медицины. В частности, он стремился выяснить свойства и механизм терапевтического действия новых или уже применяемых в медицине лекарственных препаратов растительного и иного происхождения.

О результатах своих исследований Павлов регулярно сообщал на страницах отечественных и зарубежных научных журналов, на заседании физиологической секции Общества естествоиспытателей Санкт-Петербурга и на съездах этого же общества. За выслугу лет в 1887 г. его произвели в надворные советники, а три года спустя назначили на должность профессора фармакологии в Томском, а вслед за этим и в Варшавском университетах и, наконец, в самой Военномедицинской академии. Это место ученый занимал в течение пяти лет, до перехода на кафедру физиологии, которой он бессменно руководил три десятка лет, успешно сочетая блестящую педагогическую деятельность с интересной, хотя и ограниченной по масштабам научно-исследовательской работой. Его лекции и доклады пользовались исключительным успехом. Иван Петрович завораживал аудиторию своей страстной речью, неожиданными жестами, пылающим взглядом. Американский ученый Дж. Б. Келлог, побывав на одном из докладов, сказал, что не доведись Павлову стать известным физиологом, из него вышел бы превосходный драматический актер. Но лучшим красноречием Павлов считал язык фактов.

В 1890 г. был открыт Императорский Институт экспериментальной медицины, созданный на базе Пастеровской станции при материальной поддержке известного мецената — принца А. Ольденбургского. Именно он пригласил Павлова для организации отдела физиологии, которым ученый затем бессменно руководил 46 лет. В основном здесь были выполнены классические работы Павлова по физиологии главных пищеварительных желез, принесшие ему мировую славу. Метод фистул, разработанный Павловым, был крупнейшим достижением и позволял исследовать работу желез при разных условиях и составе пищи. Операция не нарушала нормальных связей организма со средой и в то же время позволяла проводить длительные наблюдения.

Все свои исследования Павлов проводил на собаках. Подопытное животное выхаживалось после операции не менее тщательно, чем больной человек. Так, при изучении столь важного органа, как поджелудочная железа, и создании маленького желудка для чистоты эксперимента ученому в течение полугода понадобилось три десятка собак, ни одна из которых не погибла. Наглядным доказательством правоты идей ученого стал пес Дружок, прославившийся на весь мир. Это была настоящая научная победа Павлова, за которой последовала целая серия блестящих экспериментов. Ученый рассказал о своих опытах, наблюдениях и приемах работы в книге «Лекции о работе главных пищеварительных желез» (1897 г.). За этот труд Иван Петрович стал четвертым лауреатом Нобелевской премии за выдающиеся достижения в области изучения физиологии пищеварения (1904 г.). До него этой награды удостаивались исключительно врачи. Работа физиолога была оценена как «принесшая наибольшую пользу человечеству». Она обессмертила имя Павлова и прославила российскую науку.

По инициативе Ивана Петровича перед зданием института был поставлен памятник собаке — дань уважения верному другу, помощнику и полноправному соратнику по работе. Надпись у его подножия гласит: «Пусть собака, помощник и друг человека с доисторических времен, приносится в жертву науке, но наше достоинство обязывает нас, чтобы это происходило непременно и всегда без ненужного мучительства. Иван Павлов».

Нельзя не отметить одну особенность жизненного пути Павлова: почти все его достижения в науке получали официальное признание государственных учреждений России значительно позже, чем за рубежом. Иван Петрович стал профессором только в 46 лет, а академиком — лишь три года спустя после присуждения ему Нобелевской премии, хотя до этого был избран членом академий ряда стран и почетным доктором многих университетов. Ученый никогда не получал никакой государственной помощи и всегда остро ощущал нужду в постоянных сотрудниках. Так, в отделе физиологии Института экспериментальной медицины у него работало всего два штатных научных сотрудника, в лаборатории Академии наук — лишь один, да и тому Павлов платил из личных средств. Влиятельных царских чиновников раздражал его демократизм. Вокруг ученого плелись всевозможные интриги: на него постоянно натравливали знатных дам-ханжей, вопивших о греховности научных опытов над животными; защиты диссертаций сотрудников Ивана Петровича зачастую проваливались; его учеников с трудом утверждали в званиях и должностях; при переизбрании на пост председателя Общества русских врачей его кандидатуру забаллотировали, несмотря на то что на этом посту Павлов проделал большую работу.

Но своим авторитетом, выдающимися научными достижениями, удивительным темпераментом Павлов как магнитом притягивал к себе молодых энтузиастов науки. Многие российские и зарубежные специалисты работали под руководством талантливого физиолога без денежного вознаграждения. Иван Петрович был душой лаборатории. Им была введена новая форма научной работы — «коллективное думание», которое теперь величают «мозговой атакой или штурмом». На введенных ученым коллективных чаепитиях по средам требовалось «распустить фантазию» — творческий процесс происходил на глазах у всех. Так складывалась павловская научная школа, которая вскоре стала самой многочисленной в мире. Павловцы выполнили почти полтысячи работ, написав только около сотни диссертаций. Страстный садовод, Иван Петрович не зря называл своих питомцев «отсадками». Его ученики Э. Асратян, Л. Орбели, К. Быков, П. Анохин со временем стали академиками, возглавили целые области физиологии, создали самостоятельные научные школы.

Павлов вовсе не был похож на ученого сухаря. К науке он относился увлеченно, с азартом. Его супруга вспоминала: «Он любил всякую работу. Со стороны казалось, что данная работа для него самая приятная, настолько она его радовала и веселила. В этом и заключалось счастье его жизни». Серафима Ивановна назвала это «кипением сердца». Павлов походил на маленького ребенка, постоянно придумывал различные соревнования, веселые штрафы и поощрения для сотрудников. И отдыху Иван Петрович предавался с таким же упоением. Начав коллекционировать бабочек, он превратился в отменного энтомолога; выращивая овощи, стал селекционером. Во всем Павлов предпочитал быть первым. И не дай бог, если на «тихой охоте» кто-то собирал на один гриб больше него — соревнование начиналось сначала. А уж в спорте за ним не могли угнаться даже молодые. Персональной машине Павлов до старости предпочитал пешие «пробежки» и езду на велосипеде, на турнике и в любимой игре — городки — не знал себе равных.

