Охота на медведя Катериничев Петр

Пятница. Выходит, он проспал часов двадцать Если не больше. Впрочем, он помнил, что — днем или ночью? — он наощупь поднимался, почти не размыкая век ходил в туалет, потом шел к крану и так же, почти не открывая глаз, жадно хлебал воду...

Сейчас Олег лежал на кушетке в комнате отдыха; была постелена белоснежная простыня, и накрыт он был такой же. Как ни странно — он все помнил, абсолютно все, пусть смутно и словно сквозь полупрозрачную кисейную занавесь, но — помнил... И это воспоминание не вызвало у него ни раскаяния, ничего. Словно вчера — или уже позавчера? — в кабаке купечествовал и дебоширил вовсе не он, а кто-то другой, на него не просто непохожий, а... Все, мысль ушла.

И теперешнее состояние его было странным. Ни похмелья, ни слабости...

Словно он просто лег и отдохнул, выспался... И теперь зверски хотел есть. Но еще больше он желал знать: что с рынком?!

Включил компьютер... Конец дня, четверг... Тренд вышел к верхней точке уже к одиннадцати, к обеду чуть-чуть снизился, потом в течение двух часов плавно поднялся снова и поплыл стабильной волной до самого закрытия...

Олег откинулся в кресле. Он — победил. Подключились те теневые силы, что должны были неминуемо выровнять рынок, — это их будущее! Олег вычислил их совершенно гипотетически, но — доказательно. И он — оказался прав. Сознание этого было совершенно спокойным и, как ни странно, не принесло с собою ничего: ни радости, ни удовлетворения. Словно произошло то, что он давно знал, в чем не сомневался... Нет, сомнения и бездействие томили его, томили не один месяц и даже не один год... И что теперь?

А ничего. Будет день, будет и песня. К открытию биржи станет ясно — тренд стабилизировался окончательно или эта стабилизация временна. Но во «временность» стабилизации Олег поверить не мог. Те, кто привел кривую подъема в состояние штилевой волны, слишком много на это затратили — и финансовых средств, и связей. Теперь не его авантюрные попытки — мощь сплоченных многомиллиардных капиталов была гарантией стабильности. Экономической, политической, социальной.

Олег зевнул. Ему сделалось скучно. Так и бывает: после достижения чего-то давно и страстно желаемого, того, на что уходили все силы, все эмоции, наступает вовсе не ликование — пустота. Словно из перекачанного мяча разом выпустили весь воздух.

Очень скучно. Олег подошел к шкафу, вытащил бутылку боржоми, вылил в высокий стакан, достал из холодильника кубик льда, бросил... Ледяную воду, как и ледяное пиво, он терпеть не мог, а вот слегка подтаявший кубик давал ощущение прохлады по самой кромке воды сверху, но не обжигал горло и не грозил простудой... Олег выпил бокал единым духом, вытер разом проступившую испарину.

Вот так, по-бюргерски, он и отметил свою победу. Мультимиллионеру нужно беречь здоровье. Чтобы растянуть комфортную скуку жизни лет на восемьдесят, не меньше.

Никак не меньше.

Олег закурил. Он достиг цели. Он стал богат. И — что? Голова была пустой, а где-то внутри, глубоко под сердцем, затаилась досада... Причины ее Гринев понять не мог. Просто чувствовал. Как тот белый генерал, распивавший с клошарами под парижским мостом баснословно дорогое шампанское: "Господа нищие!

Мне подали сегодня гигантскую милостыню... Что ж мне так грусто?!"

Глава 86

Олег стоял под душем. Сделал воду горячей, очень горячей, ледяной, снова горячей, ледяной, горячей... Вялость и безразличие не прошли вовсе, они просто превратились в спокойную, будто бы заслуженную усталость. Гринев вытерся, натянул джинсы и джемпер, вернулся в кабинет. Теперь нужно позавтракать.

