Охота на медведя Катериничев Петр

Глава 95

Доктор снял очки, некоторое время стоял, устремив вдаль беспомощно-близорукий взгляд, произнес как бы про себя, словно размышляя вслух:

— И что нам с вами теперь делать?.. — Вздохнул, добавил:

— Впрочем, время покажет.

— Время ничего никому не может ни показать, ни предъявить. Оно просто имеет тенденцию.

— Да? И какую же?

— Развиваться от плохого к худшему.

— Это ваше собственное наблюдение? — живо заинтересовался доктор.

— Нет. Это русская народная прибаутка. Joke.

Доктор натянуто улыбнулся:

— О да, я слышал. Русские — странный народ.

— Еще бы не странные. У нас Сибирь — раз, снег по самые крыши — два и по улицам медведи ходят — три.

— Белые медведи? Я знаю: они водятся только в России!

— Белые все за кордон уехали. В семнадцатом году. Остались бурые. И готовы буреть дальше.

— О, это — русская шутка?

— О, это — чистая правда!

Доктор замолчал, сосредоточенно глядя себе под ноги:

— Я, признаться, думаю, вы преувеличиваете. Русские, я слышал, любят преувеличивать.

— Вы обвиняете меня во лжи?

— Нет, что вы... А можно вам задать еще вопрос, мистер Гринев?

— Премного обяжете.

— А что вас привело к нам? Вы ведь чем-то занимаетесь у себя на родине...

— О да. Я — Медведь.

— Биржевой?

— Если бы. Дикий.

Доктор обиженно сложил губки. То ли решил, что над ним издеваются, то ли... Да и что можно увидеть за линзами дымчатых очков?

— Вас сейчас проводят к сэру Джонсу.

— А вот за это — премного благодарен.

— Вряд ли. У меня такая профессия, что... благодарных нет.

— Неужели?

— Больные в редкие периоды просветления, когда, собственно, начинают осознавать, где находятся — кстати, тоже благодаря нашей терапии! — обижаются, считают, что держат их здесь напрасно...

— А может, они в чем-то правы?

— Мы не КГБ, молодой человек, здесь — свободная страна...

— О, я это вижу по лицам, — кивнул Олег на приближающихся молодых людей.

Нет, злых бультерьеров они не напоминали. Но и добрых сенбернаров — тоже.

Скорее — серьезны и не склонны к юмору. Ну чистые ротвейлеры. Но — без свойственного песикам своеобразного шарма. У людей глаза были даже не стылые.

Так, скучные.

Один сделал приглашающий жест рукой:

— Прошу.

Апартаменты сэра Роджера Джонса занимали весь второй этаж левого крыла обширного здания. Сопровождающие остановились перед дверью, открыли ключом.

Прошли по длинному коридору, покрытому серебристым ковровым покрытием, остановились еще у одной двери, высокой и тяжелой. Один из охранников коротко постучал, открыл, снова предложил Гриневу:

— Прошу.

Олег вошел. Дверь позади захлопнулась. Отчетливо щелкнул замок.

Затвор замкнулся мягко, как литой засов, Быль снов молчала в серой западне домов Бред дней метался в желтом свете фонарей, Бег к ней — среди танцующих теней... — напел тихохонько Олег, оглядывая комнату.

Она была огромна. По стенам — полотна итальянцев века шестнадцатого, пара — кисти Ван-Дейка и голландцев — школы Снейдерса. А может быть, и самого мастера. И никакого избыточного декора. Высоченные, украшенные простым орнаментом белые стены, словно в Георгиевском зале Кремля, уходили в поднебесье. А там и было поднебесье: огромный плафон полусферой укрывал зал, изливая вниз потоки чуть искаженного витражным стеклом света.

— Красиво, добротно, хорошо.

Благообразный сухощавый старик выкатился из дальней двери на самодвижущейся коляске стремительно, словно пацанчик на самокате.

— Итак, что вы натворили, молодой человек? — спросил он живо.

Голова его была опушена седыми кудряшками, на губах блуждала ехидная улыбка, а светло-голубые глаза были блестящими, веселыми и вовсе не старческими. Сейчас — глаза просто сияли озорством.

— Натворил?

— Ну да. Раз вы попали в наш элитный дурдом, значит — совершили нечто совсем противоправное... на финансовой почве. — Старик скрипуче засмеялся. — Признайтесь, Форт-Нокс обанкротили или — бедных азиатов с их куцым воображением пытались кинуть? Я знавал такого удачливого спекулянта: Джордж Сорос, слышали?

— Слышал.

