Колесница времени Степанова Татьяна
— Подождите в холле, она сейчас придет. У них занятия по музыкотерапии. Моцарта они слушают, — сказала медсестра майору Лиле Белоручке и добавила: — Уж полиция бы сюда поменьше ездила. Мы ее немножко подлечили, прогресс наметился в общем состоянии, но может в момент сорваться.
Лиля села на кожаный диван в холле. Больница — знаменитая Соловьевка, клиника неврозов. Чистота, тишина, холл для посещений весь в комнатных цветах, как оранжерея.
Она приехала из Прибрежного сюда в Соловьевскую больницу для того, чтобы встретиться тут с Региной Саяновой — матерью Василия Саянова. Кате она об этом в телефонном разговоре не сообщила, решила рассказать уже по факту встречи.
О том, что мать Василия после его смерти находится в Соловьевке, поведал ей тот же самый источник в МУРе — по знакомству. Сказал коротко: мать — алкоголичка, после похорон сына допилась до белой горячки. Теперь вот в Соловьевке в себя приходит.
Ждать пришлось очень долго. Наконец она пришла — Регина Саянова. Еще молодая женщина, учитывая, что сыну ее всего-то девятнадцать стукнуло, но вся словно присыпанная пеплом — жидкие светлые волосы кое-как подколоты на голове яркими заколками-блямбочками, точно у первоклассницы, а лицо — в ранних морщинах. Движения все суетливые — то почесывается, то облизывает языком сухие губы, то теребит шнурки капюшона «кенгурушки».
Лиля Белоручка официально представилась, правда, не стала уточнять, что она из областного, Прибрежного ОВД.
— Нашли, кто убил Васеньку? — с ходу спросила Регина Саянова как-то уж слишком легкомысленно.
— Пока нет, ищем.
— Ищите, вам за это деньги платят.
— Давно вы здесь? — спросила Лиля.
— Месяц.
— Хорошая клиника.
— Хвалят ее. Я ж не своей волей сюда. — Регина почесала бровь. — Как похоронили Васю, я себя так скверно почувствовала, что уж и не знаю. В беспамятство какое-то впала. У меня и раньше проблемы с алкоголем были.
— Этого не надо стыдиться, — успокоила ее Лиля. — Я вас о сыне хотела расспросить…
— Спрашивайте, что теперь-то спрашивать, нет его. Ой, вот глядите, руки трясутся, — она вытянула вперед руки, унизанные золотыми кольцами, — еще подумаете, вот пропойца, да? А я ведь такой не была. Я веселая была в юности, спортивной гимнастикой занималась. Муж мой… Васин отец… это он нас вот такими сделал — и меня и сына.
— То есть? — спросила Лиля.
— Очень жесткий, нетерпимый человек. Я-то справлялась — открою себе бутылку, плену шампанского в бокал или ликерчика. И все вроде сразу налаживается. А Вася мал был. Такой хорошенький, просто ангелочек.
Лиля Белоручка вспомнила фото из московского уголовного дела, присланного ей источником в МУРе, — юный блондин с модной стрижкой и синими глазами, кудрявый и точно похожий на херувима.
— Расскажите мне о сыне, пожалуйста, — попросила она. — Он у вас ведь и за границей учился, в Англии, да? А с кем он дружил, общался?
— Отец ему ни с кем в детстве дружить не разрешал. — Регина покачала головой. — У нас дом большой в Томилино, шофер его в детстве в школу отвозил и назад привозил. А дома муж завел строгие порядки — утром молитва, вечером молитва. Васю порой по десять раз на дню заставлял эти самые молитвы читать. И строго спрашивал — выучил ли он псалмы и из Писания отрывки. Я говорила мужу — не стоит так строго с ребенком. А он мне — молчи, дура, ты ничего не понимаешь, я наследника воспитываю в страхе божьем. Я и не возражала особо. А в двенадцать лет Вася из дома сбежал.
— Сбежал из дома?