Когда всем казалось, что ученый уже достиг самой вершины, он вдруг сделал крутой поворот от изучения пищеварения к психике. Его увещевали: не поздно ли в пятьдесят три года браться за новую проблему, но Павлов был непреклонен и переключил всех сотрудников на исследование нервной системы. Он «полез в собачью душу», потому что «психическое» слюноотделение мешало чистоте опытов. Ученый понимал, что психика не исчерпывается низшими безусловными рефлексами. «Чужак в неврологии» провел революционный эксперимент (ставший ныне классическим) с голодной собакой, которая должна была реагировать на звук колокольчика, который ассоциировался с едой. Если собака видит пищу (безусловный раздражитель) и при этом слышит звон колокольчика (условный раздражитель), то при многократном повторении комбинации «пища + колокольчик» в коре головного мозга собаки устанавливается новая рефлекторная дуга. После этого слюна выделяется, стоит только собаке услышать звонок колокольчика. Так Иван Петрович открыл условные рефлексы (термин введен самим Павловым). Безусловные рефлексы одинаковы у всех животных вида, а условные — различны.

Такая система сигналов, формирующаяся в коре больших полушарий головного мозга, — первая сигнальная система — есть и у животных и у человека. Но человек обладает еще одной системой сигнализации, более сложной и более совершенной. Она выработалась у него в процессе тысячелетнего исторического развития, и именно с ней связаны коренные различия между высшей нервной деятельностью человека и любого животного. Павлов назвал ее второй сигнальной системой. Она возникла у людей в связи с общественным трудом и связана с речью.

Для чистоты проведения экспериментов по выработке условных рефлексов в 1913 г., благодаря субсидии московского мецената К. Леденцова, было построено специальное здание с двумя башнями, названными «башнями молчания». В них первоначально были оборудованы три экспериментальные камеры, а в 1917 г. вступили в строй еще пять. С помощью разработанного метода изучения условных рефлексов Павлов установил, что в основе психической деятельности лежат физиологические процессы, происходящие в коре головного мозга. Исследования им физиологии высшей нервной деятельности (1-й и 2-й сигнальных систем, типов нервной системы, локализации функций, системности работы больших полушарий и др.) оказали большое влияние на развитие физиологии, медицины, психологии и педагогики.

Только в 1923 г. Павлов решился выпустить в свет труд, который так и назвал «Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных». Павловское учение о высшей нервной деятельности — это не просто блестящая страница, вписанная в историю науки, — это целая эпоха.

Февральскую революцию Павлов принял с энтузиазмом, считая, «что выборное начало должно лежать в основе как всего государственного строя, так и отдельных учреждений». К Октябрьскому перевороту он отнесся резко отрицательно, фрондируя по отношению к новым властям, даже надевал царские ордена, которые никогда не носил при старом режиме, как, впрочем, и мундир, а в его кабинете висел писанный маслом портрет принца Ольденбургского в военном сюртуке с генерал-адъютантским аксельбантом и императорской короной сверху.

В 1922 г., в связи с отчаянным материальным положением, ставившим под сомнение дальнейшее проведение исследований, Павлов обратился к Ленину с просьбой перенести свою лабораторию за границу. Но тот ответил отказом, мотивировав это тем, что Советская Россия нуждается в таких ученых, как Павлов. Было издано специальное постановление, в котором отмечались «исключительные научные заслуги академика И. П. Павлова, имеющие огромное значение для трудящихся всего мира»; специальной комиссии во главе с М. Горьким поручалось «в кратчайший срок создать наиболее благоприятные условия для обеспечения научной работы академика Павлова и его сотрудников»; соответствующим государственным организациям предлагалось «отпечатать роскошным изданием заготовленный академиком Павловым научный труд» и «предоставить Павлову и его жене специальный паек». От последнего пункта Иван Петрович отказался: «Я не приму все эти привилегии, пока они не будут предоставлены всем работникам лаборатории».

В 1923 г. Павлов посетил США и по возвращении открыто высказался о пагубности коммунизма: «На тот социальный эксперимент, который коммунисты проводят в стране, я не пожертвовал бы даже лягушачьей лапки». Когда в 1924 г. из Военно-медицинской академии в Ленинграде стали увольнять тех, у кого было «непролетарское происхождение», Павлов отказался от своего почетного места в Академии, заявив: «Я тоже сын священника, и если вы выгоняете других, то я тоже уйду!» В 1927 г. он оказался единственным, кто проголосовал против назначения партийных функционеров в Академию. Профессор написал письмо И. В. Сталину, в котором были такие строки: «В свете того, что вы делаете с русской интеллигенцией, деморализуете ее и лишаете ее всяких прав, — мне стыдно называть себя русским».

И все же Павлов не покинул родину, отказавшись от лестных предложений Шведского и Лондонского королевских обществ. В последние годы жизни он стал более лоялен к власти и даже заявлял, что в стране происходят явные изменения к лучшему. Этот перелом произошел, по всей видимости, в результате увеличения государственных ассигнований на науку. В Институте экспериментальной медицины была закончена постройка «башни молчания». К 75-летию ученого физиологическая лаборатория Академии наук была реорганизована в Физиологический институт Академии наук СССР (ныне носящий имя Павлова), а к его 80-летию в Колтушах (под Ленинградом) начал работать специальный научный институт-городок (единственное в мире научное учреждение такого рода), прозванный «столицей условных рефлексов». Осуществилась и давняя мечта Павлова об органической связи между теорией и практикой: при институтах были образованы клиники нервных и психических заболеваний. Все руководимые им научные учреждения были оснащены новейшим оборудованием. В десятки раз выросло число постоянных научных и научно-технических сотрудников. Кроме обычных, крупных бюджетных средств ученому ежемесячно отпускали значительные суммы для расходования по личному усмотрению. Началось регулярное издание научных трудов лаборатории Павлова.

Г. Уэллс в 1934 г. отметил, что «репутация Павлова способствует престижу Советского Союза». Избранный членом многочисленных научных обществ, академий, университетов, Иван Петрович в 1936 г. был признан Всемирным конгрессом физиологов старшиной физиологов всего мира (princeps physiologorum mundi).

