Охота на медведя Катериничев Петр

Глава 69

С презентации Олег уехал уставшим. Не успел вежливо раскланяться с Женей Ланской, как на него тайфуном налетела Светлана Заметельная: ее вопросы сыпались как град палочных ударов; она постоянно словно бы пыталась уличить Гринева в чем-то скверном и недостойном. Работающая камера и жестикулирующая дама привлекли внимание: эскорт журналистов, сопровождавших Гринева от конторы, остался за дверями элитной тусовки, но кое-кто просочился.

— Не кажется ли вам, Олег Гринев, что таким, как вы, людям чистогана, не место в мире искусства? — закончила свой наезд темпераментная Заметельная.

— А что есть искусство, как не чистоган, и что есть чистоган, как не искусство? — ответил незамысловато Олег, а оператор притом наезжал оптикой на его усталое лицо.

Что оставалось Гриневу? Только улыбаться, стараясь верить, что улыбка его выйдет на «картинке» жизнеутверждающей, полной оптимизма и мистической загадочности. А впрочем, любой «ответчик», исключая, понятное дело, лиц сановных и сановитых, имеющих собственные пресс-службы, беззащитен перед телеобъективом, вернее, перед журналистом: с помощью монтажа и закадрового комментария из любого человека можно сделать и гения и злодея. В соответствии с пожеланиями заказчика.

Сразу следом за Заметельной к Олегу подскочил маленького росточка толстенький живчик и, прихохатывая, рассыпая хохмочки и непрестанно украшая речь цитатами из бородатых анекдотов, пытался выведать у Олега, к чему идет Россия; следом важно подошел штатный печальник за Святую Русь и потребовал отчета: кто заказал Гриневу издевательство над народом: мировое масонство или продажное правительство?

И только в банкетной зале, куда Гринев наконец добрался, он положительно засиял: бокал шампанского, рюмка водки и вожделенный бутерброд пролили на его щеки румянец, наполнили разум легчайшей эйфорией, и вот Олег уже сам рассказывал анекдоты и комментировал представленное в залах «высокое искусство» столь заразительно и живо, что сначала хохотала ближняя часть присутствующих, а потом, завидуя бесшабашному веселью на скучном мероприятии, к Гриневу потянулись персоны значительные, и было в выражении их лиц нечто странное, эдакая смесь суетного: «Что происходит?» и «Как бы не опоздать...» — и незыблемого, чиновного:

— «Мы знаем гораздо больше, чем можем сказать, а говорим только то, что хотят услышать...»

В их сдержанных улыбках читался один вопрос: «Кто?!» Кто победит завтра, к кому присоединяться? Нет, можно присоединиться и к заведомому победителю, но тогда ты получишь лишь кормовое место, а сейчас — можно еще и банчок сорвать...

И все это — в полувзглядах, в движениях бровей, в понимающих кивках, в неприступном величии или, наоборот, показной браваде... Мастера подковерных интриг плели сети из воздуха, из ничего, потому что привыкли за случайностями видеть закономерности... И вчерашнее рукопожатие с самим Максимом Евгеньевичем не осталось незамеченным, и, если бы Гринев сейчас честно стал убеждать кого-то, что это была совершенная случайность, кто бы ему поверил? Вот именно, кто? Порой ему казалось, что и сам он уже не верит в эти случайности, в веселое лопотанье Женечки Ланской, в «дядю Максима», в полувзгляды людей значимых, опытных, умных...

Все эти мысли неслись в голове Гринева сами собой, словно годовалые мустанги, еще не прирученные уздою и плетью... А он — продолжал вспоминать что-то из времен франкфуртского студенчества, когда они в изряднейшем подпитии заладились купаться с какими-то итальянками нагишом в Майне, и как бежали от полиции, и как ломились в крохотную частную гостиничку семейства Гринберг...

Глава семейства, Марк, оказался бывшим московским деловым и принял загулявших студентов вместе с итальянками со всем радушием, выдав страждущим по простыне и скрыв на кухне крохотного ресторанчика на первом этаже от недремлющего ока полицаев... А потом — была водка с пивом, и селедка с картошечкой, и уставшие итальянки полегли вповалку на мягких пуфиках, а они с Марком до утра травили анекдоты, пели советские песни, снова травили, ухохатываясь до слезной усталости...