— Нам его потом вернули — ваши же коллеги, нашли в каком-то подвале или на стройке. Муж рассвирепел. Совсем стал строгий. Молиться начал заставлять чуть ли не каждый час. А Вася, он… стал красть из дома.
— Красть? Что красть?
— Да все, что плохо лежит. Мы сначала на домработниц грешили. Муж мой их со скандалом увольнял. А потом мы поняли, это Вася ворует из дома. В пятнадцать лет он украл у мужа деньги из сейфа.
— Вы в полицию заявляли?
— На сына-то родного? Нет, конечно. Муж с ним говорил. Так кричал в кабинете, ногами топал. И докричался до того, что Вася в своей комнате на втором этаже встал на подоконник, грозился спрыгнуть. А дом у нас высокий. Я еле упросила его. Боялась, что у них с мужем худо все кончится.
— То есть как худо?
— Убьют друг друга.
— Убьют друг друга? — переспросила Лиля. — А можно вас спросить…
— Нет, это не муж его убил, — Регина нервно затрясла головой, — ваши коллеги проверяли. Муж мой сейчас в Италии. В Милане — вот уже год. И в Россию он на момент смерти Васи не приезжал. Бизнес у него есть в Италии. И любовница — девчонка молодая, какая-то певичка. И строгость вся сразу кончилась, все молитвы послал он куда подальше. Это нас с Васей он всю жизнь изводил, а там такая молодая стерва попалась, что он перед ней на задних лапках как пудель пляшет. Религиозность его прежнюю как ветром сдуло.
— Ну а сын-то ваш Вася весь этот год где жил, с вами?
— Нет, что вы. Уже после того случая с кражей денег из сейфа муж решил — надо что-то делать. Он купил ему квартиру в Москве. Очень хорошая квартира, хоть и небольшая, на Пятницкой, в двух шагах от Кремля. Вася туда переехал, как только школу окончил. Я у него там несколько раз была, а муж — нет, ни разу.
— А в Англию вы его посылали учиться, да?
— Это не мы, это он сам. Муж ни копейки ему не дал. А Вася где-то деньги нашел. Не знаю где. Мне ничего не говорил. Но поездкой очень доволен остался. Всего-то две недели. Это вроде как по обмену — жить в хостеле и учить язык английский.
— А когда он ездил?
— Прошлым летом.
— А вот машина очень дорогая «Инфинити», в которой его нашли…
— Это моя машина. Она уже не новая, ей восемь лет. Муж мне купил. Но я за руль теперь практически не сажусь. Я же пьяница. — Регина простодушно вздохнула. — Я пила, пью и буду пить, и никакие клиники мне уже не помогут. Вам бы, дорогуша, следовало принести мне.
— Здесь этого нельзя никак, — сказала Лиля, — постарайтесь взять себя в руки.
— А для чего? — Регина улыбнулась печально. — Муж с любовницей за границей, сына убили.
— Кто же его все-таки убил, по-вашему?
— Я не знаю. У него квартира, студия — там молодежь, и не только молодежь. Я видела несколько раз — все какие-то личности. Он ведь где-то деньги брал на жизнь, одевался хорошо. Муж ему ни гроша не давал. А я боюсь даже представить, где Вася деньги брал на жизнь, на бары, на клубы.
— И где, по-вашему?
— Он же вор с малолетства. Воровал. Ой, думаете легко мне, матери, такое говорить о сыне? Но где-то он ведь брал деньги.
— А машину свою вы ему отдали или он тоже… взял ее у вас без спроса?
— Он правами хвастался, мол, права я получил, мама. А машину свою я ему не давала. То есть доверенность я оформила. Но в тот день конкретно я ему не давала, то есть не помню, я пила уже тогда… Взял сам из гаража.
— Такое имя — Геннадий Савин — вам не знакомо? Сын не упоминал при вас?
— Нет.
— А Герман Дорф?