Гениальному ученому шел 87-й год, когда он сам поставил себе диагноз: отек коры головного мозга (это подтвердилось при вскрытии). Но умер Иван Павлович 27 февраля 1936 г. от пневмонии. Смерть ученого явилась полной неожиданностью для всех. Несмотря на преклонный возраст, он был физически очень крепок, горел кипучей энергией, неослабно творил, с энтузиазмом строил планы дальнейших работ. Накануне Павлов побывал в Англии, где руководил организацией и проведением XV Международного конгресса физиологов, посетил родную Рязань. Однако годы давали себя знать, Иван Петрович уже был не таким, как прежде: имел нездоровый вид, быстро уставал и чувствовал себя неважно. Тяжелым ударом для Павлова оказались болезнь и быстрая смерть младшего сына Всеволода. Но от лечения Иван Петрович упорно отказывался, тщательно регистрируя все симптомы заболевания. После очередной простуды, переросшей в пневмонию, спасти жизнь великого ученого не смогли лучшие медицинские силы страны.

Павлов говорил своим сотрудникам, что будет жить не меньше ста лет, причем лишь в последние годы жизни оставит лаборатории, чтобы написать мемуары о виденном на своем долгом жизненном пути. Наверное, это единственное, что ему не удалось…

Известный американский физиолог У. Кеннон писал: «В учении Ивана Петровича Павлова меня всегда поражали два явления. Необычайный примитивизм эксперимента и возможность именно с помощью этого примитивизма увидеть насквозь всю бездну человеческой психики и установить основные принципы ее работы. С одной стороны — такое-то число капель слюны за такое-то число минут, а с другой — краеугольные камни физиологии высшей нервной деятельности. Аналог Павлову в физикохимии — Фарадей, обосновавший электродинамику с помощью кусочка железа, проволоки и магнита. Оба, конечно, — гении без всяких оговорок, проникшие в природу вещей с помощью по-детски наивных способов. В этом — их величие и бессмертие. Знамена физиологии всех стран склонились к его ногам. На всех континентах земного шара знают имя Павлова, знают даже дети, знают его портрет — человека с белой бородой, хитрого и умнейшего русского мужика».

ПАСКАЛЬ БЛЕЗ

(род. в 1623 г. — ум. в 1662 г.)

Французский религиозный философ, писатель, математик и физик, один из величайших умов XVII ст., вошедший в историю науки как классический пример отроческой гениальности. Один из основоположников гидростатики, автор работы по теории воздушного давления, арифметике, теории чисел, алгебре, теории вероятностей, создатель арифмометра.

Паскаль — это Гоголь в науке. Та же безмерная талантливость, необыкновенная творческая щедрость и тот же духовный надлом, мистические кошмары, яд которых отравлял мозг, то же перечеркивание самого себя, которого не мог вынести его гений. Его жизнь — одна из самых ярких и трагических в истории естествознания.

Первый математический трактат Паскаля «Опыт теории конических сечений» содержал одну из основных теорем проективной геометрии — теорему Паскаля. В 18-летнем возрасте он изобрел счетную машину — «бабушку» будущих арифмометров. Юный конструктор записал, не зная еще, что мысль его на века обгоняет свое время: «Вычислительная машина выполняет действия, более приближающиеся к мысли, чем все то, что делают животные». Машина принесла ему популярность. Оценить его формулы и теоремы могли лишь считанные люди, а тут — подумать только — машина считает сама! Это мог оценить любой смертный, и вот уже толпы людей торопятся в Люксембургский сад, чтобы поглазеть на чудо-машину, о ней пишут стихи, ей приписывают фантастические возможности. Блез Паскаль стал знаменитым человеком.

Круг математических интересов ученого был весьма разнообразен. Он нашел общий алгоритм для нахождения признаков делимости любого целого числа на любое другое целое число (трактат «О характере делимости чисел»), способ вычисления биномиальных коэффициентов, сформулировал ряд основных положений элементарной теории вероятностей («Трактат об арифметическом треугольнике», опубликованный в 1665 г., и переписка с П. Ферма). В этих работах Паскаль впервые точно определил и применил для доказательства метод математической индукции. Его труды, содержащие изложенный в геометрической форме интегральный метод решения ряда задач на вычисление площадей фигур, объемов и площадей поверхностей тел, явились существенным шагом в развитии анализа бесконечно малых величин. Теорема Паскаля о характеристическом треугольнике послужила одним из источников для создания Г. Лейбницем дифференциального и интегрального исчисления.

Вместе с Галилеем и Стевином Паскаль считается основоположником классической гидростатики: он установил ее основной закон, принцип действия гидравлического пресса, указал на общность основных законов равновесия жидкостей и газов. В конце жизни он вел полумонашеский образ жизни в обители Пор-Руаяль-де-Шан, вступив в энергичную полемику по вопросам религиозной этики, плодом которой стали «Письма к провинциалу» — шедевр французской сатирической прозы.

Блез Паскаль родился в Клермоне 19 июня 1623 г. в богатой дворянской семье, главой которой был его отец Этьен Паскаль, выбранный королевский советник, а позднее второй президент палаты сборов, знаток математики и астрономии. В Блезе проявились как лучшие духовные и ментальные качества представителей его дворянского рода, так и такие черты вырождения, как эмоциональная неуравновешенность и слабое здоровье. С раннего детства Блез остался без матери: Антуанетта Бегон умерла, не дожив до тридцати лет. На руках у Этьена Паскаля остались, кроме трехлетнего Блеза, две дочери: шестилетняя Жильберта и годовалая Жаклин.

Почти все, что мы знаем о гениальном ученом, известно со слов его старшей сестры Жильберты (в замужестве — Перье), перу которой принадлежит небольшой по объему, но умно и талантливо написанный биографический очерк под названием «Жизнь господина Паскаля». Уже в самом начале своего труда она отмечает, что ее брат с ранних лет обнаружил свою незаурядность. Совсем еще малыш, он, рассуждая о «высоких материях», производил на окружающих впечатление крохотного взрослого человека и поражал, как пишет сестра, своими «краткими ответами, весьма точными, а еще более — вопросами о природе вещей». Такое начало подавало блестящие надежды, но одновременно внушало тревогу, «ибо по мере того, как он становился взрослее, возрастала и сила его рассуждений, далеко превосходившая его телесные силы».