...На самом деле Олег ничего этого не рассказывал — он просто почувствовал вдохновение того вечера, тот кураж и ту усталость, и сейчас его тащило, и он травил анекдот за анекдотом, и гости подхватывали, забывая о рангах и чинах, и веселье постепенно ширилось, и не было уже здесь ни чиновных, ни богемных, и каждый плел какую-то историйку, а остальные внимали рассказчику с необъяснимым сочувствием и даже азартом, готовые в каждое мгновение взорваться едва сдерживаемым хохотом...

Ушел Гринев по-английски. И, сев в поджидавший его лимузин, откинулся на сиденье с чувством тяжкой усталости и — грусти... Оттого, что беззаботность дается ему все труднее, и все труднее ему вспоминать о важном в этой жизни, и все чаще приходится контролировать себя... И эту же грусть он видел и в лицах отъезжающих еще раньше чиновных... Маски... Если носить их слишком долго, они срастаются с лицами и становятся ими.

— Ты был в ударе, Медведь! — услышал он голос Борзова, подняв к уху мобильный.

Олег хотел что-то ответить, но только кивнул.

— Таким бесшабашным может быть лишь человек, полностью уверенный в успехе!

Или — сумасшедший!

— Может быть, я и есть сумасшедший?

— Да? И что это меняет? Ты был на хорошем нерве, и это почувствовали все!

Сейчас — отсыпайся. Завтра вся пресса грохнет!

Мысли ворочались в голове Гринева тяжело-тяжело, как вросшие в ил валуны.

«И что это меняет?..» Эта фраза вяло покачивалась в мозгу, словно плавучая трава на томной и теплой воде лесного озерка.

— Что нужно сказать, Медведь?

— Доброй охоты.

Глава 70

— Домой, Олег Федорович? — спросил водитель.

Домой? Как будто у него остался дом. И даже если бы он и стоял где-то, большой, просторный, за крепким забором, — то оставался бы лишь строением, но никак не домом. Домом строение делает семья. Ту семью, в какой он вырос, Олег потерял. Своей не создал. Почему? Или — ему действительно застят мир цифры, восходяще-нисходящие тренды, пики колебаний, уровни поддержки... Олег тряхнул головой. Ты бомж, Гринев, самый настоящий бомж, по странной прихоти фортуны мчащийся в чужом роскошном автомобиле с чужим водителем за рулем и чужим черным «хаммером» позади, изображающим из себя то представительскую охрану, то соглядатаев. Ты хуже, чем бомж. Ты — манекен, модель, муляж, рассуждающий с богатой взбалмошной девчонкой о природе вещей, валяющий дурака на презентации, танцующий заводным плюшевым медведем на странном, чужом празднике... А что у тебя за душой? Ночь, и ничего, кроме ночи.

Все еще будет. И рассвет, и солнце, и день, бесконечный, как сияние. А сейчас нужно делать дело.

— В контору.

В офисе было пустынно. Никого. А Гринев вдруг почувствовал страшную усталость. И снова — жалость к самому себе. Жизнь его сейчас словно зависла на восходящей биржевой кривой, и падение с этой высоты может быть стремительным и фатальным. Но... нет у него права на это падение. Нет — и все тут.

Олег прилег на кушетку, накрылся пледом. Нужно хоть немного вздремнуть.

Хотя бы до полуночи. Пять часов сна. И тогда ночь не покажется такой длинной, как предыдущая.

Ему снилась ночь. Она была словно хрупкой, выкованной изо льда, и сам он замерзал в этой ночи... А потом на него надвигались большие катки; они катились медленно по маслянисто отливающему асфальту, и удушливо пахло гарью, а катки пронизывали ночь галогенным светом фар, которые казались живыми глазами этих механизированных монстров... Они катились медленно, но он почему-то не мог сдвинуться с места; от свежезакатанного асфальта поднимался пар, но он почему-то тотчас покрывался блестящей коркой льда,.. Да, они катились медленно, а Олег так и застыл, а потом вдруг поскользнулся, упал и покатился по этому ледяному насту прямо под многотонные громады широких катков...

