Охота на медведя Катериничев Петр

Глава 4

Зал фешенебельного частного ресторана в охотничьем клубе был в этот час совершенно пуст. У окна за столиком расположились двое. Первый, Борис Михайлович Чернов, старший партнер процветающей брокерской конторы «Икар консалтинг». По одежде и манерам его можно было бы принять за аристократа, если бы не неистребимый налет цинизма и несколько вычурной роскоши во всем. Впрочем, это сглаживалось миной добродушия и вальяжности; мужчина был респектабелен и ухожен, взгляд темных глаз под жесткими кустиками бровей внимателен, доброжелателен и малую толику ленив. Чернов с видимым удовольствием пережевывал кушанье, запивал бордо из прозрачного бокала, промакивал толстые сальные губы салфеткой. Откинулся на стуле, взял с тарелочки принесенную официантом сигару, пока тот молчаливо забирал тарелки: у Чернова — почти пустую, у его спутника — совершенно нетронутую и оставил две толстостенные чашки дымящегося кофе. Тишина нарушалась только звяканьем приборов, словно в кабинете стоматолога. Наконец Чернов произнес:

— Сто миллионов долларов — хорошая сумма. — В голосе его, как и во взгляде, никаких эмоций: он просто констатировал факт. Добавил:

— Очень хорошая. — Губы его скривила саркастическая усмешка, притом глаза остались совершенно холодными.

Собеседник Чернова — маленький, седой — придвинулся к столу:

— Хватит подбирать крошки, Борис. Такой случай предоставляется не каждому.

И не во всякой жизни. Это большой кусок.

— Такие куски порой в глотке застревают. Их в одиночку не едят.

— Борис, этот шанс упускать неразумно.

— Откуда дровишки, Савин?

— Товарищ Мазаев, помнишь его?

— Смутно.

— Хапнул он десять лет назад вполне весомо, увел в офшор, сам свалил, теперь хочет вернуться на российский рынок.

— Жаба заела?

— Ну. Там — проценты, здесь — реальные навары. Барыши. Мой Никитка деньги взялся обернуть по-чистому, только... Ты же понимаешь, Никита Николаевич Борзов и сами прокрутить такую сумму желают.

— Он решил через биржу?

— Это не он решил, это я ему подсказал. — Визави засмеялся кашляющим шакальим смехом. — Нужно же и мне свою копеечку заработать.

— Ты хочешь один процент?

— Я не алчен. Лимончик свежей зеленью... Умному достаточно. Только сразу по поступлении денег на ваши счета. А тебе, Борис, — все козыри на руки. С соточкой можно играть по-крупному. Продавишь слегка рынок, сыграешь в два конца...

— Это очень рискованная игра.

— Но и прибыль будет сумасшедшая!

— Я не люблю безумств. Да и Никита Николаевич Борзов весьма расчетливый человек, — ответил Чернов, чуть помедлив.

— И — азартный. Сейчас люди за семь процентов от такой суммы упираются, как сутулые кони! Если ты предложишь ему восемнадцать, он поведется. А сам сделаешь сорок.

— Это нереально.

— Отчего? Кинешь сначала стадо «быков», потом — выводок «медведей».

Кстати, у тебя же есть компаньон...

— Партнер. Медведь.

— По моим сведениям, это человек, способный на поступки. Не всегда просчитанные, но всегда эмоциональные. Никита Борзов такой же. — Савин снова меленько, неискренне рассмеялся.

— Они оба, что твой Медведь, что мой Никита, — бурые. На нерве. Пусть найдут друг друга. И поговорят. Борзов поведется. Ручаюсь.

Чернов промолчал. Веки его были прикрыты, и казалось, Борис Михайлович погружен в приятную послетрапезную дрему, и только бегающие под набрякшими веками зрачки говорили, что мозг его работает скоро и точно, будто вычислительная машина.

— Кстати, этот твой Медведь... Я наблюдал его работу во время восточного кризиса. Он же ненормальный! Как он вообще у тебя занимается финансами?

— Он умный. И танцует под мою музыку.

— А если ему понравится другая?

— Пока плачу я.

— Резонно, — смиренно пожал плечами Савин. — Музыку заказывает тот, кто платит.

Чернов пыхнул сигарой, на мгновение скрылся, словно за дымовой завесой, вперил в Савина острый, испытующий взгляд:

— Послушай, Валентин Сергеевич, а почему ты сам ушел с биржи? Помнится, лет семь назад ты был очень удачлив.

— Я азартен. И по маленькой играть не привык. А большая игра... Она для меня слишком рискованна.

— Скорее — жизнь слишком коротка для такой игры.