Спокойно, неторопливо — намазать хлеб маслом и положенной ему теперь по чину икрой — из запасов старательного, но бесполетного Чернова... Сварить слабый кофе... И покойственно, как и положено миллионеру, курить, устроившись на диванчике и пуская дым кольцами... Кажется, это некогда называлось негой и умиротворением. , Вот только — кто убил отца? Кто спланировал его убийство?

Олегу вдруг показалось, что ответ он знает откуда-то, что в горячечном сне он видел этого человека — в кругу пляшущих, беснующихся теней... Откуда эти тени?

Из прошлого? Или — из настоящего?

— Олег Федорович, вам принести горячий завтрак? — услышал он голос Ани по интеркому, невольно глянул на часы: четверть четвертого.

— Вы здесь, Аня?

— Как вы догадливы, босс...

Аня вошла, наклонилась над столом, поставила поднос, а дальше... Все случилось как бы само собою: Олег подошел сзади, обнял... Накатившая волна была горяча, стремительна, она перехватывала дыхание и все бывшее, будущее, сущее померкло в этой волне, растворилось, исчезло... Она была ненасытна, он был неистов... Словно раскаленный песчаный шквал подхватывал их снова и снова, уносил в жаркое, выцветшее добела небо, опалял лица, пока ее слезы не орошали их... Какое-то время они будто покачивались на теплых волнах, но жар нарастал снова, и снова они тянулись друг к другу запекшимися губами, и. снова неслись ввысь, чтобы утолить жажду таящейся за кромкою неба прохладой космоса...

— С тобой все так странно и так... Сначала я тревожилась за тебя... Потом — когда тебя притащили парни, я тебя едва узнала — словно это и не ты был... Ты помнишь, что выходил ночью?

— Выходил?

— Да. Я сидела на диванчике и читала... А ты подошел и сказал: «Пепел Клааса стучит в мое сердце...» Это из Шарля Де Костера?

— Я не помню.

— Похоже, ты даже не просыпался...

— Может быть.

— Я дала тебе порошок...

— Какой порошок?

— Очень сильное снотворное. С седативным действием. У тебя ведь был нервный срыв. Тоже не помнишь?

— Нет. У некоторых людей вся жизнь — один большой нервный срыв.

— Что тебе до «некоторых людей»? Ты же себя не любишь.

— Разве?

— Ты любишь тот идеал, какой хотел бы из себя сделать. А такой, какой ты есть, ты себе не очень важен и не очень интересен. Или, по крайней мере, ты думаешь, что это так. Но ты не поэтому несчастлив.

— Я несчастлив?

— Да. И я знаю почему. Тебе некуда возвратиться. Ты куда-то уходишь в ночь, а возвратиться некуда. И не к кому. Тебя никто нигде не ждет. — Аня вздохнула. — Это очень плохо, когда человек не дорожит собой потому, что ему кажется, что, кроме него, им больше никто не дорожит. И еще — ты боишься.

— Чего?

— Погибнуть после того, как сделаешь все, что решил сделать. Потому что больше ничто не будет привязывать тебя к жизни. У меня так было. В детстве.

— Правда?

— Да. У меня погибли родители. В автокатастрофе. Пятнадцать лет назад. Мне тогда едва исполнилось восемь. И меня отправили в детский дом. Сначала, лет, наверное, до двенадцати, я не верила, что родители погибли совсем. А потом... нет, не согласилась с их смертью, а просто... Мне стало ясно, что впереди — много-много света и жизни тоже, и нужно идти к этому свету, потому что иначе... мои папа и мама этого бы не одобрили... ну, если бы я стала наркоманкой или там еще кем...

— Зачем ты мне это рассказываешь? Ты ведь не делишься, ты...

— Да. Я хочу чтоб ты понял: жизнь лучше, чем тот мир, в котором живешь ты.

— Я об этом догадываюсь. Почему ты осталась, Аня?