Каким-то чудом он проскочил мимо и оказался возле какой-то трубы или металлического лаза, слишком узкого, чтобы он мог туда пролезть, но он сделал усилие, проскользнул и — полетел вниз по гладкой, отполированной поверхности...

И сразу оказался в темном дворе, и какой-то человек взялся отсчитывать ему деньги тысячными купюрами, вот только купюры были совсем незнакомые... и какие-то тени толпились вокруг и требовали делиться...

Он проснулся, рывком вскочил на диванчике и понял, что от холодного пота промок насквозь. Потянул носом — нет, простуда здесь ни при чем. Просто нервы.

Нервы, усталость, перенапряжение крайней недели и ожидание, бесконечное ожидание... Разделся, пошел в душ, пять минут стоял под обжигающе горячей струей, потом под ледяной, потом снова под горячей. Вытерся, оделся — но уже не в костюм: джинсы, рубашка, куртка-ветровка. Вернулся в кабинет, подошел к компьютеру, рассеянно пролистал почту и — замер на месте. Сообщение от Роберта поступило десять минут назад. Сейчас было четверть первого.

«Уважаемый Олег Федорович! Нам представляется, что два ваших запроса можно объединить в один. А именно: в двадцать два часа в квартире шестнадцать в доме тридцать четыре улице Н-ской дежурным экипажем патрульно-постовой службы, по телефонному звонку неизвестного о скандале в квартире, был обнаружен труп женщины. По документам — Марина Анатольевна Миронова, тридцати одного года, уроженка города Климентьевска Макарьевской области. Смерть наступила в результате виртуозного удара в область сердца острым предметом, а именно ножом для разрезания бумаги (немецкого производства с характерной рукоятью). На рукояти обнаружены отпечатки пальцев; идентифицировать их по картотеке пока не удалось. Перед смертью женщина была жестоко избита. Сама смерть наступила предположительно с двадцати до двадцати двух часов. Мы сравнили присланное вами фото с имеющимся у судмедэксперта — полное совпадение. Это именно та особа, которую вы разыскивали. Роберт».

Олег мотнул головой, включил в кабинете верхний свет. Нож для разрезания бумаги «немецкой работы с характерной рукоятью», которым он вскрывал конверт с компрометирующим порно, — исчез. Исчезли и фотографии. И что это означает?

Пружина сработала, капкан захлопнулся.

Что имеется? Мотив двойного убийства. Ревность? Мотив хилый, но немаловажный. К нему можно прибавить другой: шантаж.

Чтобы избавится от шантажистов, Олег Гринев сначала убивает Леонида Мурдина, затем — Марину Миронову. То, что убийца довольно легкомысленно бросает на месте преступлений орудия убийства с отпечатками собственных пальцев — пистолет и нож... Кого это смутит?

Только в романах сыщики и следователи ищут пути наибольшего сопротивления, в нашем отечестве на все есть план, ходить ему конем!

Итак, на Олега не просто набросили удавку, ее еще и затянули накрепко. Три «зайца», вернее, три человека, так или иначе связанные с теневыми персонами, что имеют интерес в затеянной Олегом рискованной биржевой игре, убиты. Убийство Марка Захаровича Розена недоказуемо; произошло оно при столь пикантных обстоятельствах (французы называют это «сладкая смерть»), что вряд ли родственники согласятся на сложные и дорогостоящие обследования, которые вполне могут и не принести никакого результата. Тем более, свидетель-исполнитель, Марина Миронова, сама убита. Ну и Мурдин, конечно.

Что еще? Алиби у Гринева нет на время обоих убийств. Сказать, что во время первого он валялся в совершенной шоковой отключке на лавочке близлежащего дома?