* * *

Олег Гринев шел по коридору офиса уверенно, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Навстречу двигался — запакованный в тройку полный пожилой господин, которого сопровождал охранник или советник — не разобрать: сухощавый, средних лет человек. Пожилой господин проплывал мимо, как океанский лайнер, не удостоив Гринева взглядом; неприметный, наоборот, глянул быстро, цепко, словно отмечая уязвимые для разящего смертельного удара места.

Гринев вышел из здания; автомобиль, который он оставил на Сретенке, был уже на стоянке; за рулем застыл спокойный, лет сорока пяти, немного грузный водитель.

— Машину легко нашел, Иваныч? — спросил Олег.

— А то. Когда с тобой имеешь дело, нужно только разыскать место, где все «строго запрещается», — там и будет. Тебя, Федорович, через все запреты тащит, как того медведя на пасеку.

— Через рогатины?

— Покамест ты вроде обходишь.

Гринев кивнул, размышляя о чем-то своем.

— Далеко поедем, Федорович?

— Отдыхай, Иваныч. Я сам.

Водитель вышел, пристально посмотрел на Олега: лихорадочный блеск глаз, движения скупы, как у связанного воина, желающего освободиться от пут. И еще в нем чувствовалась ярость неутоленного действия. Гринев распахнул дверцу, едва не сдернув ее с петель.

— Полегче, Федорович, — проворчал водитель. Добавил смиренно, после паузы:

— А ты, вообще-то, уверен?..

— Уверен, — бросил Гринев, с полоборота запустил двигатель и сорвался с места.

Из машины Гринев выбрался в центре, поднялся по ступенькам в устроенное наподобие мансарды кафе, подсел за столик к крупному лысеющему мужчине средних лет. Несмотря на полноту и высокий рост, человек этот словно состоял из бесчисленных шарниров; усидеть спокойно он не мог: во время разговора то блюдце двигал, то чашку с кофе, беспрестанно доставал платочек, промакал лоб и — снова начинал переставлять на столе приборы, бутылочку боржоми, стакан, ложечку, тубус с салфетками; мелкие монеты он то собирал горкой, то раскладывал в ведомом ему одному порядке.

— Доброе утро, Марк Захарович.

— Для меня давно уже рабочий полдень, милейший Олег Федорович. — Марк Захарович с шумом отхлебнул минералки и тут же начал промакать обильно выступившие капельки пота.

— Волка ноги кормят.

— Так то волка... — Марк Захарович вздохнул, выудил из сумки пухлую папку, положил перед Гриневым:

— Здесь вся отчетность по девяносто восьми предприятиям. И по тем шестнадцати, что вы отметили особо. Распечатка и три дискеты.

Гринев бегло просмотрел содержимое, отложил две бумаги, сшитые скоросшивателем, удивленно поднял брови:

— Это настоящие бумаги?

— Там у них прошлый век, никаких компьютеров, зато всю документацию делают в двух экземплярах. Один — перед вами. Как говаривал классик, рукописи не горят. Но — теряются.

— Товарищ Розен, это же не ваш стиль...

— Вам нравится?

— Выше всяких похвал. А что бы сказал товарищ Бендер?

— Он был романтик. Сейчас другие времена.

— Да вы философ, Марк.

— Отнюдь. Раз я делаю то, за что вы платите, — я делаю свой гешефт. Раз вы платите за то, что я делаю, вы хотите делать ваш гешефт. Разве кому-то в этой стране станет хуже, если двое ее граждан станут жить чуть-чуть лучше?

Гринев достал из дипломата объемистый конверт и передал визави. Марк Захарович цепко ухватил пакет пухлой кистью, сжал на секунду, словно пойманную рыбку, и опустил в сумку. В глазах его замельтешило беспокойство.

— Сумма оговоренная? — спросил он и снова покрылся потом.

— Проверьте, Марк Захарович. Деньги любят счет.

Тот прямо в сумке, не глядя, открыл конверт, его пухлые пальцы по-бухгалтерски, с непостижимой быстротой перебрали купюры. Он успел не только посчитать, но и нежно потереть некоторые из них. По лицу Марка Захаровича разлилось приятное умиротворение. Он откинулся на стуле, налил полный стакан минералки, выпил, отдуваясь, спросил как бы между прочим:

— Олег Федорович, не надо ли данных по держателям пакетов акций?

— Ма-а-арк Захарович... Продавать тополиный пух в июне?.. Эта информация болтается сейчас в Интернете в свободном доступе.

— Да? — воздвиг бровки домиком Розен. — А я не знал.

— Да?

Олег укложил папки в кейс, улыбнулся:

— Вы все деньги на барышень-то не изводите...