— Мне было тебя жалко.

— И только?

— Разве я не понятно объяснила?

— Не вполне.

— Ну хорошо. Себя мне тоже жалко. Мне не о ком беспокоиться. И некого ждать. Теперь — яснее?

— Теперь да.

— Просто жизнь спешит куда-то... И где бы кто из нас ни находился в данный момент времени, все равно миллиарды миров проскользнут мимо... И жизнь любого человека кажется ему рутинной...

— Мне моя — нет.

— Это только теперь. Потому что тебе нужно двинуть что-то...

— Рынок.

— Глупость какая... Тебе себя нужно двинуть, Гринев. Совершить подвиг — и стать тем, кто ты есть. Это — как извлечь из камня Давида. Словно Микеланжело.

Каждый человек должен в конце концов это сделать для себя... И явить миру ту мощь, силу и красоту, какую он собой представляет.

— Ты думаешь, это может каждый?

— Да. Но не у каждого хватает отваги.

— Или времени.

— Или так.

— А некоторые — совсем не камни.

— Некоторые просто льдинки.

— Да к тому же... Каждый человек живет не так, как хочет, а так, как может.

— И на мир мы смотрим совсем по-разному.

— Кто — мы?

— Мужчины и женщины.

— Ты знаешь эту разницу, Аня?

— Нет. Но я ее чувствую. А ты?

— Женщины живут иллюзиями привязанностей, мужчины — иллюзиями свершений.

— Вот видишь... Значит, мы мудрее. Свершения могут и не состояться, а привязанности...

— Перейти в свою противоположность. Любовь — в ненависть...

— Нет. Любовь может перейти в сомнение и потом — в ностальгию по ней же, исчезнувшей. Если что-то перешло в ненависть — это была не любовь. Это была гордыня. Она может очаровывать окружающих, но никогда не станет любовью.

— Гордыня — тоже иллюзия. И очень стойкая. Но вся штука в том, что только иллюзиями люди и живут. Когда пропадает последняя, мы умираем.

— Последняя иллюзия? Может быть. Но есть еще надежда... Она не умирает никогда.

— Хочется верить.

— Мне можно верить, — улыбнулась Аня. — Ты мне веришь?

Олег закрыл глаза. И вспомнил древнюю мудрость: «Никто не может знать полет орла, пополз змеи и помыслы женщины».

— Ночью, когда увидела тебя с этим щенком... И ты посмотрел на меня... И сам ты был как потерянный щенок... Или — медвежонок, у которого злые охотники убили маму... Беспомощный и добрый... И я была с тобой совершенно искренней. С тобой это почему-то очень легко — быть искренней. Ты смотришь с таким... с таким восхищением, что каждая, наверное, готова на что угодно... Это возвышает.

И сколько бы тебя ни обманывали и ни предавали, твой взгляд всегда будет таким.

Потому что — ты такой. Раньше я таких не встречала.

Глава 87

Сон был сумбурный. Снились какие-то лестничные пролеты, всходы, подвалы...

А потом он бежал куда-то и — зацепился локтем за какой-то ржавый гвоздь, попытался вывернуться, но вместо этого — упал с грохотом на пол, чувствуя, как плечо и всю руку сводит тянущая боль.

И понял, что уже не спит. С вывернутой в плечевом суставе рукой он лежал на полу около диванчика. Его держал Сева. Борзов стоял, ощерившись, рядом.

— С добрым утречком, медвежонок.

Олег только поморщился:

— Такое утро можно считать добрым?

— Смотря для кого, — продолжая нехорошо улыбаться, бросил Борзов.

— Может, ослабишь хватку? Не убегу, — кривясь от боли, сказал Олег.

— Не убежишь, это точно. Бежать придется мне, — ответил за охранника Борзов.

— С чего? Моя схема сработала.