И кто этому поверит? Никто. В период совершения другого убийства он спал. И этого тоже никто не сможет подтвердить. Арестовать и закрыть его могут в любой момент безо всяких дополнений. И любой непредвзятый прокурор ордер подпишет немедля. И предвзятый — тоже. Прямые улики перевешивают все домыслы, вымыслы и даже здравый смысл.

Что еще смущает? Пока он, Гринев, соловьем разливался на презентации и торговал собственной одухотворенно-уверенной мордой лица, кто-то побывал в офисе, забрал нож и пачку фотографий — с отпечатками его, Гринева, пальчиков, — и успел совершить убийство. Или — никто не побывал: фотографии и нож мог взять любой из порученцев Борзова или — милая девушка Анюта, столь решительно желавшая сломать нос взбалмошной стервочке Эвелине... Эдак станешь параноиком.

Но, как учит Голливуд, если даже ты параноик, это не значит, что за тобой никто не следит.

Олег мотнул головой. Сказать, что он был испуган? О нет, только не испуг и не страх. Более всего его тревожило собственное непонимание того, что происходит! Где же здесь здравый смысл? Зачем? Зачем?! Зачем?!! Вот только без истерик, ладно?

Гринев подошел к шкафу, открыл, взял пузатую бутылку «Хеннесси», налил в стакан щедрую порцию и медленно выпил. Посмотрел на бутылку. Мысль была диковатой, но естественной: нужно стереть отпечатки пальцев. Иначе и этой бутылкой кого-нибудь укокошат. Усмехнулся невесело, налил еще, закурил, с бокалом в руке опустился в кресло. Напряжение разом отпустило, а пришедшая в голову фраза Козьмы Пруткова была простой, понятной и — все объясняла: «Если на клетке со слоном написано „Буйвол“ — не верь глазам своим!»

Глава 71

«На чьей руке вы натянуты перчаткой?» Вопрос настойчивой Светланы Заметельной был, надо признать, точным. Чего теперь ждать? Звонка с требованием определенного действия или, напротив, бездействия? «Когда на кону миллиард долларов, все личные обстоятельства человека становятся товаром». А проблемы — и подавно.

Кто? Версии. Даже если они невероятны, не значит, что они неверны. «Рядом всегда должен находиться друг. Но еще ближе — враг».

Борзов? Зачем? Убрать компаньона после того, как игра будет сделана?

Полмиллиарда долларов — тоже сумма немаленькая, чтобы за нее списать незадачливого Медведя и завладеть шкурой. В свете «совершенных» им преступлений — тип неуравновешенный, агрессивный, склонный к насилию. Будучи в серьезном нервном напряжении, оного не вынес, нагородил завал из трупов и — отошел в мир иной путем выстрела себе в висок. И даже если выстрел будет сделан в затылок, версия самоубийства устроит всех. Борзов признанный мастер таких штучек, тут он не соврал.

Кто еще? Анюта? Она — человек Борзова? Или — кого-то еще, подставленная и Борзову и Гриневу? Нет ответа. Только домыслы.

Борис Михайлович Чернов? Нет. Своего партнера Олег худо-бедно, но изучил.

Чернов опасается длинных и неясных комбинаций; его принцип прост и действенен: всегда присоединяться к победителю. Главное для него — стабильность. «Зачем тебе это нужно, Медведь? Покупать неизвестно что, терять при этом все?!» Чернов был искренен, абсолютно. Его можно исключить. Ребята из «коллектива»? Те, чьи общаковые деньги хитрый Руслан вложил в предприятие? С ним должны были произвести жестокий разбор, но... У теневых владельцев матушки-Расеи хватит консультантов, которые могли бы им пояснить, какое лавэ им может обломиться...

И что они поимеют? Разборки с Борзовым? За полмиллиарда можно и пободаться, тем более, делать это они умеют. Сойдет как версия? Нет. Слишком романтическая.

Потому что... Вот именно: потому что.