— Тоже нет. Вася со мной мало общался. Так все — привет, мам, нормально, мам… Мне некогда, мам… Пока, мам… Я уж и не лезла к нему. Как муж мой в Италию уехал, легче стало — ну, в смысле атмосферы. Мы ведь не в разводе, он имущество делить не хочет со мной. Наверное, ждет, когда я от пьянства сама загнусь. Вася против отца всю жизнь бунтовал — против этих долгих молитв, псалмов. Муж хотел вырастить наследника, человека верующего. А Вася, он… нельзя насиловать даже в вопросах веры, я сколько раз это мужу внушала. Только он меня не слушал, однажды ударил меня.
— Девушка у Василия была?
— Наверное. В клубах-то они сами на шею вешаются парням. Но со мной он никаких девушек не знакомил.
— А когда вы виделись с ним в последний раз?
— В середине августа. День такой жаркий… Я в Москву из Томилино приехала — по магазинам. А на обратном пути решила сыну позвонить. А он дома в своей студии на диване. И не поехал никуда отдыхать — или уже съездил. Но вроде не загорел совсем. Такой кроткий, как овечка… Задумчивый такой.
— Задумчивый?
— Я уж подумала — не влюбился ли? — Регина глянула на Лилю Белоручку. — Матери порой чувствуют, когда сыновья их… Ну, в общем, это трудно объяснить. А тот день жаркий выпал. А я еще и выпила к тому же по обыкновению — в кафе два бокала вина. Так что могла и ошибиться. Может, и не влюбился он ни в кого. А так просто, в меланхолии пребывал. Мы и говорить-то с ним не знали о чем. Я быстро уехала домой. Сейчас вот вспоминаю… так скверно на душе… А что я могла сделать? Как Васю уберечь?
— Постарайтесь поправиться, это сейчас самое главное, — сказала Лиля. — И не задавайте себе вопроса — зачем. Просто надо поправиться.
— Это и врач-психолог мне твердит. Жизнь, мол, не кончилась, — Регина слабо усмехнулась. — В следующий раз, если придете с новостями об убийце, принесите бутылку шампанского или джина. Нет, лучше шампанского. Это как-то более соответствует моменту. А потом черкните мне адресок убийцы. И я, клянусь…
Из глаз Регины полились слезы. В следующую секунду она уже тряслась от рыданий.
Глава 17
Подпольное казино имени члена
Ночью Катя проснулась внезапно от того, что прямо в глаз ей из окна светила огромная полная луна.
Катя вертелась и так и этак в постели, но от желтого прожектора никуда не деться. Тогда она встала, взяла с прикроватного столика свой мобильный. Глянула время — три часа.
Она решила задернуть шторы, но в комнате было жарко и очень душно. Она дотронулась до батарей — просто раскалились, тут в доме тепла не жалели. А окно-стеклопакет наглухо закрыто. И нет ни форточки, ни фрамуги. Чтобы проветрить, надо открыть створку.
И Катя решила впустить в комнату немножко свежего воздуха. Она повернула ручку окна и открыла его.
Золотая осенняя луна над садом.
— Мммммммммммммммм! Ааааааааааааааааааааааа!
От неожиданности Катя замерла. Этот протяжный женский стон, полный невыразимого наслаждения и неги.
— Ммммммммммммммммммм! Ааааааааааааааааааааааааййййййй!
Приглушенные страстные сладкие стоны — они накатывали из темноты тихой волной. Не поймешь, откуда они доносятся — бесконечное безмерное наслаждение, когда каждый нерв, каждая клетка тела трепещет и вибрирует, ловя физический кайф.
— Аааааааааааааааааааа!
Пик оргазма…
Катя ощутила невольную дрожь во всем теле. Она подумала о Жене. Перед тем как лечь спать, она видела фары и машину — муж Жени Геннадий Савин вернулся из Москвы.
Муж и жена…
Эта долгая осенняя ночь, полная супружеского счастья…
Катя тихонько прикрыла окно. Задернула штору. Не годится подслушивать.
Она вернулась в кровать, но все никак не могла заснуть, думая о Жене, своей школьной подруге.
А потом пришел сон.