— Ну да Джорджи, кажется, ударился в филантропию. Но этот малый — пройдоха, это говорю вам я, Роджер Эванс Джонс! А я знаю толк в рискованных спекуляциях... И на своей филантропии Сорос тоже делает деньги. Он по-другому не умеет. А что делаете вы?

Старичок подъехал на каталке к Олегу почти вплотную, всмотрелся в лицо Гринева, и — Олегу показалось, Джонс отчего-то страшно растерялся. Взгляд его стал детским и абсолютно беспомощным.

Глава 96

— Кто вы? — спросил он тихо.

— Меня зовут Олег Гринев. А вы... Господин Корсаков сказал, что вас называют Папа Роджер.

— К сожалению, меня так давно никто не называет. Время... Время сжирает все. И наши былые победы, и наши успехи, и — нас самих. Когда нам двадцать, мы готовы тратить время, нервы, здоровье на развлечения, когда тридцать — мы гробим все ради карьеры, признания, самореализации... Когда за сорок — приходит срок заботиться о семье... А теперь... Душа оказывается в никому не нужной и никому не важной изношенной оболочке, и сама она — больше никому не нужна.

Глаза Роджера Джонса словно подернулись поволокой, старик склонил голову набок и замер. Олегу показалось, что он уснул — с открытыми глазами: со стариками такое случается.

Но он поднял голову, спросил:

— У вас есть семья, мистер Гринев? Постойте... Серж Корсаков... Теодор Гринев... вам родственник?

— Я его сын.

— Кажется, вашу маму звали Мэри.

— Да. Мария Федоровна Гринева. Урожденная Елагина.

Старик снова задумался, остановившись взглядом на какой-то ведомой ему точке на стене. Произнес вслух:

— Тогда — понятно... Понятно... Как поживают ваши родители?

— Они умерли.

— Мне кажется, они были совсем молодые люди...

— Вы просто знали их молодыми. Отец погиб совсем недавно. Мама скончалась в тот же день.

— Погиб?

— Да. В автокатастрофе. Но это была не катастрофа.

— А что?

— Убийство.

Старик вскинул голову:

— Убийство?

— Да.

Джонс кивнул:

— Что-то я слышал об этом... Кажется, в России большая преступность.

Брежнев совсем плохо контролирует ситуацию в вашей стране.

— Это точно.

— Вашего отца убили ганстеры?

— Нет. Это было заказное убийство.

— Разве он был мафиози?

— Нет. В России заказное убийство стало одним из видов конкурентной борьбы.

— Скажите, а в чем ваша проблема, Олег Гринев? Серж Корсаков объяснил мне все уж очень в общих чертах.

— Я неудачно сыграл на фондовой бирже.

— В Нью-Йорке?

— Нет. В Москве.

— Разве у коммунистов есть фондовая биржа?

— Есть.

— Не может быть. Коммунисты всегда были против частной собственности.

— Теперь они ее обрели. И стали — «за».

— Почему я об этом ничего не знаю?

Олег пожал плечами. На мгновение ему стало грустно. Зачем Корсаков послал его сюда? Чтобы запереть в дурдоме? А — смысл? Или — это единственный способ сохранить ему жизнь? Но Сергей Кириллович Корсаков явно не альтруист. Стереть Гринева ему было куда проще, чем посылать сюда. Или он не ведал, что сэр Джонс — сдвинулся не «как все», а много серьезнее?..

— Не надо печалиться, молодой человек. Память порой мне изменяет, но ум ясен, уверяю вас. Не хотите что-нибудь выпить? За компанию? Мне, признаться, врачи строго не рекомендуют и позволяют только в уик-энд. Но мы их обманем, не так ли? Тем более, у меня так давно не было гостей...

Взгляд сэра Джонса вдруг сделался столь спокойно печален, что Олегу стало жалко его — до тоски! Кто его здесь запер и зачем?.. И есть ли у него родные?

— Что вы предпочитаете? Коньяк, бренди, виски, бурбон?

По правде сказать, спиртного Олегу не хотелось совсем. Но — зачем обижать старика? Тем более в этой милой стране все пьют с содовой и со льдом... Так что — не пьянства ради, а из вежливости... Вернее даже... Какая уж вежливость:

Олегу было искренне его жалко.

— Шерри.

Лицо Джонса осветилось улыбкой. Старичок нажал какую-то кнопочку на подлокотнике кресла-каталки. Через секунду вошла женщина лет тридцати в униформе горничной.

— Приготовьте шерри и двойной бурбон. Кофе? — спросил он Олега.

— Пожалуй.