Что по большому счету совершил Гринев, когда обрушил рынок? Стал «поперек характера» очень многим людям. А люди предприятия акционировали и потихоньку банкротили, чтобы прибрать к рукам. А прибрав, то или иное предприятие совсем не обязательно «заводить»: можно просто-напросто разорить дотла, освободив занимаемую заводом производственную нишу для иностранного конкурента, или — отдав здания и территорию под склады, таможенные терминалы, гаражные кооперативы, автостоянки и прочая, прочая, прочая... Новые хозяйчики — люди деловые: зная конечную цель действа — полнейшее разорение, — не желали упускать никакой выгоды и разместили большую часть акций на биржах, надеясь заработать и на понижении...

Олег рынок обрушил — сразу и весь! Он сыграл на руку тихим кидалам? Как бы не так! Банкротство предприятия в нашей стране — дело тихое, кулуарное, почти семейное, а Гринев вломился в эту семейную идиллию, как медведь в посудную лавку! Он напряг «социалку»! И сразу — по всем городам и весям, по стране!

Скрытая вялотекущая безработица, как шизофрения, никого не пугает. А он — устроил показательный «психоз», и это — накануне выборов! Да еще и «привлек внимание общественности»! Да, это не экономика, это — большая политика. А раз так — «большие мужчины» подхватят растущий тренд и выровняют его — возможно, экономическими, возможно, политическими усилиями, а скорее всего, и так и этак.

На этом и строился расчет Гринева.

Но, судя по тому, как катятся события... Олег тряхнул головой. Это же очевидно!.. Политика! Предприятия должны лежать и не чирикать! И сотни тысяч работающих останутся без средств к существованию... Вместе с семьями это миллионы! А в нашей милой стране каждые четыре года люди перестают быть людьми — они превращаются в «электорат». В стране может поменяться власть. А власть — это не просто деньги или финансовые потоки! Это — господство!

Олег тряхнул головой. Все становилось на свои места. А организаторы действа, как и положено спонсорам, останутся за кулисами. Дохлых кошек повесят на покойного Гринева... Который окажется не только финансовым спекулянтом и махинатором, но еще и типом растленным, с неуравновешенной психикой... Вместе с ним черно-коричневый колер щедрым грязным потоком обрушится на бывших сегодня на презентации политиканов, на Максима Евгеньевича Рубатова, на...

Борзов. На чьей стороне играет он? По положению он ладья, но... Если Олег прав, то и Борзов в этой партии — не фигура. И как с ним обойдутся — разжалуют до доминошной костяшки или попросту сшибут с доски щелчком крепкого ногтя — неведомо.

И с чьими еще высокими именами организаторы действа свяжут посмертную дурную славу Гринева? Этого Олег не знал. И знать не хотел. Потому что хотел выжить. И — победить.

Смешно сказать, но будущее Олега, как и сама его жизнь, сейчас висело на мнимом, невидимом луче, пронизавшем сотни километров пустого пространства неба и космоса... И луч этот был протянут от настроенного маленького компьютера, томящегося в душном салоне закрытого в чужой «ракушке» автомобиля... Если не оборвалась связь... Если не угнали автомобиль... Если не сели батареи «лэптопа»...

Была и еще одна опасность. А что, если для устранения Мурдина и Марины Мироновой организаторы использовали «левого» киллера и сейчас он лежит где-нибудь в канализационном коллекторе, а стоящий невероятное количество зеленых сверхсовершенный маячок посылает сигналы от бездыханного, безымянного тела, интересующего теперь только жирных канализационных крыс...

Нет. Ситуация такова, что требует от тех, кто ее моделирует, немедленного оперативного реагирования. И сделать это возможно, только если человек, осуществляющий все мероприятия, находится в непосредственном контакте с руководством. Вот на это самое руководство Олегу и нужно выйти. И — поломать игру. И сделать это должен он сам. Один. Могущество Никиты Николаевича может только помешать: слишком заметная фигура. К тому же если Борзова играют втемную, то он плотно обставлен. Если, конечно, он сам не играет на стороне противника.

Ночь предстояла длинная. Олег подошел к зеркалу, улыбнулся самому себе... Ну что же, Медведь... Доброй охоты.

Глава 72

Первым делом Олег спустился вниз. И не дежурным лифтом, а по лестнице.