— А что еще делать с деньгами? Копить? Копить деньги — все равно что их тратить, только без удовольствия. Пока живешь — надо жить, нет?

— Вы умный человек, Марк Захарович. Когда-нибудь станете мудрым.

— Вот тогда и буду копить.

* * *

Человек за столом опускает веки, устало массирует их подушечками пальцев.

— Вы в чем-то не уверены? — спрашивает его сидящий напротив.

— Во всем. Ставки очень высоки.

— Разве? Ставка всегда одна. Жизнь.

— Вот именно. А если ваш Гринев все-таки усомнится?

— Мы не оставим ему на это времени.

Глава 5

Борис Михайлович Чернов скучающе смотрел в монитор компьютера. Стол его был чист: только очень дорогая представительская ручка и закрытая папка. В углу кабинета — большие напольные часы.

— А-а-а, господин Гринев пожаловали... — протянул он, сощурившись, как только Олег появился в кабинете. — Кажется, в нашем учреждении ленч уже полчаса как завершился. — Чернов демонстративно вскинул запястье, посмотрел на циферблат очень дорогих часов. — Впрочем, в Лондоне как раз начало рабочего дня. Только клерки там дисциплинированнее. Вот Томас Иваныч там вырос, он подтвердит.

Обращение к застывшему в дверях Тому по имени и отчеству в устах Чернова выглядело утонченным издевательством. Том лишь изобразил уголками рта вежливое подобие улыбки, не дождавшись указаний, неловко боднул головой пространство, что, видимо, означало поклон, и ретировался.

Гринев уселся на стул и только потом посмотрел на патрона. Произнес с расстановкой:

— Я не клерк.

— Наш Медведь сегодня не в духе. А почему, спрашивается? — Чернов вытянул руку, полюбовался стильным бриллиантом на безымянном пальце.

— Я не клерк, — так же монотонно повторил Гринев.

— Пардон — партнер, — чуть кривляясь, произнес Чернов. Открыл коробку, выбрал сигару, чиркнул спичкой, со вкусом раскурил, выпустил струйку дыма, по лицу его разлилась нега отеческого добросердечия.

— Чем мы заняты, Борис?

— Чем? У нас трудовые будни. Мы делаем деньги. На набитых зеленью мешках.

Они думают, что ухватили бога за бороду, а за ниточки-то дергаем мы — и зелень сыплется, сыплется... Не ленись, скирдуй. Или тебе не нужны деньги? — Улыбка Чернова сделалась откровенно ернической.

Гринев посмотрел сквозь полураскрытые жалюзи. «Трудовые будни». Похожие, отутюженные молодые люди, погруженные в напускную деловую озабоченность. Такие же деловые дамы. Мерцающие экраны мониторов. Заученные движения. Заученные повороты голов. Заученная улыбка секретарши, встретившейся с ним взглядом.

Искусственное освещение. Искусственная жизнь.

Он перевел взгляд на Бориса Чернова. Тот курил и смотрел на экран монитора. Может быть, это отблески мертвых цифр с экрана сыграли скверную шутку, но лицо Чернова выглядело странным в таком освещении: то ли перерумяненным, то ли перепудренным... Более всего Чернов сейчас напоминал восковую фигуру из музея мадам Тюссо, в которую прихотью декоратора был вставлен невидимый моторчик и невидимый же диктофон, из которого и доносились дежурные фразы.

Впечатление был столь ярким, что Гринев даже тряхнул головой. Нет, ничего не изменилось, напротив: в своем вычурно-дорогом одеянии Чернов действительно походил на манекен. Может, так было всегда, но со всей отчетливостью Гринев заметил это только теперь? Олег сидел потерянный, как ребенок, которого завлекли играть в чужую сказку. «Рекомендую вам подыскать другую профессию», — зазвучал в памяти голос немца-профессора.

— Ты похож на муляж, — неожиданно для себя вслух произнес Олег.

— Что? — Борис прищурился, посмотрел на Гринева, словно сквозь прорезь прицела.

— Ты похож на муляж. Из раскрашенного воска. Довольно скверно обряженный.

— Ты пьян?

— Хуже. Трезв. Абсолютно. Чем мы заняты, Борис? Ведь жизнь так и пройдет здесь, не оставив по себе ничего, кроме сожаления.

Чернов улыбнулся, снова обрел самоуверенно-снисходительный тон:

— Жизнь? Это игра такая. Сильные побеждают слабых, умные подчиняют сильных. Только и всего.

— А победу над всеми одерживают подлые. Те, что умеют предавать раньше.