— Но... Биржа еще не открылась, но мне сообщили... Сначала мировые нефтяные трейдеры, а потом и ОПЕК сделают сегодня заявления о коренном изменении и новой скоординированной политке в области нефтедобычи... Часика в четыре по московскому времени... Понимаешь, что это означает? Посыплются все российские «голубые фишки»... Вся нефтянка... — Борзов закашлялся, помотал головой, продолжил:

— Никто из предполагаемых воротил российского и мирового фондового рынка, как и никто из олигархов, больше не вольет в купленные нами акции ни цента. Никто из политиков не станет давить: нефтянка и энергетика — это становой хребет и основные валютные поступления, станут спасать их. Даже ценой президентской короны. — Борзов усмехнулся невесело. — Возможно, эта цена была назначена изначально, а? В таких играх «наши не пляшут». Что остается? — Борзов засмеялся скрипуче. — Лучше пить жидкий чаек, чем никакого.

— Лучше. Но... Мы не использовали все возможности.

— Всех возможностей нет ни у кого. Только у Господа Бога. Но он не играет на фондовом рынке. Ты понял, что это означает для нас? Хотя — для тебя уже ничего.

Борзов обхватил ладонями лоб, скрутился сжатой пружиной, расхохотался:

— Подумать только! Меня — меня! — завлекли играть «зайчиком»! Ты-то, Медведь, игрок, но... Ты же умный! А когда большие мужчины ведут финансовые разборки с очень большими мужчинами, — мы здесь не танцуем ни под какую музыку, мы просто болтаемся на веревочках! Ты же умный, как ты попался?

— Я все рассчитал стратегически правильно. Но... не правильно выбрал время.

— Все идиоты упорны в своих заблуждениях. Пожалуй, ты умрешь с улыбкой.

— Ты хочешь успеть вынуть деньги, Борзов?

— Ну конечно! И с прибылью! Сколько сейчас влито в наш рынок? Миллионов пятьсот? С открытия до четырех я вытащу соточку и десятку, а то и полторы сверху... Сотку верну кредиторам — чтобы не нарушать отчетности, и — сольюсь...

— Ты не успеешь вынуть столько до четырех...

— Медведь, на меня будут работать пять брокерских контор, не считая твоей.

Неужели ты думаешь, я не подстраховался?

— Знаешь ты — знают и воротилы, и если они тоже примутся изымать капиталы...

— Не начнут. Ты же прекрасно понимаешь, им не до этого. Да и... «полная тайна вкладов». Когда люди работают десятками миллиардов, на сотни миллионов им пока наплевать.

— Наш рынок все равно поднимется.

— И что с того? Через полгода, не раньше. После выборов. Может быть и до, но... «В твоем доме заиграет музыка, но ты ее не услышишь...» — Борзов замолчал, убежденно кивнул своим мыслям:

— Большие мужчины возьмутся поднимать «голубые фишки» — чтобы сохранить баланс экономики...

— Я могу тебе помочь.

— Нет нужды. Ты покончишь с собой — извини, Медведь, поскольку тебя все равно пристрелят по-лю-бому... Раз уж будешь для всех работать козликом отпущения — будь им и для меня, грешного, за компанию... Договорились?

— Тебе нужно мое согласие, Борзов?

— Нет, конечно. Но на душе было бы легче. Извини, Медведь, на этот раз представления с секундомером не будет. Все по правде. Говорят, история повторяется дважды: один раз в виде трагедии, другой — в виде фарса. Это ложь.

Если первый раз бывает трагедия, второй — драма уединенного безумия. — Борзов повернулся к помощнику:

— Кончай его, Сева.

Охранник большим пальцем взвел курок.

— Можно спросить?

— Валяй, Гринев. Только быстро и незатейливо.

— Аня... Она... меня предала?

— Что у тебя за мысли, Гринев! Ты сейчас будешь лежать грудой неодушевленной материи, а тебя волнует какая-то девка?

— Ты не ответил.