Затем вызвал со второго этажа рабочий лифт и доехал до цокольного этажа: здесь располагалась кухня кафе, различные подсобные помещения, каптерки и подобное прочее. Гринев прошел в блок, где размещалась сантехническая служба. В здании, где снимали офисы десятков восемь различных контор и корпораций, это было необходимостью. А вдруг где прорыв неуправляемой стихии под названием «аква» или, того хуже, «фекалии»? И контору снизу со всею оргтехникой и оборудованием зальет к едрене фене! Да и то, что туалет на самом деле — лицо учреждения, а не его изнанка, людям бизнеса понятно давно. К тому же в личных душах, сортирах и прочих удобствах руководителей, бывало, что-то подтекало; сантехники никогда не оставались без надлежащей мзды, а потому работали охотно и попадали сюда по конкурсу: прибавка к довольно скромной по московским меркам зарплате была существенная.

В комнате сантехников горел свет. Олег толкнул дверь. Поросший рыжей щетиной мастер слива в свитере и джинсовом комбинезоне сидел на диванчике, вытянув ноги на специально поставленный стул. Рядом с ним, на табурете, располагалась основательно початая бутылка портвейна адыгейского разлива: чернила со спиртом и жженым сахаром. Но не это поразило Гринева: он читал Михаила Юрьевича Лермонтова!

Сантехник окинул быстрым, внимательным и ничуть не пьяным взглядом фигуру Гринева, зевнул:

— Чему обязаны?

— Скучно. Сижу тут наверху сторожем, контору охраняю.

— Все охранники на первом этаже.

— Вчера ихнему боссу привезли какой-то пакет. Он меня нанял. Вот и сижу.

— Если кто-то чужой придет за пакетом и станет качать права, ты его пристрелишь?

— Вряд ли. У меня и пистолета нет.

— Чего тогда сидеть?

— Вот и я так подумал. — Олег извлек из пакета литровую бутылку водки.

Сантехник со странным сожалением посмотрел на томик, вздохнул, закрыл.

Сказал просто:

— Сейчас стаканы соображу. Только вот закуска...

— Я принес. — Олег достал литровую баночку венгерских огурчиков, палку сервелата и хлеб для тостов.

Сантехник расставил стаканчики на табурете, стул расположил напротив, предложил:

— Присаживайся, что ли.

Гринев кивнул, сел, разлил водку.

— За знакомство? Саша.

— Олег. Выпили.

— Хорошая водка, — похвалил Саша.

— Мягкая, — подтвердил Олег.

— Лет пять назад финская в моде была. Тоже мягкая, но — дрянь водка.

Аромат в ней не тот. Потому что вода плохая. Дистиллированная. И спирт не такой. В водке аромат зерновой должен быть. И чуть-чуть дурины.

— Чего?

— Дурины. Ну, то есть очистка должны быть аховая, но чтобы чуток шибала все же. В финской сивушных масел совсем нет, а чуть-чуть надо. От них — аромат.

— Да ты знаток.

— Какой там. Просто люблю.

— Лермонтова тоже любишь?

Саша посмотрел на Гринева испытующе:

— Что, не по мне книга?

— Да нет...

— Обрыдло про войну. Я Лермонтова случайно взял. С теткой сейчас живу, у нее много такого. Ну и взял. Раньше думал, стишки, то, се — муть зеленая. А сейчас... Вот я читаю «Княжну Мэри», и думаю: люди ведь раньше совсем такие же были. И мучились так же, и вообще... Полтораста лет прошло, сколько народу друг дружку поизвело... Только беззаботности в них, техних, было больше.

— Думаешь?

— Ну. Они богатые от рождения были. Об чем им горевать? — Подумал, покачал головой. — А может, и не больше. Только Лермонтов это в книжку не стал вставлять. Он ведь тоже с чеченами воевал. А про войну в книжке и нет ничего.

Маются они нелюбовью, тщеславием, унынием. Как мы.

— Это тебе интересно?

— А то.

Разлили по второй. Выпили.

— Знаешь, в чем странность, Олег?

— В чем?