Чернов устремил взгляд в пустоту, и глаза его словно наполнились ею: стали пустыми, как матовые пуговицы дорогого клубного пиджака.

— Зачем же так мрачно, Медвежонок? Жизнь проста. Это игра, покер. А побеждает тот, кто проигрывает меньше, а выигрывает больше. Только и всего.

Тот, кто напрочь лишен азарта.

— И воображения.

— Воображение — это и есть азарт, ставший привычкой. Человечек выдумывает себе идеал, зачарованным мотыльком летит на огонь, кажущийся ему центром мироздания, и — палит крылья. А огонек тот — всего-то копеечная свечка на бронзовом шандале, от которого прикуривают свои дешевые сигарки снедаемые страстью и тщеславием игроки. — Лицо Чернова ожесточилось и теперь сделалось похожим на личину каменного истукана. — Об этом никогда не стоит забывать.

Губы Чернова скривились в жесткой усмешке, он встал с удивительной для его комплекции легкостью и стал скоро мерить шагами кабинет. Слова его падали тяжело, как литые свинцовые пули:

— Я похож на муляж?! Сынок, свои комментарии можешь высказывать какой-нибудь девке; она, может, и восхитится: ах, какой разумный мальчик! А для меня ты — растяпа. Как говорят американцы — looser. Умничать в Германии тебя научили, а вот реально зарабатывать — нет.

Чернов опустил жалюзи, выдвинул ящик стола, достал пачку долларов, перетянутую резинкой, грациозным движением кисти двинул по поверхности стола в сторону Гринева.

— Может, это улучшит твое настроение? Твой процент по игре на гагаринских акциях.

— И это — все?

— Мой дорогой младший партнер... Человек получает или те деньги, которых потребует, или те, на которые согласится. Ты — из вторых.

Глава 6

Лицо Гринева напряглось, он хотел было что-то сказать, но Чернов встал из-за стола, заходил по кабинету и снова заговорил — быстро, энергично, словно и не он пять минут назад сидел этакой полусонной мумией.

— Я похож на муляж?! А ты? На кого похож ты, Медведь? Я привожу барашков, с которых ты лениво стрижешь зеленую шерсть! Ты в порядке, у тебя есть деньги, у тебя есть досуг пофилософствовать, прицениться и оценить — свою жизнь, мою — с точки зрения вечности! Хар-о-ошая позиция! — Чернов хохотнул нервно:

— Я похож на муляж? Ты преувеличиваешь, сынок. До музея восковых фигур мне расти и расти. Я — так, подставка для муляжа. А ты — вообще вешалка. Крючок.

Чернов застыл посреди кабинета, направил на Гринева указательный палец, словно ствол пистолета:

— Ты наркоман! Ты приходишь сюда за дозой! Как в «Пиковой даме»? «Его состояние не позволяло ему рисковать необходимым в надежде приобрести излишнее, — а между тем он целые ночи просиживал за карточными столами и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры». Ты как бруклинский бездомный бродяга, забредший случаем в китайский опиумный театр: сидишь, смотришь, а решиться никак не можешь! Вот и пребываешь — в трепете и страхе! Ты хочешь грез, ты хочешь власти... — Чернов перестал ходить, остановился, подошел к столу Гринева, присел на краешек:

— Не так?

— Да не в этом дело, Борис! От этих толстопузых дядечек и истеричных тетечек меня уже мутит! Мне надоело заниматься мелочевкой. Полета хочу.

— Да? А сгореть не боишься?

— Я не мотылек.

— Ты думаешь, что умеешь летать, Медведь?

— Всегда стоит попробовать.

— У тебя есть идея?

— Есть. — Гринев помолчал. — Но нужны серьезные деньги.

Чернов помедлил, произнес тихо:

— Деньги будут... Что за идея?

— Заводы. Второй эшелон.

Чернов скривился:

— На этом никто не играет.

— Именно потому, если вложить реальные деньги, и подъем будет реальный.

Какая сумма будет в нашем распоряжении?

— Сто миллионов долларов. Если ты предложишь клиенту хорошие условия.

На лице Гринева если и мелькнула растерянность, то лишь на долю секунды.

— Я готов предложить пятьдесят процентов в течение трех месяцев. И даже раньше.

— Излагай свою идею. По-дро-бно.

Олег помолчал с полминуты, собрался, заговорил уверенно и четко:

— Средние предприятия. Их тысячи. И стоят они миллиарды. И — не стоят ничего. Потому что загружены на четверть или на треть мощностей. Оборудование ржавеет или разворовывается, квалифицированные рабочие...

— ...Спиваются. Лежалый товар. Туфта. Никому не нужен прошлогодний снег.