— Вот кофе я люблю готовить сам. По-турецки. В песке. Не возражаете?

— Очень люблю.

— У меня отменный кофе. Пить мне его давно запретили, но аромат — чудный.

Просто чудный.

Пропиликал крохотный телефончик на подлокотнике кресла. Сэр Джонс поднес трубку к уху. Что он услышал такого — было неведомо. Но щеки его порозовели, взгляд засветился.

Вошла горничная с подносом. Джонс взял свой бурбон. Теперь он просто сиял:

— Ну что, господин Гринев? За удачу?

Олег вздохнул. Джонс посмотрел на него, улыбнулся:

— И не переживайте, Олег. Дела от нас не уйдут. От меня они никогда не уходили!

Свой бокал старик довольно стремительно осушил до дна, и — они передвинулись на обширный балкон, затененный со всех сторон растущими в кадках зелеными растениями. Здесь стоял ящик с песком, джезва, кофемолка, гриль, барбекю. Старик на своей каталке перемещался быстро: по-видимому, привык.

Кофе Джонс готовил умело, с видимым удовольствием. Словно священнодействовал. Сначала долго молол отборные зерна в кофемолке.

— Весь секрет приготовления кофе — в хорошем помоле. Нужно помолоть как можно мельче, в пыль. Моя кофемолка сделана на заказ. А потом — вода. Чистая, родниковая, без примесей. И — в песочек, вот так. И нужно поворачивать джезву и не допускать, чтобы кофе остывал или, не дай бог, быстро закипал: чтобы весь вкус и аромат зерен перешел в напиток, нужен равномерный, медленный и постоянно усиливающийся нагрев. Как при хорошем подъеме на бирже, а? В двадцать шестом я работал в маленьком придорожном кафе. Тогда не было грилей: мы готовили для проезжающих водителей отменные отбивные и жарили на решетке на углях. И еще — великолепных цыплят. Все это было до Великой депрессии. Впрочем, отец вам, верно, рассказывал.

— Нет.

— Нет?! О, некогда он даже дрался на ринге! За деньги, разумеется! И сумел побить Макса Кампентьера! Того самого Кампентьера, что через шесть лет стал чемпионом! Разве он никогда не рассказывал вам этого? В каком же году это было?

Ну да, в двадцать седьмом!

— Мой отец не мог драться с Кампентьером в двадцать седьмом.

— Я же помню!

— Он родился в двадцать пятом.

— Джексон Грин — в двадцать пятом?

— Меня зовут Олег Гринев. Моего отца звали Федором. Теодором. Он — русский.

— Так вы — из России?

— Да.

Олегу стало горько. Старичок, конечно, милый и обаятельный. Но... Вот именно — но. Зачем все-таки Корсаков прислал его сюда? Чтобы изолировать?

Хотя... Он же сам сказал. Ему хотелось сделать Папе Роджеру услугу. Вот он и сделал. Прислал собеседника. Миллиардеру скучно. Весь персонал переслушал его истории, наверное, сотни раз.

— Так вы из Москвы?

— Да.

— Вы там живете, мистер Гринев?

— Уже нет.

— Ну да: вы сбрендили и вас прислали сюда. Очень мило. Это — в их стиле.

— В чьем?

— В людском. Люди стремятся отгородиться ото всего, чего не понимают. Мир стал убог духом.

— Мир всегда был таким.

— Москва. Я был в Москве. Совсем недавно.

— И как вам показалось?

— Утомительно. Слишком много заседаний. Впрочем, ваш Брежнев очень радушный человек. И — отличный спортсмен. Он катал меня на «мерседесе». Как его здоровье? — Никак.

— При его жизнерадостности он будет править еще достаточно долго.

— О да. И умрет в восемьдесят втором. Мне тогда исполнится двенадцать лет.

Старик посмотрел на Гринева внимательно:

— Мне кажется, вы раздражены чем-то. И говорите, как малый ребенок. Кто может знать будущее?

— Тот, для кого это будущее уже в прошлом.

Глава 97

Олег пригубил кофе. Действительно, отменный.

— Будущее в прошлом... — произнес тихо Роджер Джонс. — В двадцать девятом году мне было девятнадцать. С семнадцати лет я нелегально возил контрабандное виски. У меня даже завелся свой грузовичок. Возил... Пока полиция не расстреляла колонну. Дона Лучиано подставили его чикагские конкуренты. Я выскочил чудом. Продал искалеченный грузовик. Потом пошел к одному малому в Бронксе. Он был мне должен деньги. Я его избил. И вытряс четыре тысячи долларов. Если бы он заявил в полицию, меня ждала бы тюрьма. Он не заявил: к нему пришли другие кредиторы. А поскольку они опоздали и денег у него уже не было, он умер.