— Вот люди эти, что жили тогда, — умерли все до одного. Нету их. А я читаю, и меня аж лихорадит — как там все дальше будет... Значит, живые они? Раз мне важно, что с ними станется?

— Может быть.

— Вот. А эти все, — он неопределенно указал наверх, — мертвые. Деньги им мир застят. Купить все могут, а больше ничего их не колышет. Ни любовь, ни презрение, ни никчемность жизни нашей... Господами себя мнят. А какие они господа? Так, плебеи при деньгах. А у Лермонтова... Они же под пули не по приказу лезли. Честь. Спроси у нынешних, что это такое, кто скажет? Ты вот охранник, а под пули не лезешь.

— Зачем мне?

— А случалось?

— Давно.

— В Чечне или... типа разбирался?

— Типа разбирался. В Афгане.

— А выглядишь молодо.

— Я под самый занавес попал.

— Говорят, под занавес война там легче была.

— Что с чем сравнивать.

— Я с дедком одним работал... Он финскую воевал, курсантом. И всю Отечественную от первого до последнего дня. Так он Отечественную не вспоминал даже. Только финскую. Как выпьет чуток, так в слезы. Видно, лютая была та война. Снежная. Страшная. — Саша зевнул, глаза его заметно помутились. Он посмотрел на Гринева неуверенно, повторил, перед тем как накрепко смежить веки:

— Страшная.

— Самая страшная война, браток, та, на которой ты подыхаешь.

Глава 73

Саша уснул как убитый. Именно на это Гринев и рассчитывал: разливая, незаметно выплеснул в стаканчик собутыльника загодя приготовленную ампулу реланиума. Вреда никакого. Просто двести граммов водки действуют как шестьсот и почти сразу. Зато выспится хорошо.

На войне как на войне. При полностью непонятных перспективах и неизвестных противниках стеречься приходится всего. Охранников внизу, и борзовских, и всех прочих, возможных филеров, маячков... Как в старом анекдоте, когда Моню, приехавшего на землю обетованную с планом самых замысловатых гешефтов, прямо в аэропорту встретил лозунг: «Ты думаешь, ты один такой умный? Тут все такие умные!» А раз все умные... Гринев пошарил по шкафчикам, "обнаружил несколько джинсовых комбинезонов.

Один оказался почти впору, только длинноват. Олег разделся до трусов, облачился в фирменную сантехническую майку и комби. Надел резиновые сапоги. Рассовал деньги и сигареты — карманов на комби хватало.

Отыскал дверцу, открыл, спустился в подвал. Посветил ручкой-фонариком, увидел то, что искал: канализационный люк. Поддел прихваченным гвоздодером, отодвинул тяжелую крышку, спустился на высоту своего роста, не без труда закрыл за собой люк. Держа зубами фонарик, спустился в трубу коллектора.

Внезапно, вдруг, ожили какие-то подсознательные или благопридуманные страхи: боязнь затеряться в этом подземелье, боязнь заразиться неведомой болезнью, страх задохнуться в спертом и влажном воздухе... Олег тряхнул головой: к лешему! Это просто труба, через нее он должен выбраться никем не замеченный.

В другой колодец он вышел минут через тридцать. Поднялся по ступенькам.

Прислушался. Тихо. Кое-как наддал крышку люка. Не поддавалась. Гринев вздохнул.

Он знал этот выход: через улицу От здания конторы, во дворе. И крышка должна открыться. Но она не открывалась. Возможно, кто-то оставил сверху автомобиль.

Возможно, крышку заварили. Все могло быть. Гринев стал поудобнее на узкой ступеньке, напряг ноги, упершись спиной, кое-как сдвинул крышку в сторону, вылез из колодца, вдохнул ночной воздух. И только тогда перестал бояться.

Одни люди любят лазать по пещерам, другие плавать под скалами без акваланга, третьи — прыгать с небоскребов. Олег Гринев любил лето, напоенный ароматами воздух, теплую ночь... Какой еще экстрим, когда вся жизнь — как слалом!