— Предают только свои. Она тебе своя?

— Так это — она?

— Нет, Медведь. Аня — просто приблудная девка.

— Где она?

— Почем я знаю! Может, пописать вышла! У тебя все? На этот раз действительно — все.

Борзов не фиглярствовал, он был целеустремлен и логичен.

— Тогда — без обид. Ничего личного. Чистый бизнес.

Олегу казалось, что он продолжает смотреть сон.

Длинный, тягучий, затянувшийся сон... И сейчас он кончится. Быстро, легко, беззвучно: человек не слышит выстрела, который его убивает. «Господи, буди милостив мне, грешному...» Он полулежал, скрученный Севой, вплотную к виску был приставлен пистолетный ствол, и совсем не был холодным... Перед глазами Олега серел лишь прямоугольник коврового покрытия, пахнущий пылью и моющим средством с эссенцией апельсина... И в голове было пусто. Совсем. Вот только этот ненастоящий апельсиновый запах... По нему невозможно было представить оранжевый солнечный плод... Олег и не представлял ничего. И ни о чем не думал. И ничего не вспоминал. В мозгу болталась ритмичная рекламная песенка: «Просто добавь воды!» Олег облизал пересохшие губы. Он хотел пить.

Хлестнул выстрел. Гринев даже удивиться не успел. Сразу следом хлестнул другой. Олег почувствовал, как хватка Севы ослабла и сам он неловко, боком, осел на ковер. Оружие выпало из ослабевшей руки.

Олег поднял голову. Борзов лежал посреди кабинета на спине. В дверях комнаты отдыха стояла Аня. И держала обеими руками пистолет.

Глава 88

Аня стояла в дверях комнаты отдыха. В руке был зажат странный двуствольный пистолет. На девушке не было ничего, кроме чулок, да и те были приспущены Ниже колен, словно гольфы, и оттого она казалась совсем юной, словно ученица, выставленная за какие-то провинности нагишом в директорском кабинете.

— Ты похожа на валькирию... — произнес Олег, ощущая странное головокружение. Мотнул головой, сгоняя наваждение.

— Нечего пялиться, Гринев! Собирайся!

Олег кивнул машинально, спросил:

— Ты их застрелила?

— Что я, совсем дура? Убивать Севу было бы несправедливо — человек он подневольный. А Борзова — безрассудно: куда ты потом с этой «подводной лодки» денешься?

Девушка переломила пистолет, взводя пружины, вложила в каждый ствол по оперенной стрелке, вынутой из сумочки, закрыла, приводя оружие в боевое состояние.

— Убедился? Духовой. Для бескровной охоты на крупных хищников. Борзов со своим Севой как раз такие. Я вогнала в них по шприцу с сонниками. Снотворные — тоже на крупного зверя. Так что в себя они придут суток через трое, не раньше.

— Кто ты такая, Аня?

— Потом объясню. Задерживаться здесь рискованно. — На мгновение она задумалась. — Парадный — исключается, черный ход перекрыт, подвал? Ты уже уходил через подвал...

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю, я мотивированно предполагаю. Пожалуй, сейчас так или иначе перекрыты все выходы из здания. Но не плотно. Соображай, Гринев, как мы сможем улизнуть?

Олег успел надеть джинсы, джемпер и первый попавшийся пиджак из шкафа.

— Через окно.

— С седьмого этажа? Или — с тринадцатого? Я, конечно, не суеверна, но...

— Со второго. С торца. Там кафе. Сейчас там только обслуга. Подойдет? — В самый раз.

— В приемной, судя по всему, люди Борзова.

— Так и есть. Двое.

— Когда ты успела их посчитать?

— Пока ты спал. И видел сны. Я успела выскользнуть в комнату отдыха.

— Почему они ее не проверили?

— Торопились тебя убить. А я их огорчила.

Олег подобрал пистолет Севы.