Утром ее разбудил стук в дверь: пожалуйста, завтракать!
Это произнес голос, как колокольчик, с акцентом, и Катя поняла, что будить ее послали горничную-филиппинку. Она опять глянула время на мобильном — ого, начало одиннадцатого. Тут в выходной никто не собирался вставать рано.
После душа, переодевшись в теплый свитер, она спустилась вниз. Завтрак накрыли на огромной кухне, отделанной дубом. Но за столом — только Женя и ее муж Геннадий. И Раиса Павловна. Она пила кофе со сливками и ела ватрушку с творогом.
— Завтракать, завтракать, прошу к столу, — пригласила она Катю, — нас сегодня на катере по реке обещали прокатить, так что вернемся не раньше пяти домой.
Катя налила себе кофе из кофеварки, взяла с блюда теплую булочку.
— Привет, — улыбнулась ей Женя.
— Привет, — Катя тоже улыбалась.
Геннадий кивнул ей радушно. Он, впрочем, почти сразу же встал из-за стола, окончив завтрак.
Катя искоса поглядывала на Женю — личико такое нежное, прозрачное. Ах, сладкая ночь тебе выпала, подружка.
— Гена поздно вернулся, да? — спросила она. — Хорошо, что у него служебная машина. А шофер твой покойный его тоже возил?
— Фархад? Нет, он возил только меня. Он не каждый день работал. Я ведь не каждый день куда-то из дома выбираюсь.
Раиса Павловна допила кофе.
— Ну, я иду одеваться, — сказала она, — и вам советую одеться на реку как можно теплее. И вниз под брюки свои, джинсы, обязательно что-то шерстяное, а то застудитесь, потом век лечиться у гинеколога. А кому это надо?
— Действительно, кому надо, — согласилась Женя, — наденем теплые колготки, тетя.
— А у тети тоже служебная машина? — Катя продолжала гнуть свою линию — ей надо узнать подробности о жизни этого дома, относящиеся к профессии шофера.
— Конечно, у нее есть. Но она сама водит хорошо. У нее тоже «Ауди». Более дорогую она не покупает, не желает упреков в роскоши от партийцев и тех, с кем работает. — Женя доела бутерброд. — Ну все, питайся, а потом одевайся тепло.
— А где Данила?
— Черт его знает. Он не завтракал. Наверное, бегает у реки. Ничего, как выезжать в яхт-клуб будем, он появится.
В комнате своей Катя утеплилась: под брюки — шерстяные колготки, под куртку еще и жилетку-дутик. Река в ноябре — это вам тот еще экстрим.
Она вышла во двор, услышав громкие голоса, — все собрались возле гаража. Герман Дорф выгнал на пятачок рядом с Катиным крошкой «Мерседесом» свой огромный внедорожник.
И Данила появился — все в той же серой толстовке, правда, сверху накинул жилетку-дутик.
— Загружайтесь, — скомандовал он.
В машину к Герману сели Женя, Раиса Павловна и Катя.
— А что, Гена с нами на реку не едет? — спросила она.
— Нет, он дома с папой остается. — Женя покачала головой.
Катя подумала — ах ты, парень, после такой бурной ночи не до реки уже, спать, спать тебя, мужичок, клонит. Все ясно с тобой. И тут же она вспомнила новости Лили Белоручки о том, что Геннадий знал Василия Саянова.
Но что нам с Лилей дает этот факт? Многое и почти ничего одновременно, потому что расспрашивать сейчас Геннадия Савина об этом рано.
Он и про шофера Фархада ничего не говорил. Точнее, они вообще не беседовали — так, пара фраз тогда в «Мэриотте», и сейчас — вежливый кивок-приветствие.
Может, остаться и мне дома и попытаться разговорить его, подумала Катя. Но тут же решила — нет, Женя может неправильно понять. Здесь надо действовать очень осторожно.
Они выехали за ворота. И Герман направился к шоссе. И почти сразу же их обогнал мотоциклист на ревущем «Харлее». Катя поняла, что это Данила и у него свой, индивидуальный транспорт.