В 1631 г., когда маленькому Паскалю было восемь лет, семья переехала в Париж. Отец продал по тогдашнему обычаю свою должность и вложил значительную часть своего небольшого капитала в Отель де Вилль. Теперь у него было много свободного времени, и Этьен усиленно занялся умственным развитием сына. Он и сам много занимался математикой и любил принимать у себя в доме таких же любителей точных наук. Но Блез оказался столь любознателен и охоч до знаний, что отцу пришлось сдерживать его порывы, «ибо, — как пишет Жильберта Перье, — главным правилом его воспитания было, чтобы ребенок всегда оставался выше того, что изучал», иначе говоря, чтобы предмет изучения не отравлял его ум и душу своей чрезмерной сложностью.

Так, заметив с некоторых пор у Блеза интерес к геометрии, отец строго-настрого запретил ему заниматься этой наукой, спрятал все книги, имевшие отношение к ней, и поощрял только совершенствование в латыни. Но умный и заботливый отец не учел, что запретный плод сладок, а его гениальный ребенок может обойтись и без книг по геометрии. Находясь в своей комнате, он угольком рисовал прямо на полу геометрические фигуры, называя их чисто по-детски: окружности — колечками, прямые линии — палочками и т. д. Играя, он придумывал для себя аксиомы и теоремы, и сам же их доказывал.

Однажды Этьен Паскаль, войдя в комнату сына, увидел на полу расположение фигур и вычисления, свидетельствовавшие о том, что Блез вплотную подошел к решению тридцать второй теоремы Евклида. Жильберта Перье так описывает этот знаменательный день в жизни своего брата: «Когда он занимался, отец случайно вошел к нему в комнату, так что брат этого не услышал. Он был так поглощен своими занятиями, что долго не замечал прихода отца. Трудно сказать, кто был больше поражен — сын, увидев отца, строго запрещавшего ему такие занятия, или отец, увидевший сына погруженным в такие вещи». Как выяснилось, 12-летний Блез заново открыл начала евклидовой геометрии. Математические проблемы, над решением которых древние геометры бились несколько тысячелетий, юный Блез постиг играючи за несколько дней!.. Пораженный отец дал Блезу Евклидовы «Начала», позволив читать их в часы отдыха. Мальчик прочитал Евклидову «Геометрию» сам, ни разу не попросив объяснения.

Собрания, проходившие в доме Паскаля и у некоторых из его приятелей, носили характер настоящих ученых заседаний. Раз в неделю математики, примыкавшие к кружку Этьена Паскаля, собирались, чтобы читать сочинения членов кружка, предлагать разные вопросы и задачи. Иногда читались записки, присланные заграничными учеными. Деятельность этого скромного частного общества или, скорее, приятельского кружка заложила основы будущей славной Парижской академии.

С 16-летнего возраста молодой Паскаль также стал принимать деятельное участие в занятиях кружка. Он был уже настолько силен в математике, что овладел почти всеми известными в то время методами, и был одним из членов, наиболее часто представлявших новые сообщения. И если в присылаемые из Италии и Германии задачи и теоремы вдруг закрадывалась какая-либо ошибка, Паскаль одним из первых замечал ее.

В это время Паскаль написал весьма примечательный трактат о конических сечениях, т. е. о кривых линиях, получающихся при пересечении конуса плоскостью, — эллипсе, параболе и гиперболе. От него, к сожалению, уцелел лишь отрывок, однако родственники и приятели Паскаля утверждали, что «со времен Архимеда в области геометрии не было сделано подобных умственных усилий» — отзыв хотя и несколько преувеличенный, но явно вызванный удивлением необычайными способностями автора.

Однако усиленные занятия подорвали и без того слабое здоровье одаренного юноши. Но окончательно оно расстроилось во время напряженных работ над изобретенной им арифметической машиной.

В 1639 г. Этьен Паскаль был назначен интендантом и «уполномоченным Его Величества в Верхней Нормандии для обложения и взимания налогов, а также других дел», и чуть позже дети присоединились к нему в Руане. Чтобы облегчить отцу трудоемкие финансовые расчеты, Блез придумал машину, способную складывать и вычитать, а также переносить цифры в следующие разряды и высчитывать общие суммы. Сконструировав за несколько лет около 50 образцов арифметической машины, Блез в 1649 г. получил королевскую привилегию на свое изобретение — «Паскалево колесо». Машина в своем окончательном виде помещалась в небольшом продолговатом ящике и была проста в работе. Жильберта подытожила труд брата, сказав, что он «свел к механизму науку, существовавшую целиком в человеческом уме». С этого времени имя изобретателя стало известно не только во Франции, но и за ее пределами.

Блез трудился, не зная сна и отдыха, безумно уставал и, в конце концов, вновь подорвал свое и без того хрупкое здоровье. И никто не остановил его, не сказал, что жизнь дороже всякой машины. Перегрузки, писала сестра, «вызвали у него недомогания, от которых он так и не избавился, и он говаривал нам, что с восемнадцати лет у него не было ни одного дня без страданий». Паскаля то и дело донимали жестокие головные боли и рези в желудке, из-за которых он иногда по нескольку дней отказывался от пищи…

Казалось, что его жизнь складывалась по известному принципу: кому много дано, с того много спросится. С той же великой страстью и глубиной, с какой он бился над разрешением научных и технических вопросов, он пытался постигнуть главные законы бытия, смысл жизни и таинство смерти. Особенно часто он задумывался над вопросами веры, досконально изучал Библию и труды христианских авторов.

В этот период Этьен, вывихнувший бедро, некоторое время лежал прикованным к постели. За ним ухаживали два брата-лекаря, ревностные последователи аббата де Сен-Си-рана, бывшего одно время духовным руководителем обители Пор-Руаяль. Аббат был первым представителем во Франции теологии Корнелия Янсена, проповедавшей, что «в силу своей изначальной греховной испорченности человек может спастись, лишь опираясь на благодать, которая, однако, снизойдет только на избранных». Как движение, янсенизм стремился реформировать католическую церковь и восстановить в правах учение Августина о предопределении и благодати. Под влиянием янсенистов Паскаль духовно преобразился. Родные, увлеченные его пылом, вскоре также стали ревностными христианами. Мало того, его младшая сестра Жаклин решила стать монахиней, что же касается самого Блеза, то, продолжая заниматься научными экспериментами, он еще не был готов удалиться от мира…

В 1643 г. один из способнейших учеников Галилея, Э. Торричелли, исполнил желание своего учителя и предпринял опыты по подъему различных жидкостей в трубках и насосах. Торричелли установил, что причиною подъема как воды, так и ртути является вес столба воздуха, давящего на открытую поверхность жидкости. Таким образом, был изобретен барометр и явилось очевидное доказательство весомости воздуха.