А у меня оказалось четыре тысячи долларов. Я купил себе место маклера на Нью-Йоркской бирже. Пошил дорогой костюм. Взял кредит и стал шиковать. Нужно сказать, что в те времена Нью-Йоркская фондовая биржа была просто Клондайком для аферистов. А я был, несомненно, аферистом.

Нечто витало тогда в воздухе... Нечто... А я сошелся с одним малым, Генри Бартоком. Рестораны, девочки, все такое... Генри Барток был управляющим в одной из контор Генри Флея Крика — стального короля Америки. Когда он напивался, то начинал беспокоиться о будущем. Вслух. А я был внимательный слушатель.

Вскоре я стал своим среди серебряной молодежи — управленцев крупнейших компаний. Все они говорили об одном и том же. О том, что их беспокоит будущее.

А я — ждал.

Вся игра на бирже состоит в одном: ты имеешь информацию, а другие — нет.

Накануне мы сидели за виски с Генри Бартоком. Он пил и не напивался. Он казался невменяемым. И я понял: пора.

Следующим утром я был на бирже. И с утра начал продавать акции сталелитейных концернов. Естественно, у меня не было ни одной! Но — кто об этом знал? Меня считали человеком Бартока. Да и — был еще не вечер!

Их покупали охотно. Рынок был стабилен. У меня волосы порой шевелились на голове — что, если я ошибся?

А после обеда рынок рухнул. Как в провал. Перед закрытием я скупил нужное количество акций «Юнайтед стилл», чтобы рассчитаться. Подвели итоги торгов.

Утром я продавал по девятнадцать долларов двадцать один цент. И купил вечером по пять долларов четыре цента. Покупателям ничего не оставалось, как рассчитаться со мной. В этот первый день Великой депрессии я стал богаче на два миллиона долларов. Тогда это были громадные деньги.

На четыре года я как бы угомонился. Мне стало ясно, чего стоит рынок, если ты умеешь с ним правильно обращаться. Я слушал курс в университете и готовил свою следующую аферу.

Купил тысячу акров песка на Ближнем Востоке. Завез туда оборудование, нанял инженеров, поставил нефтяную вышку. Начал бурить. Снял и обставил роскошную контору в Эмпайр-Стейтс-Билдинг. По итогам года заплатил двадцать девять тысяч налогов. По итогам следующего — сто. По итогам следующего — двести пятьдесят. На четвертый год — почти миллион.

— Вы нашли нефть?

— Никакой нефти там не было и быть не могло. Из скважин сочилась только бурая вода. Еще — там стояли четыре ржавые вышки и суетилось с полсотни рабочих. Но — кого это интересовало в финансовых кругах? Здесь смотрят бумажки.

Отчетность. Через пять лет компания стоила почти семьдесят миллионов! В одно прекрасное утро я велел своим маклерам продавать ее акции. Постепенно, мелкими пакетами, желательно — мелким держателям. В течение трех месяцев я избавился от акций полностью. И нажил почти сто миллионов зеленых.

Мыльный пузырь лопнул только года через три. Когда акционеры обеспокоились полным отсутствием прибыли. Следствие министерства финансов нарушений не обнаружило. Потому .что их не было! Все — по закону!

Наверное, это была не первая махинация такого рода на Нью-Йоркской бирже, но то, что она была самой успешной, — факт.

Потом? Потом я занимался оборонкой. Перед войной ничего прибыльнее не было. Перед окончанием войны скупил военные траспорты типа «либерти» и переоборудовал их в танкеры. И — продал Аристотелю Онассису.

К середине пятидесятых, прямо перед Суэцкой войной, Онассис стал строить супертанкеры. Все называли это глупой тратой денег. Пока Суэцкий канал не закрыли на десяток лет. Сначала Египет, потом — арабо-израильские войны...

Доставить нефть с Ближнего Востока на Запад иди в Штаты можно было только супертанкерами — в обход Африки. Все они работали на Гетти, Онасиса и на меня.

Всем было выгодно, чтобы израильтяне и арабы мутузили друг друга как можно дольше. Пока танкеры не выработают ресурс.

Но я не стал этим заниматься. Продал Онассису все свои суда. Мне нужны были оборотные средства. Меня интересовали Япония и Южная Корея.

Над потугами японцев и корейцев в автомобилестроении и электронике потешались все. «Японские часы? Это же нонсенс!» По Японии и по Корее еще бегали босоногие кули.