Колесница времени Степанова Татьяна

Глава 14

Духовные скрепы

По навигатору Катя отыскала дом подруги быстро — вернулась из аллеи на шоссе и въехала в поселок. Улицы шли не по названиям, а по номерам. На улице номер девять она подъехала к воротам особняка, огороженного высоким сплошным забором из красного кирпича.

Посигналила. Потом вышла и нажала кнопку домофона. И автоматические ворота тут же поехали вбок. Катя увидела на участке Женю и высокого темноволосого мужчину в черной расстегнутой куртке.

— Катюша, привет! — Женя махала рукой. — Ой, какая машинка прикольная! Заезжай, заезжай, вот сюда, к гаражу, под навес.

Катя въехала на участок и припарковалась возле гаража.

Сначала она подумала, мужчина рядом с Женей — это ее брат Данила Кочергин. Она попыталась вспомнить его из той давней школьной жизни. Мелькал он в воспоминаниях не часто. Наверное, потому, что возрастом был старше и сестре в ту пору особого патроната, как брат, не оказывал. Ну да, та вечеринка, про нее Женя упоминала, когда он якобы подрался с какими-то парнями. Но Катя не помнила ни парней, ни Данилы. А вечеринки в юные годы, кажется, вообще шли сплошняком.

И тут оказалось, что она ошиблась.

— Познакомься, это Герман, — сказала Женя.

— Герман Дорф. — Мужчина улыбнулся Кате.

От него очень вкусно пахло дорогим парфюмом, но одет он был по-дачному — в джинсы, кроссовки и куртку.

— Я школьная подруга Жени, — сообщила ему Катя.

Герман улыбался, переводя взгляд с Кати на крохотный «Мерседес-Смарт».

— Жень, я сумку с вещами возьму, и руки хочу помыть после дороги. — Катя достала из машины сумку с вещами.

— Пойдем, я тебе твою комнату покажу и потом сразу к нашим, они в патио барбекю делают. — Женя повлекла ее в сторону дома. — Папа, когда я сказала, что встретилась с тобой, так обрадовался. Все расспрашивал.

— И я рада повидаться с Петром Алексеевичем. — Катя помнила имя отца Жени. А мать ее звали Марина Павловна.

— И Данила про тебя спрашивал. — Женя улыбалась. — Он мясом занят. Иногда на него накатывает желание готовить. А Гену, представляешь, обязали сегодня дежурить в мэрии.

— А кто этот Герман? — тихо спросила Катя.

— У него катер тут, в яхт-клубе. Прокатит нас завтра непременно. Он приятель Данилы. Но вообще-то он работает у тети Раи, что-то вроде пиар-советника или советника по медиа, — Женя махнула рукой.

Герман Дорф догнал их на дорожке. И Катя решила — пора, пора заводить нужный разговор о шофере Фархаде.

— Я быстро дом нашла, — сказала она Жене, — но все же тут у вас не очень людно, в основном заборы, заборы. И не спросишь никого в случае чего. Жень, а как ты отсюда в Москву ездишь? Такси сюда вызываешь каждый раз?

— Сейчас да. Вообще-то у нас с мужем машина. То есть она моя. Гена на работе в будние дни и пользуется служебной.

— Да, тут без машины не обойтись никак. И ты хорошо водишь?

— Я вообще не вожу и прав не имею, — ответила Женя. — У меня фобия после маминой смерти. У нас шофер работал, только сейчас его нет.

— Уволился? — наивно спросила Катя.

— Убили его, — ответил за Женю Герман Дорф.

— Убили? Кто? За что?

— Если бы знать. Женю вон в полицию даже вызывали.

— Тебя в полицию? — Катя обернулась к подруге.

— В местный отдел. Это тут произошло, в поселке, недалеко от станции.

— Что, машину твою пытались угнать? — продолжала «интересоваться» Катя.

— Нет, он как раз вернулся с машиной из автосервиса. Поставил ее в гараж, и я забрала у него документы из сервиса, — сказала Женя. — Он сел на велосипед и уехал, торопился на электричку.

Стоп…

Катя внезапно почувствовала, как сердце ее забилось. А это что такое? Я забрала у него документы из сервиса… То есть это значит, что Женя находилась дома в тот вечер? А на допросе, по Лилиным словам, она говорила, что была где-то в Москве и с шофером Фархадом в тот день не встречалась.