— Пожалуй, стоит огорчить и охранников, — недобро нахмурился Олег, бросил взгляд на Аню:

— Почему ты не одеваешься? Собираешься бежать нагишом?

— Считай, что мне понравилось. А вообще — есть идея.

Она спрятала пистолет за спину, как была, в одних чулках, открыла дверь в приемную.

— Ваш Никита такой милый мужчина... — услышал Олег ее заплетающуюся речь.

— Он велел ждать здесь. Вас не смущает мой наряд? Ну, если никого ничто не смущает...

Олег приоткрыл дверь. Увидел: девушка плавно идет к столу, рядом с которым на стульях развалились охранники... ее вдруг качает в сторону, она неловко взмахивает рукой... Щелчок, еще... Оба охранника отключаются мгновенно — с похотливыми ухмылками приоткрытых ртов.

Аня мгновенно вернулась в комнату, подошла к дивану, разыскала трусики, надела, натянула джемпер, джинсы, накинула куртку, сунула ноги в кроссовки, обернулась:

— Возьми все наличные. И — вызывай лифт!

Через пару минут Аня уже стояла рядом с Гриневым в кабинке, в наплечной оперативной кобуре разместился полимерный «глок», духовой пистолет она сунула за пояс сзади.

Лифт остановился на втором. Они устремились по коридору, юркнули в незапертую дверь с надписью «Служебный вход». Еще коридор. Поворот.

— У них здесь отдельный выход на улицу, — сказал Олег, увидев массивного мужчину, поднимающегося навстречу с ящиком в руках. В мгновение оказался рядом, коротко ударил мужчину в подбородок, успел придержать ящик — тот оказался со спиртным. Сдернул с грузчика форменный синий халат и с головы бейсболку с надписью «Кристалл», надел. Спустились на этаж, Олег приложил палец к губам, показал глазами на открывающуюся входную дверь, Аня понятливо кивнула. Как только появился еще один с ящиком, Аня шагнула навстречу с улыбкой:

— Давайте я вам помогу...

Быстро взяла ящик, отступила... Пока мужичок — помельче и посубтильнее первого, соображал, с чего такая милость, Олег оказался прямо перед ним и двумя короткими боковыми ударами отправил экспедитора в нокаут. Аня примерила халат упавшего, убрала волосы под кепочку.

Во дворе, почти вплотную к двери, стоял фургончик с работающим двигателем.

Олег подошел, захлопнул заднюю дверцу, Аня уже села за руль.

— Куда, ребята, по накладной — еще два ящика, — вынырнул откуда-то прилизанный паренек в кафешном полуфраке и с бабочкой.

— В Париж, — ответил Олег и так же, ударом в подбородок, отключил приемщика, успел подхватить под мышки, затащил в подъезд и оставил у стены.

Вернулся, запрыгнул в машину:

— Поехали.

Машина крутилась по улицам центра. Время от времени Аня бросала взгляд в зеркальце заднего вида.

— Ушли чисто, — констатировала Аня. — А вообще — ты был похож на автомат.

— Калашникова?

— Игровой. Из компьютерного салона.

— Это комплимент?

— А что же еще? «А четкость движений и чуткость ушей — поможет не только при ловле мышей!»

— Боюсь, помочь мне теперь может только чудо.

Глава 89

Девушка вела машину сосредоточенно, глядя прямо перед собой, без излишней серьезности, но и без той бесшабашной безалаберности, что свойственна дамам за рулем.

— Кто ты такая, Аня?

— Твой охранник.

— Ого! И на кого ты работаешь?

— На тебя.

— Ты представляешь какую-то службу?

— Нет.

— Тогда — кто тебя нанял?

— Не знаю.

— А кто твое непосредственное начальство?

— Сейчас — ты.

Олег тряхнул головой. Произнес жестко, почти по слогам:

— Вот что, охранник. Вокруг меня последнее время происходит черт знает что.