Паскаль с энтузиазмом принялся за дальнейшие эксперименты, пытаясь обобщить выводы Торричелли. Он использовал трубки различных форм, заполнял их различными жидкостями и устраивал публичные демонстрации. В 1647 г. Паскаль вернулся в Париж, встречался с Рене Декартом и опубликовал «Новые опыты, касающиеся пустоты». В конце года он попросил своего зятя, Флорена Перье, провести барометрические испытания у подножия и на вершине горы Пюи-де-Дом, возвышавшейся над Клермон-Ферраном. Эти знаменитые эксперименты, проведенные лишь в сентябре 1648 г., открыли путь систематическим исследованиям в области гидродинамики и гидростатики, которые разрушили старые представления о том, что природа «боится» пустоты. В ходе этих экспериментов Паскалю удалось сделать ряд изобретений (в частности, шприца и гидравлического пресса) и внести усовершенствования в конструкцию барометра. Гидравлический пресс действовал на основе физического закона, впервые сформулированного ученым и носящего его имя: «При действии поверхностных сил давление во всех точках внутри жидкости одинаково».

По тем открытиям, которые были сделаны Паскалем относительно равновесия жидкостей и газов, следовало ожидать, что из него выйдет крупнейший экспериментатор того времени. Но его опять подводило здоровье.

Физическое и психическое состояние Блеза нередко внушало отцу серьезные опасения, и с помощью друзей дома он не раз убеждал сына развлечься, а не посвящать свою жизнь исключительно научным занятиям. Врачи же были более категоричны и вообще запретили ему всякого рода занятия. Но этот живой и деятельный ум не мог оставаться праздным: не будучи более занят ни науками, ни делами благочестия, Паскаль начал искать удовольствий и, наконец, стал вести светскую жизнь, играть и развлекаться. Первоначально все это было умеренно, но постепенно он вошел во вкус и стал жить, как все светские люди. Он завязывал дружеские связи с родовитыми людьми, немало часов проводил в изысканных салонах, соперничая в красноречии и остроумии с молодыми аристократами, вел переписку с тщеславной шведской королевой Кристиной и т. д. и т. п. «То было время, употребленное наихудшим образом, — не осуждая брата напрямую, с грустью писала об этом периоде его жизни Жильберта Перье, — хотя милосердие Божие оберегло его от пороков, а все же то был мирской дух, весьма отличный от Евангельского».

Однако осенью 1651 г. умер отец Паскаля. За этим незамедлительно последовал уход в монастырь Пор-Руаяля Жаклин, младшей сестры Блеза, красавицы, талантливой поэтессы, одаренной добродетелями нежного сердца и живого ума. Потеряв опору, которую он находил в религиозной сердечности сестры и размеренном образе жизни под контролем отца, Паскаль полностью, до физического и нервного истощения, окунулся в свои математические изыскания, лишь время от времени появляясь в свете. Однако при этом он высказывал сестре-монахине мысли о возможной своей женитьбе.

Но в ноябре 1654 г. Паскаль пережил сильнейшее потрясение, оказавшее большое влияние на его дальнейшую судьбу. В экипаже, запряженном четверкой лошадей, он ехал в Нейи. Проезжая мост, передняя пара лошадей сорвалась и рухнула в воду, а коляска чудом задержалась у самого края пропасти. Когда к ней подбежали, Паскаль был без сознания. Чудесное спасение от, казалось бы, неминуемой гибели и последовавшее за ним мистическое переживание произвели на религиозно экзальтированного ученого глубочайшее впечатление — он окончательно распрощался со светской жизнью. В этом его горячо поддержала Жаклин, которой были так неприятны рассуждения брата о женитьбе. В начале 1655 г. Блез на некоторое время тоже переселился в Пор-Руаяль, где вел непомерно строгую аскетическую жизнь, много молился, глубоко изучал Библию и труды отцов Церкви.

Однажды ночью, мучимый жесточайшей зубной болью, ученый стал вдруг думать о свойствах так называемой циклоиды — кривой линии, обозначающей путь, проходимый точкой, катящейся по кругу. За одной мыслью последовала другая, образовалась целая цепь теорем, которые он стал записывать с необычайной быстротой. Все исследование было закончено в восемь дней, причем Паскаль писал сразу начисто, не переписывая. Только что исписанные листы тотчас сдавались в набор, и две типографии едва поспевали за ним.

Таким образом явилась в свет его последняя научная работа. Это замечательное исследование о циклоиде приблизило Паскаля к открытию дифференциального исчисления, т. е. анализа бесконечно малых величин, но все же честь этого открытия досталась не ему, а Лейбницу и Ньютону. Будь Паскаль более здоров духом и телом, он, несомненно, довел бы свою работу до конца. В его трудах мы видим уже вполне ясное представление о бесконечных величинах, но, вместо того чтобы развить его применительно к математике, ученый отвел большое место бесконечному лишь в своей апологии христианства.

Паскаль не оставил после себя ни одного цельного философского трактата, тем не менее в истории философии он занимает вполне определенное место. Как философ он представляет собой своеобразное соединение скептика и пессимиста с искренно верующим мистиком; отголоски его философии можно встретить даже там, где их менее всего ожидаешь. Многие из его блестящих мыслей повторяются в несколько измененном виде не только Лейбницем, Руссо, Шопенгауэром, Львом Толстым, но даже таким противоположным по взглядам Паскалю мыслителем, как Вольтер. Так, например, известное положение Вольтера, гласящее, что в жизни человечества малые поводы часто влекут за собою огромные последствия, явно навеяно чтением паскалевских «Мыслей».

Его труд «Мысли» часто сопоставляют с «Опытами» Монтеня и с философскими сочинениями Декарта. У Монтеня Паскаль заимствовал несколько идей, передав их по-своему и выразив их своим сжатым, отрывочным, но в то же время образным и пламенным слогом. С Декартом Паскаль согласен лишь по вопросу об автоматизме, да еще в том, что признает, подобно Декарту, наше сознание непреложным доказательством нашего существования. Но исходная точка Паскаля и в этих случаях отличается от декартовской. На аксиому Декарта: «мыслю, следовательно, существую» Паскаль отвечает: «Я сочувствую ближним, стало быть, я существую, и не только материально, но и духовно».