Она глянула на подругу. Лицо Жени безмятежное, никакого беспокойства. Зачем врать на допросе в полиции? А подруге говорить совершенно иное?

— Его ограбили, наверное, — предположила Катя.

— Кажется, да, — закивала Женя. — Жаль, он был приезжий, студент, подрабатывал на учебу. Гена мне его нашел по Интернету, и я довольна им была все время — такой вежливый и водил машину аккуратно.

— И красавчик был. Прекрасный Фархад, — заметил Герман. — Где-то ждала его нежная Ширин, но так и не дождалась.

— А ты его по дороге не встретил в тот вечер? — спросила Женя.

— Я? С чего ты взяла?

— Ну, ты же приезжал сюда.

— Мы с твоим братом условились насчет катера. А Данилу, как всегда, где-то носило. Ладно, девушки, встречаемся возле жаркого!

Он свернул в сторону патио, собираясь обогнуть дом. Катя отметила про себя — у Лили определенно неточные сведения о вечере убийства. Женя на допросе солгала. А теперь выясняется, что в тот вечер тут находился и этот Герман Дорф. Видимо, горничная-филиппинка, с которой разговаривала Лиля, просто не поняла суть вопросов. Или не захотела рассказывать о своих хозяевах. Но Дорф не хозяин, он гость. Значит, тут и о гостях распространяться не принято. Особенно откровенничать с полицией.

Она подняла голову, разглядывая дом — большой и очень простой по стилю и архитектуре. Как и сплошной забор из красного кирпича. Со стороны сада — просторная открытая веранда и патио.

Они вошли в холл, большой и пустой, и поднялись по лестнице на второй этаж.

— Тут наши комнаты и две гостевые. Вот здесь тебе будет тепло, эта — окнами на юг. — Женя открыла дверь в светлую комнату с розовыми обоями. — А тут ванная.

Катя поставила сумку у шкафа-купе, вымыла руки над раковиной в ванной. И они с Женей спустились вниз и через холл и гостиную прошли в сторону веранды — к патио.

Там возле уличного обогревателя уже собралась вся семья. Над патио витал запах жаренного на углях мяса.

Катя увидела сидевшую в шезлонге женщину в брюках и куртке, укутанную в теплый клетчатый плед. Женщина немолодая, с короткой стрижкой, ярко-рыжая. Безбровое лицо и оттопыренные уши, покрасневшие, как у мальчишки, на ноябрьском ветру.

Чуть поодаль от нее возле дачного стола — мужчина в инвалидном кресле, тепло одетый, в кепке, на шее — дорогой шерстяной стильно завязанный шарф.

В общем, немолодая обеспеченная пара. Катя поняла, что перед ней отец Жени Петр Алексеевич Кочергин и его вторая жена, тетка Жени Раиса Лопырева. Рядом с Лопыревой, тоже в шезлонге, расположился Герман Дорф, он вертел в руках бутылку красного вина, собираясь открывать ее штопором.

А возле жаровни-барбекю спиной к Кате стоял очень высокий, широкоплечий, атлетического сложения блондин. Несмотря на холодный ноябрьский день, уже клонившийся к закату, он не надел на себя ни куртки, ни теплой жилетки-дутика. Джинсы и толстовка — все серого цвета. Толстовка туго облегала его сильное тело. Он держал в руках вилку и лопатку, собираясь переворачивать мясо.

— Тетя, а правда, что твой приятель — этот государственный муж, на днях заявил, что, по его мнению, именно крепостное право в России оказалось той духовной скрепой, что объединяло общество? — спросил он громко.

Герман Дорф открыл бутылку вина.

— Это чудо что такое, такая вот духовная скрепа, — продолжал блондин в серой толстовке, — когда помещица Салтычиха прижигала своим крепостным девкам груди раскаленным утюгом, когда она своим крепостным девкам отрезала соски и бросала их на сковородку, чтобы жарить и жрать, это их так всех объединяло духовно, правда?

— Думай, что болтаешь, Данила, мы же обедать сюда пришли. Нас сейчас стошнит! — сказал Петр Алексеевич Кочергин.

— Мясо подгорает, — подала голос Лопырева.

— Ага, тетя, как соски крепостных на сковородке Салтычихи. Я и хочу, чтобы вас тошнило. Как тошнит меня от таких вот фраз.