Яхт-клуб оказался местом пленительным и богатым.
Катера у причалов…
День выдался ясный, погожий, но такой холодный, что, кроме них, кажется, по Москве-реке не отваживался прокатиться никто.
Ах нет, вон катер прошел, гоня волну.
А вон моторная лодка.
Плавсредство — так Герман именовал свой катер — оказалось белым как снег, небольшим, вроде бы удобным, однако…
На катере Катя поняла, что не только что-то там узнавать, допытываться насчет убийства, но и просто разговаривать нормально практически невозможно.
Мотор урчал, ветер свистел в ушах, то и дело из-за борта обдавало ледяной водой, и они с Женей дружно визжали.
Раиса Павловна — раскрасневшаяся от ветра, помолодевшая, угнездилась на корме.
Катером Герман Дорф управлял лихо, по-пиратски. Данила был у него на подхвате. Они прокатились до самого Серебряного Бора и дальше, дальше, дальше.
Ноябрьский день на реке.
Солнце и холод.
Катя вся окоченела.
И вот они повернули назад. В яхт-клуб попали только к пяти часам. Ввалились все красные, охрипшие в кают-компанию. Герман пошел на ресепшн оплачивать какие-то счета. А они все жадно пили горячий чай, его принес смотритель яхт-клуба.
Когда на машине вернулись домой, Катя рухнула на постель. И подумала: никакая сила не заставит меня сегодня спуститься вниз.
Но потом она снова пошла под горячий душ. А через десять минут, завернувшись в махровое полотенце, уже красилась перед зеркалом.
Вечернее платье, что она взяла с собой, висело на плечиках на шкафу.
Внизу в столовой накрывали большой парадный ужин.
И когда Катя спустилась вниз, она поняла, что поступила правильно, одевшись нарядно.
Женя тоже вышла к столу в вечернем платье, Раиса Павловна — в синем, строгого классического стиля. И, как всегда, на шее — ее излюбленный жемчуг, только сейчас более дорогой и крупный.
Мужчины в столовой окружали сервировочный столик. В костюме — один лишь Геннадий Савин. Данила и Герман Дорф без пиджаков, в белых рубашках. И только Петр Алексеевич в своем инвалидном кресле одет по-домашнему, правда, поверх рубашки вместо свитера он надел бархатную куртку с атласными лацканами.
Стол — скатерть-самобранка. Но, как Катя успела заметить, все эти блюда не домашнего приготовления, а заказ из ресторана. Надо лишь достать из коробок, что-то разогреть и сервировать. Этим, видно, и занималась горничная-филиппинка. Ее опять нет — сделала свою работу и исчезла.
На столе очень много хрусталя и совсем нет цветов, потому что еда занимает всю площадь большого стола.
Жареные перепелки…
Гусь, обложенный яблоками…
Салаты, зелень…
Закуски…
Молочный поросенок…
Катя отчего-то обрадовалась тому, что ее усадили подальше от него. Запеченный поросенок напоминал трупик. И корочка румяная, и веточка петрушки во рту. Но нет сил смотреть на эти закрытые поросячьи глазки. Мертвые…
А когда в середине ужина Женя по просьбе Петра Алексеевича, вооружившись разделочным ножом и вилкой, начала буквально отпиливать голову поросенку, Катя невольно опустила глаза, уставилась на белоснежную крахмальную скатерть.
Ну чего ты? Чего, в самом деле? Это же семейный ужин… Это еда…
Как-то не вязался этот вот разделочный нож, отсекающий поросенку рыльце, с алмазными серьгами, поблескивавшими в ушах подруги, с ее хрупкими обнаженными плечами, с ее чудесным платьем.
Сначала все говорили только о прогулке по реке на катере. Делились впечатлениями, как же это здорово, свежо. Как все продрогли на ветру, но не сдались и не ныли. Как это вообще прекрасно — иметь быстроходный катер.
— На какие шиши купил, Геша? — спросил Данила.