Паскаль, столь много размышлявший о смерти, почувствовал ее приближение в феврале 1659 г., когда здоровье его сильно ухудшилось. Но Бог, в которого он так страстно верил, отпустил ему еще три года жизни. В это время он продолжал свои философские занятия, пытаясь понять место человека во Вселенной, тоскуя о трагичности и хрупкости человеческого бытия: «Я не знаю, кто меня послал в мир, что такое я. Я в ужасном и полнейшем неведении. Я не знаю, что такое мое тело, чувства, душа, что такое та часть моего “я”, которая думает то, что я говорю, которая размышляет обо всем и о самой себе и все-таки знает себя не больше, чем все остальное».

В эти годы он сознательно обрек себя на неимоверно трудную жизнь, поступая во всем так, как велит ему совесть. Насколько это возможно для больного (иногда способного передвигаться лишь на костылях) человека, он старался обходиться без чьей-либо помощи: сам застилал свою постель, обедал вместе со слугами на кухне, сам относил посуду. Сестра Жильберта, живущая с мужем и детьми в Клермоне, то и дело приезжала в Париж, чтобы поухаживать за своим горячо любимым братом. Но Блеза ее хлопоты тяготили. Больше всего ему не нравилось, что сестра старалась кормить его повкуснее, — привычку к вкусной еде он считал греховной…

Теперь своим главным долгом Блез считал помощь бедным людям. Получивший когда-то свою долю отцовского наследства, он усердно занимался благотворительностью и постепенно сам залезал в долги. Но богатство, по его мнению, лишь тем и хорошо, что его можно раздать неимущим. Он приютил в своем доме семью бедняков и разрешил им пользоваться теми же благами, что и он. После его смерти стал известен такой факт: однажды на улице он встретил бездомную девочку, которую затем через посредника пристроил в семью священника и оплачивал ее содержание. При этом девочка ни в коем случае не должна была знать, кто является ее благодетелем. Вот еще одно нравственное убеждение Блеза Паскаля: «Добрым является лишь тот твой поступок, о котором никто не знает…»

Между тем его физические страдания были так сильны, что Блезу хватало выдержки лишь на то, чтобы не кричать от боли. Последние месяцы жизни он почти не вставал с постели. Но именно в это время он стал еще самоотверженнее, еще сильнее боялся кого-то стеснить и все энергичнее протестовал против того, чтобы за ним ухаживали, как за маленьким ребенком. Но он во многом и был ребенком, этот 39-летний человек — одновременно мудрый и наивный, постоянно кающийся в грехах и чистый душой. Недаром один из священников, навещавших его во время болезни, неизменно повторял, говоря о Блезе: «Это ребенок, он кроток и послушен, как ребенок».

Блез Паскаль умер, не дожив и до сорока лет. Последние дни он провел в полубессознательном состоянии, содрогаясь от боли. Уже приняв причастие, он со слезами на глазах сказал: «Да не покинет меня Бог вовеки…» — и после этого окончательно потерял сознание. Агония длилась еще сутки. В ночь с 18 на 19 августа 1662 г. мучения Паскаля прекратились навсегда.

ПАСТЕР ЛУИ

(род. в 1822 г. — ум. в 1895 г.)

Выдающийся французский химик, открывший явление молекулярной и кристаллической дисимметрии и основавший тем самым стереохимию. Заложил научные основы управления процессами виноделия и пивоварения. Основатель современной микробиологии и иммунологии, открывший природу брожения, этиологию многих инфекционных заболеваний, существование анаэробных бактерий, опроверг теорию самопроизвольного зарождения жизни. Разработал метод профилактической вакцинации против куриной холеры, свиной краснухи, сибирской язвы и бешенства. Создал метод предохранения пищевых продуктов от порчи (пастеризация). Ввел методы асептики и антисептики. Основал и возглавил Научно-исследовательский микробиологический институт (впоследствии Пастеровский институт), награжден многими орденами и медалями за достижения в области науки. Один из сорока «бессмертных» Французской Академии наук.

Однажды на улицу, где жил французский микробиолог Луи Пастер, пришло письмо, где вместо имени адресата стояло: «Тому, кто совершает чудеса». Почтальон без колебаний доставил письмо по адресу — Пастеру. «Беспримерной по своим плодам» назвал его деятельность К. Тимирязев, подчеркивая, что «этот гений экспериментального метода отличался трудолюбием, упорством в труде, почти превышающим всякое вероятие». Каждое новое поколение ученых может учиться у Пастера страстности, целеустремленности в работе, высокому чувству долга, любви к человечеству, умению трудиться и создавать ценности, увеличивающие нашу власть над природой, улучшающие жизнь людей.

27 декабря 1822 г. в городке Доль, на востоке Франции, в семье бывшего наполеоновского солдата Жана Жозефа Пастера, который по примеру своих крепостных предков стал кожевенником, после четырех дочерей наконец-то родился мальчик. Ребенка назвали Луи. Все свое сознательное детство он провел в маленьком домике в предместье Арбуа и считал этот город родным. Луи почти ничем не выделялся среди своих сверстников, разве что наблюдательностью и умением хорошо рисовать. Друзья даже дали ему соответствующее прозвище — Художник, и впоследствии многие говорили, что если бы он не увлекся научными изысканиями, то обязательно стал бы известным портретистом. Отказавшись от копирования картин углем, Луи уже в 12 лет написал пастелью «профессиональный» портрет матери, ставший первым в его коллекции. Рисование он не оставлял и в зрелые годы.

Отцу не очень нравилось это увлечение сына, которому тот уделял слишком много времени в ущерб школьным занятиям: Пастер-старший видел Луи преподавателем или даже заведующим коллежем. Но тогда мальчик особого пристрастия к наукам не питал, предпочитая поудить рыбу или поиграть со школьным товарищем Жюлем Верселем.