Вокруг летняя ночь и тишина. Полная тишина. Кое-как Гринев установил тяжеленную крышку на место, проверил: не ровен час, какой-нибудь пацанчик свалится... Села плотно.

Собственные мысли, да и действия показались Гриневу странными. Он внимательно осмотрел двор, машинально отметив и его пустоту, и покой вокруг.

Немудрено, два часа ночи. Что тому виной? Получасовое блуждание в зловонии подмосковной канализации? Нет. Он просто боялся. Боялся, что придет к «ракушке» и — не обнаружит автомобиль. Или — та самая призрачная нить виртуального луча, единственная, ведущая к решению многих загадок, оборвется нечаянным образом...

Все люди знают, что нельзя полагаться на случай, в нашей иллюзорной жизни нужно готовить себе несколько прибежищ, но события порою катятся так, что человеку остается лишь одна возможность, такая же призрачная и иллюзорная, как этот луч... А впрочем... Все надежды иллюзорны. Но — пусть они остаются. Пока они будут — и мир не погибнет.

Олег тряхнул головой. Что с ним происходит? Словно он замешал в водку снадобье не Саше-сантехнику, а самому себе, и оттого мысли постоянно выворачивают на «вечное». Какое вечное? Сейчас ему нужно просто добрести до машины, и если компьютер все еще работает и маячок цел... Если... Если...

До «ракушки» Олег добрался в пятнадцать минут. За ним никто не приглядывал, это точно. Гринев открыл, залез в машину, устроился на сиденье, включил двигатель, выехал, закрыл мини-гараж и медленно двинул прочь. Закрытый «лэптоп» лежал на пассижирском сиденье, заботливо укрытый пледом; плед слегка съехал, Олег увидел светящийся индикатор — компьютер работал!

В нетерпении он прогнал автомобиль через несколько дворов, заехал на какой-то пустырь — то ли собачья площадка, то ли бывшая хоккейно-футбольная коробка, сейчас — просто полусвалка между чудом уцелевшими сварными металлическими гаражами. Остановился. Закурил. Выдохнул.

Положил «лэптоп» на колени, открыл, активизировал программу... Точечка маячка запульсировала желто — работает! Гринев вывел в «подкладку» карту-схему Москвы: так, за день у «объекта» было четыре перемещения... А покрупнее?.. От дома покойного Мурдина в Замоскворечье, видно, контора какая-нибудь, их здесь как грязи, потом разберемся... Дальше... Квартирка на Варшавке... Что здесь? Ну да, Мариночка Миронова, ныне тоже покойная... Так, еще адрес, уточнить потом... Где он сейчас?.. Сейчас... Рублевка... Горячо... Очень горячо... Очень...

— Эй, хакер, огонь есть?

Четверо, среди них девица в кожаных брюках, косухе. Один распахнул водительскую дверцу, в салоне показалась глумливая круглая физиономия.

— Огонь есть, спрашиваю?

— Прикинь, Серега! Юзер двинутый, ночь-полночь, а он в «стратегию» сандалится, как сутулая лошадь! Или — тетке какой мэйлы шлет! — Второй уже открыл дверь и уселся на сиденье рядом с водительским:

— Не боись, умник, калечить не будем, и тачке твоей грош цена. А вот комп уважаемый.

В лицо Олегу дохнуло пивным перегаром, но парень явно пьян не был — под дозой, и изрядной, а пивком — так, отполировался, чтоб крепче забирало. В правой руке была зажата заточка — не длинная, не короткая, в самый раз. И стоит ему только качнуться — войдет Гриневу в бок как в масло.

— Ты не боись, мужчинка, убивать не станем... Бабки имеются?

Олег едва унял дрожь в пальцах. Ну надо же! Все может посыпаться от случайности, мелкой мелочи! А впрочем, люди не мелочь, даже такие, как эти...

— Чего взмок? Судя по агрегату, ты дядька зажиточный, — продолжил тот, что стоял у двери. — Лопатник вытряхивай!

Олег кивнул.

— Вот это разговор...

— Я компьютер закрою, положу, а? А то разобьем — а он дорогой.