— Копилку разбил. — Герман с аппетитом поглощал маленьких перепелов.
— Пиарщикам сейчас денег не жалеют. — Данила встал и, как официант, начал подливать всем в бокалы вина.
Катя наблюдала за Геннадием Савиным. Он с Женей сидел напротив нее. Ел он очень аккуратно и мало. А Женя — она явно заботилась о нем. То и дело пыталась подложить ему что-то на тарелку с блюда. И смотрела на него так нежно. Да, именно нежность к мужу Женя не могла скрыть — Катя отметила это про себя.
Ну конечно, после такой страстной ночи…
Вот что такое счастливый брак.
Геннадий вел себя с женой тоже очень предупредительно.
— Тетя, а правда, что ваш инициативный комитет предложил всем либералам, гомосексуалистам, всей, как вы называете, «пятой колонне» и вообще всем несогласным покинуть Россию? — спросил Данила громко.
— Никогда мы такого не говорили и не предлагали. Это все провокация. — Раиса Павловна вино не пила, потягивала из бокала ананасовый сок. — Ты же знаешь прекрасно, что все это вздор и неправда.
— Я не знаю, — Данила покачал головой.
— Сейчас в прессе пишут много всякого вздора, а в Интернете еще больше, — Раиса Павловна вздохнула, — возводят напраслину.
— А вы запретите Интернет. О! Это идея. — Данила хлопнул ладонью по столу. — Слушайте, у вас ведь инициативный комитет по разработке всяких там предложений. Так мы вам поможем.
— Да? Как? — Раиса Павловна рассеянно улыбалась.
— А давайте сыграем? Нет, нет, я на полном серьезе — объявляю открытым наше подпольное казино имени полового члена.
— Данила, прекрати, — подал голос Петр Алексеевич.
— А тут нет прослушки, папа. Ты что, жучков боишься? — Данила хмыкнул. — Мы же тут ужинаем семейно. Как на кухне. Заметил, что сейчас все разговоры снова на кухнях вести стали? Ну и мы тут за ужином — тра-ля-ля-тра-ля-ля.
— Будем грабить короля. Ох, рано встает охрана, — хмыкнул Герман Дорф. — Данил, уймись.
— Да я только начал расходиться. — Данила поднял бокал. — Итак, дамы и господа, наше подпольное казино имени полового члена я снова объявляю открытым. Кто не знаком с сутью происходящего, — он обернулся к Кате, — я поясню. Мы тут делаем ставки. Вот, я делаю ставку — тысяча рублей. Раньше больше было, но доллар растет, так что ставка скромная. Катя…
— Да? — Катя посмотрела на него.
— Хочешь знать, почему такое название у казино нашего?
Катя молчала. Она всей кожей ощутила, что Данила… он, кажется, пьян… хотя вроде и не пил… но нет, у столика сервировочного с бутылками он ведь обретался… Он как-то весь на взводе, словно пружина у него внутри.
— Мы делаем ставки на запреты, — продолжал Данила, — банк сорвет тот, кто переплюнет ту грандиозную идею с запретом нынешнего вида и дизайна сторублевок. Помнишь, в Думе разглядели под лупой у Аполлона, что на крыше Большого квадригой управляет, его крохотный болт. Может, кто-то и забыл эту потрясающую эпохальную депутатскую инициативу, но только не мы в нашем казино. Поэтому вот решили увековечить, выбить, так сказать, на скрижалях. Тетя, это ваш комитет такую инициативу подсказал — писька Аполлона на сторублевках, мол, а вдруг дети в лупу рассмотрят?
— Это не мы, — ответила Раиса Павловна.
— О, не все вашему комитету, такой перл просто недостижим в своем идеале. Ну ничего, сейчас мы вам окажем помощь в смысле идей. В смысле долгоиграющих инициатив. Итак, делайте ставки, господа, и вносите ваши предложения.
Все молчали.