И вдруг все изменилось в один момент (такие «вдруг» позже с Пастером случались постоянно). Раз и навсегда влюбившись в книги, он больше не расставался с ними никогда, впитывая все новые и новые знания как губка. Учителя стали отмечать, что Луи старается всему найти объяснение, докопаться до причины, постичь суть предмета. И если он в чем-то был убежден, то тратить время на переубеждение было бесполезно. Директор Арбуазского коллежа и знакомый семьи капитан Барбье убедили Жана Жозефа Пастера отправить сына в парижский пансион Барбе, питомцы которого подготавливались в лицее Сен-Луи к поступлению в святая святых Франции — Эколь Нормаль — старейшую в стране школу. Но Луи, выросший в атмосфере любви, так тосковал по родным, что даже заболел. Он вынужден был вернуться под отчий кров и завершить образование неподалеку от родного города — в Безансонском коллеже Франш-Конте, где получил степень бакалавра гуманитарных и математических наук. Луи привлекала профессия педагога, и еще до окончания коллежа он получил разрешение на преподавание. Но позже Пастер все-таки вернулся в Париж и успешно окончил лицей. При этом он успевал еще слушать лекции в Сорбонне и посещать библиотеки, а в конце 1843 г. четвертым по конкурсному списку был зачислен на факультет естественных наук в Эколь Нормаль, которая открывала дорогу к преподавательской и научной карьере.

Прослушав в Сорбонне лекции знаменитого химика Ж. Б. Дюма, Луи всерьез увлекся химией, которая заняла с тех пор первое место в его мыслях и сердце. Все свое время он посвящал любимому предмету и физике, и если бы мог, то и ночевал бы в лабораториях. Однако в студенческие годы гениальность Пастера еще не проявилась, а один из его преподавателей даже вспоминал о нем как о «посредственности» в химии. Тем не менее, когда в 1843 г. он блестяще окончил Эколь Нормаль и должен был уехать преподавать физику в лицей города Турнон, знаменитый профессор Балар, преподававший у него химию, дошел до министра просвещения, чтобы оставить Луи в своей лаборатории. Его поразили в 23-летнем Пастере огромная работоспособность и умение сосредоточиться. Великий первооткрыватель бора разглядел в своем студенте задатки ученого с большой буквы. Взяв его к себе простым препаратором и предоставив ему возможность работать с профессором О. Лораном, Балар не ошибся. Увлеченный опытами, Луи часто забывал об отдыхе и сне. За короткое время Пастер сумел выполнить очень большую научную работу и получить степень доктора наук (1847 г.), подготовив и блестяще защитив две докторские диссертации: одну — по физике («Исследование явлений, относящихся к свойствам жидкостей вращать плоскость поляризации»), другую — по химии («Исследование мышьяковистых соединений калия, натрия и аммиака»).

Это был прорыв в новую область науки и вдруг… всегда далекий от политики Пастер был захвачен революционными событиями 1848 г. и настолько почувствовал себя гражданином республики, что даже вступил в Национальную гвардию. Правда, толку от него как от солдата было немного, а без лаборатории он жить не мог и вскоре вновь стал корпеть над своими кристаллами.

Уже в 26 лет Пастер был знаменитым химиком. Его привычка выискивать причины и суть любых явлений оказалась бесценной при кропотливом изучении крошечных кристаллов солей виноградной кислоты. Он то впадал в уныние, то вновь воспарял духом. Пастер открыл, что существует не два, а четыре вида виннокаменной кислоты; заметил, что в природе есть масса странных комбинаций, на вид совершенно одинаковых, но представляющих зеркальное отражение одна другой. Он упорно изучал симметрию молекул органических веществ и открыл гемиэдрию кристаллов винной и виноградной кислот и их солей, их оптическую пассивность. Это положило начало новой науке — стереохимии, химии в пространстве, учению о группировке атомов в молекуле и о законах, управляющих этими группировками. Позже Пастер установил, что оптическая изомерия характерна для многих органических соединений, но при этом природные продукты, в отличие от синтетических, представлены только одной из двух изомерных форм.

Открытие молодого ученого получило признание, знаменитый французский физик Жан-Батист Био помог ему опубликовать статью «Исследование о зависимости между формой кристаллов, их химическим составом и направлением их вращательной способности» и сделать доклад в Академии наук. Это был первый шаг к головокружительной карьере и вдруг… Пастера назначили профессором физики в Дижон. Он писал своему другу Ш. Шапюи: «Я физически не могу здесь ничего делать, я уеду в Париж препаратором.» Но пока наставники хлопотали о переводе его в Эколь Нормаль или Сорбонну, Луи так же неожиданно перевели профессором химии в университет Страсбурга. Оказалось, что сюда его привело Провидение. Именно здесь в январе 1849 г. он познакомился с Мари, дочерью ректора университета Огюста Лорана, через три дня понял, что не может без нее жить, а через 15 дней сделал ей официальное письменное предложение. Они прожили в счастливом браке 46 лет. Жена во всем поддерживала Луи. Ничто не омрачало их супружества, кроме смерти, унесшей трех малолетних дочерей и помиловавшей лишь младших: сына и дочь.

Свои поездки в Париж Пастер называл паломничеством. Он делал доклады в Академии наук, и почтенные ученые мужи с вниманием и восхищением слушали его. Профессор Био дал такую характеристику работам молодого ученого: «Это так хорошо, как только может быть. Вы вносите ясность во все, чего касаетесь!» А Дюма предсказал своему ученику создание в будущем школы Пастера. Луи думал только о своих кристаллах, посвящал им все время и даже с молодой женой говорил лишь о них.

К 1852 г. в Париже не было уже химика, не знакомого с работами Пастера. Ученому предлагали кафедру в Эколь Политехник, место консультанта в Эколь Нормаль, уговаривали выставить свою кандидатуру в члены-корреспонденты Академии наук (причем и физики, и химики хотели видеть его в своих секциях). Но Луи отказался от всех должностей и регалий, он был полностью поглощен новой проблемой — получением виноградной кислоты из винного камня. Для решения этого вопроса он был готов ехать на край света. Пастер побывал в Лейпциге, Цвишау, Дрездене, Фрейбурге, Вене, однако поиски закончились тем, что в 1853 г. он сам искусственно синтезировал кислоту в своей лаборатории. Мари писала свекру: «Луи всегда несколько чересчур увлекается своими опытами. Вы знаете, что опыты, которые он задумал в этом году, должны дать нам, если они будут удачными, нового Ньютона или Галилея».

Вскоре Пастер был назначен профессором химии и деканом научной части университета в Лилле, и здесь он увлекся изучением микробов. Студенты просто молились на своего блестящего преподавателя, а лилльские предприниматели не жалели денег на обустройство его лаборатории. Ведь Пастер терпеливо исследовал свойства поставляемых ими удобрений, а затем по просьбе отчаявшегося богатого винокура Биго занялся его «большими неприятностями с брожением». До него ни один химик на свете не изучал процессы, превращающие сахар в алкоголь. Обнаружив в серой вязкой свекольной массе множество шариков (дрожжи), которые были во много раз меньше самого мелкого кристалла, он испытал уже знакомый зуд первооткрывателя и понял, что займется этой проблемой. Его лаборатория стала похожей на кабинет алхимика. С помощью специально сконструированного аппарата он обнаружил, что кишащий палочками больной сок кроме дрожжей всегда содержит в себе молочную кислоту, но не содержит алкоголя. Крошечные палочкообразные существа, портящие вино, оказались живыми «ферментами», вызывающими молочнокислое брожение. Так Пастер — химик и физик — впервые столкнулся с увлекательной областью биологии — физиологией.

В маленькой, очень скромной лаборатории в Лилле в 1857 г. Пастер сделал замечательное открытие. Он доказал, что брожение — это биологическое явление, что всякое брожение (спиртовое, уксусное и др.) является результатом жизнедеятельности особых микроскопических организмов — дрожжевых грибков. Разгадка явления брожения имела огромное значение не только для французского виноделия, терпевшего большие убытки от болезней вина и пива, но и сыграла исключительную роль в развитии биологической науки, в сельском хозяйстве и промышленности. Своими же опытами по культивированию и искусственному изолированию микроорганизмов Пастер сделал первые шаги к созданию бактериологической техники.

Казалось, что они с женой уже основательно обустроились в Лилле, как вдруг в один прекрасный день Пастер получил назначение на должность директора научного кабинета в Эколь Нормаль. Вернувшись в Париж, ученый вступил в открытую полемику с королем химиков Либихом, родоначальником химической теории брожения, и сумел доказать, что причина процесса кроется в живых организмах. На протяжении дискуссии Пастер сделал еще одно очень важное открытие. Он обнаружил организмы, для которых кислород не только не нужен, но и вреден. Эти так называемые анаэробные бактерии (1861 г.) вызывают, в частности, маслянокислое брожение и приводят к прогорканию вина и пива и порче продуктов. Открытие анаэробиоза навело Пастера на мысль, что организмам, которые обитают в среде, лишенной кислорода, брожение заменяет дыхание. Эти его исследования наголову разгромили теорию самозарождения организмов (жизни), владевшую умами ученых еще со времен Аристотеля. Чтобы рассказать о заслугах Пастера как основоположника научной микробиологии, надо написать целую книгу. В научном споре с французским ученым Ф. Пуше он многочисленными опытами неопровержимо доказал, что все микроорганизмы возникают путем размножения. Там, где микроскопические зародыши убиты и проникновение их из внешней среды невозможно, где нет и не может быть микробов, там не бывает ни брожения, ни гниения. Надо сказать, что в это время Пастер находился на грани провала, и, если бы не известная теперь колба с причудливо изогнутым, словно лебединая шея, горлом, придуманная Баларом для «удержания» бактерий, находящихся в воздухе, он бы дискуссию проиграл.

В 1865 г. ученый предложил способ сохранения пищевых продуктов с помощью тепловой обработки. Так, например, если вино сразу после брожения подогреть, не доводя до точки кипения, а потом плотно закупорить, то посторонние микробы туда не проникнут и напиток не испортится. За это открытие Пастера прозвали «винным доктором». А метод сохранения продуктов, получивший высшую награду за исследования по вину на Всемирной выставке 1867 г., называется теперь пастеризацией и широко используется в пищевой промышленности. Активная же борьба Пастера за стерилизацию инструментов в больницах имела другое важное последствие: на основе его метода медик Листер из Эдинбурга разработал принципы антисептики во врачебной практике. Это позволило врачам путем использования определенных веществ (карболовой кислоты, сулемы и др.), убивающих гноеродные бактерии, предупреждать заражение ран. Луи Пастеру же потребовалось 13 лет и тысячи опытов для завершения своих работ по брожению и гниению, чтобы с полной убежденностью объявить миру об универсальном законе участия микроскопических существ во всех видах брожения.

Всю свою дальнейшую жизнь Пастер посвятил изучению микроорганизмов и поискам средств борьбы с возбудителями заразных болезней животных и человека. О своем научном преображении сам он говорил, что «упорство в научном исследовании приводит к тому, что я люблю называть инстинктом истины». Возможно, именно этот инстинкт, никогда не подводивший Пастера, привел его к самым важным для человечества открытиям.

Его теория, опровергшая идею самозарождающейся жизни, вызвала бурное возмущение церкви, которая расценила это как посягательство на ее святые устои. В устрашение студентам, вставшим на защиту своего педагога, Пастера и директора изгнали из Эколь Нормаль. Но правительству было абсолютно невыгодно терять прославленного ученого, и его назначили профессором кафедры химии в Сорбонне.

Пастер, принесший своими открытиями миллионные доходы государству только от торговли вином, мечтал о собственной, хорошо оборудованной лаборатории. Но ему еще более двадцати лет пришлось ждать необходимого для работы. За это время ученый не раз доказал, что способен репродуцировать гениальные идеи и найти им достойное применение на благо страны и людей.

В 1865 г. судьба в образе старого профессора Дюма снова постучалась в его дверь. Он предложил Пастеру превратиться в… лекаря шелковичных червей. После целого ряда неудач и разочарований ему в конце концов удалось выяснить точную причину заболеваний червей. Ими были бактерии — паразитирующая пебрина и грибок флашерия. На решение этой проблемы потребовалось 15 лет (с небольшими перерывами). В результате чего он опубликовал фундаментальный труд и научил жителей, как определять и сортировать здоровых червей и как отделять их от соприкосновения с зараженными листьями, испачканными испражнениями больных червей. Работа Пастера по заболеваниям тутового шелкопряда имела большую коммерческую ценность. Как говорили жители южной Франции, где развито шелководство, за это ему следовало бы поставить памятник из чистого золота, но и из этих прибылей он не получил ни франка для своей лаборатории.