— У нас свободная страна, каждый имеет право говорить, что думает, — тоненьким голосом возвестила Лопырева.

— У нас уже редко говорят, что думают. К счастью, мы пока можем апеллировать к «Капитанской дочке». «Капитанскую дочку» еще не запретили, нет? К Пугачеву. Он бар на воротах вешал, а крепостным давал волю. А крепостные помещичьи усадьбы палили, выжигали, так сказать, все эти духовные скрепы нации на корню.

— Мясо горит. — Герман поставил бутылку вина на стол и встал. — Ты, Данила, лекций нам не читай на дому. Ты готовить взялся.

— Я взялся готовить, да, о’кей. — Блондин, как жонглер, в мгновение ока перевернул жаркое на решетке, обернулся и увидел Катю.

Очень красивый парень. Такой, что глазам больно смотреть. Блондин, похожий на актера Кристофера Пламмера — с большими голубыми глазами, подбородком с ямочкой и великолепной фигурой, полной грации и мощи.

И тут внезапно, глядя на Данилу, Катя вспомнила его мать. Высокая блондинка, красавица, в джинсах и ярком пончо, она приходила в школу за Женей в младших классах. Как же он похож на мать! Женя мало похожа. А ее тетка — эта Раиса Лопырева, что сидит в шезлонге, да тут вообще никакого сходства. Сестры — и такие разные.

— Вот и Катя приехала, — громко объявила домашним Женя, — прошу любить и жаловать.

— Здравствуйте! — поздоровалась Катя. — Петр Алексеевич, здравствуйте!

— О, сколько лет, сколько зим, подойди, подойди, дай-ка рассмотрю тебя, — Петр Алексеевич оживился в своем инвалидном кресле. — Когда Женя сказала, что встретилась с тобой, мы с ней весь вечер про ее детство, про школу проговорили. Ох, какая же ты стала, Катя! Ну, прошу познакомиться, это вот жена моя Раиса Павловна…

— Здравствуйте, — Катя вежливо улыбалась Лопыревой.

— Хорошо, что приехали к нам, — та, не вставая с шезлонга, закивала добродушно, — отдохнете. У нас тут река рядом, лес.

Катя разглядывала Лопыреву — да, несколько раз она ее видела по телевизору. Такая деятельная дама, состоит там в каком-то комитете по общественным законодательным инициативам или что-то в этом роде. Она давала интервью журналистам. Но сейчас в домашней обстановке казалась немного другой, попроще.

— Привет!

Это произнес Данила.

— Здравствуй, — улыбнулась ему Катя, — как ты вырос.

— И ты тоже подросла, — он смотрел на нее в упор. — Правда, не стану притворяться, школьные годы помню я плохо, особенно школьные годы моей сестренки.

— Ну, вообще-то не так уж много времени с тех пор прошло, — возразила брату Женя, — не придуривайся. Катя, это он потому так говорит, что стесняется.

— Я стесняюсь, — Данила улыбался. — Я рад встрече, Катя.

— Я тоже.

— Ну мясо-то готово или нет? — капризно спросил Герман Дорф.

— Ага, ага, ага. У нас тут просто. Разбирайте картонные тарелки, пластиковые стаканы, все сами, сами, у нас крепостных слуг нет.

Жаренные на углях стейки оказались превосходными. Катя получила свою порцию и села в шезлонг рядом с Петром Алексеевичем Кочергиным.

— Молодец, что приехала, — похвалил тот, прожевывая кусок мяса. — Вы так дружили в детстве с Женей, как же так получилось, что все связи ваши оборвались, вся дружба?

— Ой, мы и сами это обсуждали. — Катя вздохнула. — Вы же тогда переезжали, она школу меняла. А потом жизнь как-то все перемешала.

— Ну да, жизнь перемешала, много перемен. А у нас потом вот это случилось, — Петр Алексеевич указал глазами на свое инвалидное кресло, — несчастье за несчастьем.

— Как вы чувствуете себя? — спросила Катя заботливо.

— Да нормально. Я уж привык. Очень рад тебя видеть. Такая девчушка ты была умная, светлая.

— Забавная.

Катя подняла взор свой. Данила перед ней.

— Вы с Женей дружили, и ты на нее влияла всегда положительно, — продолжал Петр Алексеевич. — И мы с моей женой, Жениной матерью, всегда радовались вашей дружбе.

— Женя сказала мне о Марине Павловне. Примите мои самые глубокие соболезнования.

— Да, да, но время все лечит. Мы вот с Раей теперь, — Петр Алексеевич глянул на Лопыреву, та говорила в этот момент с Женей. — Погости у нас. Как видишь, круг друзей у нас тут небольшой, но все люди хорошие. И место к отдыху располагает.

— Ага. Parva domus, magna quies — малое жилище, великий покой, — хмыкнул Данила, — что ж, подставляй чашу.

— Кладбищенский юмор оставь при себе, — приказал ему отец.

Катя подставила свой пластиковый стаканчик. Данила налил ей красного французского вина.

— Я спросила, как Женя отсюда до города добирается, она рассказала — шофер у вас работал и убили его. — Катя и тут решила гнуть свою линию, а то все эти разговоры…

— Мы в шоке, — ответил Данила.

— Жалко парня очень, — кивнул Петр Алексеевич. — Я сначала даже не поверил. А к нам из полиции приезжала женщина-следователь.

Он так воспринял визит майора Лили Белоручки.

— Найдут убийцу, — сказала Катя, — но все же это как-то неприятно. У вас такой тихий поселок, я поняла, многие в особняках не живут.

— Тут охрана в поселке, правда, надежда на нее фиговая. — Петр Алексеевич махнул рукой. — Фархада, шофера нашего, у станции убили. А там разный народ бродит — хулиганы, молодежь. А он приезжий. К тому же, как бы это покорректней сказать — смуглый, внешность восточная. Напали какие-то подонки.

— Был Фархад, и нет Фархада, — Данила налил вина в стакан и себе и выпил. — Тетя, радость моя, выпейте за духовные скрепы!

— Ты же знаешь, я не приемлю алкоголь, — откликнулась Лопырева.

— Так я крюшончику плесну. — Данила отправился к мачехе-тетке. — Крюшончику за здравие вашего приятеля-крепостника. Или за то, чтобы его паралич скорее хватил! Тост за то, чтобы консерваторы-мракобесы все передохли поскорее и не портили больше воздух своей вонью!

— Думай, что говоришь, — одернула брата Женя. — Папа, ну скажи ты ему…

— Я его в детстве не порол, а надо было пороть как сидорову козу, — сказал Петр Алексеевич.

— Ты прекрасно знал, папа, что я псих. Что если меня кто пальцем тронет, я и убить могу, — ответил Данила и тут же широко ясно улыбнулся. — Ну что вы, в самом деле? Я же шучу. Я шучу, прикалываюсь. Тост за «Капитанскую дочку», за злодея-батюшку Емельку Пугачева, тост за «Я пришел дать вам волю!», тост за декабристов, готовых умереть за свободу. Тост за «Тупейного художника» и Алешку Карамазова, что хотел расстрелять генерала, затравившего крепостного мальчонку борзыми псами! Тост за великую русскую литературу, что одна лишь может вынести приговор всему этому нашему новоявленному мракобесному дерьму!

— Вот, как раз в твоем духе — тост за дерьмо! — хмыкнул Герман Дорф.

— Ты опять хочешь, чтобы нас тут всех стошнило? — спросила Женя.

Данила отвернулся. Через пять минут он покинул патио. К жаровне встал Герман Дорф.

Накатили сумерки. И сад и патио окутал ночной ноябрьский мрак.

Сразу же ярко загорелись фонари на веранде и подсветка на аккуратных садовых дорожках, выложенных плиткой. Катя почувствовала, что, несмотря на горячую еду и вино, она начала замерзать в своем шезлонге. Она встала размять ноги.

Все вроде как наелись. Журчал вялый разговор. Герман открывал новые бутылки с вином. А потом словно возникло второе дыхание — все опять начали активно есть.

Вольный воздух рождал новую волну аппетита.

И Данила снова появился возле жаровни. Положил себе мяса на картонную тарелку и сел на перила веранды.

К восьми часам все очень организованно перешли из патио, где стало невероятно холодно, в дом — не в столовую и не на огромную кухню, отделанную мореным дубом, а на уютную стеклянную террасу. Тут в горшках у стен и на стеллажах стояли комнатные растения, которые осенью убрали из сада.

Ждал и накрытый к чаю стол. Катя подумала: а кто накрывал его? Где эта невидимая, неслышимая горничная-филиппинка?

— Катя, берите варенье вишневое, — предложила Раиса Павловна радушно, — это по старому нашему семейному рецепту. Волжский рецепт.

Катя положила себе варенье в розетку.

— Очень вкусно!

— Варенье — это все же наше традиционное, старинное кушанье, — Раиса Павловна улыбалась, — а то все выпечка какая-то французская и эти тирамису, панна коты. А тут, раз, шпилечкой вишенку накалывают и косточку выдергивают. А саму вишенку в сироп. Так все неспешно. Катенька, а вы замужем?

Катя взглянула на Раису Павловну — хоть и деловая она дама, а все же любопытна в житейских вопросах, как любая женщина.

— Да, я замужем.

— Это очень хорошо. Это правильно. Семья, брак — это самое ценное в жизни.

К началу десятого после чая с вареньем наметилась всеобщая тенденция расходиться по своим комнатам. Поздно в этом доме никто засиживаться не собирался.

— В праздники вообще по телику смотреть нечего, — сказал Петр Алексеевич.

— И не говорите, — хмыкнул Герман, — у вас тут сколько телевизоров в доме, а не включаете. И везде так сейчас. Народ телевизор уже не воспринимает. Мужики футбол посмотрят, а потом на пульте кнопку жмут — вырубают. Старухи смотрят «Прокурорскую проверку». Невыносимо по выходным стало. Заметил — по субботам сплошная юморина, по всем каналам тотальный ржач. А в воскресенье вечером — политический срач. Полная деградация жанра. Кто это выдержит долго? Зевают и спать идут.

— И я вынужден сказать всем спокойной ночи, до завтра. — Петр Алексеевич нажал кнопку на пульте, и его кресло медленно поехало в сторону холла.

Катя решила тоже идти к себе в гостевую комнату. Но тут снова возник Данила. Чай он на террасе со всеми не пил.

— Так, значит, ты замужем? — спросил он.

Вот откуда узнал? При разговоре моем с Лопыревой ты не присутствовал. Значит, у сестры справки навел?

— Я замужем, Данила.

— И хороший муж?

— Муж — человек хороший.

— Ясно, — Данила улыбался. — И как она, жизнь семейная?

— Прекрасно.

— А что же муж твой с тобой не приехал?

— Он за границей.

— Ааа, понял.

— А ты очень вырос, — похвалила Катя.

— А я и был взрослый. Это вы, мелкота, под ногами путались все время, — Данила улыбался совсем плотоядно, — мелюзга, девччччччонки… Ты ведь косичек никогда не носила…

— Точно, а ты помнишь?

— Смутно. — Данила больше не улыбался. Его улыбку словно стерли или сам он ее в момент убрал с губ, как актер. — У меня память порой начисто отшибает. Тут помню, а тут не помню.

Катя поднялась к себе. Закрыла дверь. Включила воду в ванной — надо принять горячий душ, согреться после патио.

Она достала мобильный и позвонила Лиле Белоручке.

— Привет, я на месте и провела тут почти целый день. Здесь вся семья Жени — ее отец, Раиса Лопырева, Данила — это Женин старший брат. И еще тут их приятель, некий Герман Дорф, — сообщила она. — Муж Жени, Геннадий Савин, сегодня на работе в мэрии и еще домой не возвращался. Насчет нашего дела пока ничего интересного — они по поводу убийства шофера отговариваются общими фразами — мол, очень жаль парня. И я…

Тут Катя запнулась. Она ведь узнала важную деталь — Женя находилась дома на момент возвращения шофера Фархада из Москвы из сервиса. И на допросе она солгала. Но говорить сейчас об этом Лиле… Нет, лучше пока с этим подождать. Придержать эту информацию.

— И ты что? — спросила Лиля нетерпеливо.

— И я узнала только — этот Герман Дорф приехал в Прибрежное к ним в тот вечер, когда произошло убийство.

— Герман Дорф? — переспросила Лиля. — Я думала у меня одна новость для тебя, а выходит, что сразу две.

— Какие новости? — Катя сразу насторожилась.

— Я тут МУР прозондировала, старые мои связи, — Лиля говорила тихо, — попросила данные по убийству того парня в Москве, Василия Саянова. Данные о номерах и контактах его мобильного телефона. Они там все уже проверили. Так вот — муж твоей Жени, он в списке.

— Геннадий Савин?

— Да, оба его мобильных номера в телефоне Василия Саянова. А сейчас ты фамилию Дорфа назвала — так вот и этот человек значится у парня в телефоне — Герман Дорф, его номер и адрес электронной почты. Они знали Саянова — и тот и другой. Они оба знали первую жертву.

Катя смотрела в темное окно — ни леса, ни реки, не видно ни зги…

Они знали первую жертву…

А вот это уже в деле поворот.

Глава 15

Дежурство на праздник

В праздничный день Геннадию Савину выпало дежурить от мэрии и департамента благочиния и благоустройства. Дело привычное для чиновника среднего ранга.

Конечно, он предпочел бы отдохнуть, но служба есть служба. Выбирать не приходится.

А тут повалили неприятности и заботы. В полдень на Пятницкой улице прорвало трубу с горячей водой, и Геннадию Савину срочно пришлось выехать туда.

Нарядная, только совсем недавно благоустроенная и отремонтированная Пятницкая улица захлебывалась от кипятка. Рабочие лихорадочно долбили отбойными молотками чистенькую, аккуратную плитку тротуара и велосипедной дорожки. Экскаватор с ревом рвал новый асфальт на проезжей части, стремясь как можно быстрее вырыть яму, чтобы добраться до протечки.

Все опять принимало раздолбанный вид — все разбито и загажено.

Геннадий Савин стоял в стороне и наблюдал за ремонтными работами — к ночи коммунальщики обязались управиться с ремонтом трубы. А улицу Пятницкую придется приводить в порядок заново.

Взгляд Геннадия Савина скользил по крышам ярких особняков Пятницкой. Вон тот дом на углу переулка напротив голубой церкви ему знаком.

Вон то окно в элегантной мансарде…

Да, то окно — и на фоне окна тонкий юношеский профиль. Светлые волосы, как всегда, в хаосе стильной стрижки, и глаза — яркие, синие-синие.

Парня звали Васенька…

Васенька Саянов…

Геннадий Савин внезапно словно по-иному увидел и эту улицу Пятницкую, и эту мансарду под крышей, где располагалась очень дорогая квартира-студия.

А потом он вспомнил… нет, снова увидел Васю Саянова рядом со своей женой Женей.

Один профиль на фоне другого, будто на драгоценной древней камее.

Вася Саянов рядом с его женой…

Геннадий Савин ощутил в груди в области сердца почти физическую боль. И какую-то дрожь, смесь отвращения и нежности.

Экскаватор словно доисторическое чудовище вгрызался стальными клыками в асфальт, выбрасывая на-гора кучи щебенки и грязи. Горячую воду из прорванной трубы наконец перекрыли.

Рабочие в спецовках и оранжевых касках полезли, как муравьи, в вырытую яму заделывать течь.

После Пятницкой Геннадий заехал еще на Новый Арбат — там гулял студеный ноябрьский ветер. Ослепляла реклама.

Когда он вернулся в департамент благочиния, располагавшийся на Тверской, его внимание сразу привлек шум, доносившийся с улицы.

У памятника Юрию Долгорукому кипела буза.

Толпа журналистов и ОМОН окружали маленькую группку молодежи под флагом цветов радуги. Протестующие только-только развернули радужное полотнище и что-то начали выкрикивать, как ОМОН попер на них клином, рассекая и рассеивая. И тут же цепко вылавливая — всех, всех без исключения, чтобы ни один не ушел, не просочился! Сразу же появилось множество автозаков. ОМОН — судя по обтерханному, засаленному виду формы, не столичный, а прикомандированный, пригнанный на праздники откуда-то из провинции — начал загружать «короба». Протестующие упирались, некоторые ложились на асфальт, отказываясь идти в автозак, их тащили и бросали, как дрова.

— Гей-пикет несанкционированный! Безобразие! Это пропаганда, а что, если дети увидят? — громко судачили дежурные сотрудники департамента благочиния, прилипшие к окнам и пялившиеся на разгон пикета.

— А что, если дети увидят, как людей за волосы волокут по асфальту и швыряют в автозаки? — спросил Геннадий Савин.

Оглянулся на замолчавших коллег. И сразу пожалел, что это сорвалось у него с языка.

Глава 16

Пьяница и вор

Страницы: «« « 23456789 » ... »»