— Что, никто пока ничего не придумал стоящего? Вот я кладу в банк еще тысячу. — Данила выложил купюру. — Мое предложение такое: запретить скульптурную наготу на улицах наших городов, в музеях и парках. Особенно в Питере. О, они там поймут, за идею ухватятся. А то что же это такое — дети видят позор, кошмар — весь Зимний дворец в голых гераклах и венерах. А у венер сиськи, как виноградные грозди, а у гераклов мужское естество выпирает наружу. А Летний сад? Это же вообще разврат — голые статуи. Запретить! Всем из гипса вылепить фиговые листы и присобачить или это — фартуки деревянные приспособить, а? Тетя, берите на карандаш, разрабатывайте инициативу. Ну? Что вы молчите? Генка, а ты как считаешь?
— Я считаю, что это чересчур, — ответил Геннадий Савин. И не поймешь — серьезно или не серьезно.
— Для Питера ничего уже не чересчур, — хмыкнул Дорф. — Такой город золотой, прекрасный. И такой затхлый. Плесенью несет из каналов. Плесень везде.
— Но ты туда раз в две недели обязательно на «Сапсане» катаешься, — сказал Геннадий Савин.
— Работа, — Дорф жевал. — Все же культурная столица… была.
— Так делайте ставки, вносите предложения на запреты! — Данила оглядел собравшихся. — Сестренка?
— Отстань, — сказала Женя.
— Папа?
— Надо запретить болтунам болтать, — громко возвестил Петр Алексеевич.
— Вообще! Правильно! И рот зашить суровыми нитками. Против болтунов и геев — предвыборный лозунг. — Данила положил руку на купюры. — Так, ставка принята. Еще инициативы.
— Данила, я прошу тебя, — тихо сказала Раиса Павловна.
— Тетя, мы же для тебя стараемся, для вашего инициативного комитета. Кладезь идей. Итак, господа, ваши ставки в наше подпольное казино?
— Можно запретить аборты, — сказал Геннадий Савин.
— Ого, идея! Тетя, это по вашей части, это вам понравится. — Данила ликовал. — Вы же вносили инициативу запретить суррогатное материнство, мол, это влечет классовое рабство или безклассовое, ну, когда богатые уже так богаты, что не в силах трахаться и рожать сами и привлекают для этого неимущий класс.
Звон.
Женя уронила на пол столовый нож.
Геннадий тут же нагнулся, поднял, отложил на буфет. Встал и достал из ящика другой, чистый.
— Обувь на каблуках надо запретить, — хмыкнул Дорф.
— Это уже пытались, это плагиат.
— Фильмы иностранные!
— И это уже пытались. Плагиат — ставка отклоняется.
— Работать не по специальности. А кто по специальности работы не нашел, пускай с голоду дохнет.
— И это хотели — ставка отклоняется.
— Петь песни на иностранных языках.
— И это предлагали. Ставка отклоняется.
— Иностранную моду, — предложил Дорф. — «Ты меня так таперича причеши, чтобы без тятеньки выходило а ля капуль, а при тятеньке — по-русски».
— Ставка принята.
— Данила! — Раиса Павловна повысила голос, но тут же мягко упрекнула: — Остановись, это уже не смешно.
— Я же стараюсь для вашего комитета.
— Ты просто изгаляешься, — Раиса Павловна вздохнула, — и это оскорбляет и тревожит. Ты смеешься над серьезными вещами. Над государственными вещами. Над законодательной инициативой.
— Да, я изгаляюсь, — Данила кивнул, — а что мне еще остается. Увы, господа, мы так и не пополнили банк кардинально. Не так это просто, оказывается, измышлять разные запреты.
— Ты ведешь себя так, потому что очень взбудоражен и желаешь привлечь к себе внимание, — тихо, мягко сказала Раиса Павловна.
— Я хочу привлечь к себе внимание? — Данила улыбался.
— Конечно. За столом рядом с тобой сидит очень красивая девушка, — Раиса Павловна в свою очередь улыбнулась Кате, — и ты из кожи вон лезешь, чтобы ей понравиться. Ты оригинальничаешь.
Читать бесплатно другие книги:
