Охота на медведя Катериничев Петр

Глава 42

Вот таким манером наговорились мы, он прилег, а я... Завело меня. Не поленился до Теремков протопать, там палаточка стоит, потому как остановка автобусная и народ бывает. Ну и вот. Взял я в той палаточке пару чекушек: оно палево, конечно, но никто не травился, да и дешево. Бутылку не стал: знаю себя, как открою, так до дна и вылакаю. В смысле — допью насовсем. Я так себе решил: чекушку выпью на даче да лягу покемарить, к ночи и запашок выветрится, и сам как стекло. Ну тогда и за руль можно и в обратную дорогу. А вторую чекушку — в подъезде приговорю, как до дома доеду: «москвичек» свой я во дворе оставляю, никто на него, тридцатилетнего, не зарится, а так — он железный, не замерзнет.

Думаю, выпью вторую и — спать прямопехом, чтобы Антонина моя, значит, не ругала шибко.

Сказано — сделано. Пошел в домик, завалился. У меня ведь и «буржуйка» есть, да кирпичом обложена; я ведь как приехал, перво-наперво ее затопил, потом к Тарасычу чаевничать подался. Пришел, в домике тепло, выпил я водки в два приема, вот тут меня в тепле и разморило навовсе. Уснул чуть не до ночи. А проснулся: зуб на зуб не попадает. Дверь по пьянке забыл запереть, щель осталась изрядная, вот избушку мою всю и выстудило, да и приморозило вдруг к ночи нешуточно, под двадцать, не менее. А может, мне и с перемерзу да с похмела так показалось...

Короче, махнул я рукой: какие ночью гаишники, а вожу я всегда аккуратно, не лихач, авось доеду. Так убедил я себя и — второй чекушке голову-то свинтил.

И — выпил всю. Без закуси.

Запер домик, сел в машину. Завелась, даром что на морозе простояла: ну да я ее не тираню: и прогреться даю, и масло хорошее заливаю, и антифриз, и профилактику каждый год, а то и два раза — все как положено. Потому и бегает столько. Не шибко, зато надежно.

Поехал я, печку включил. Да и настолько продрог, что куртку свою болоньевую там и оставил, в домике, а на себя надел кожух, тулуп в смысле.

Хороший тулуп, на собачьем меху, только что непредставительный вовсе, потому как старый. Но теплый.

Разогрелся я с печкой да в кожухе. А уже как на трассу выехал, чувствую — повело: пришлась чекушка на старые дрожжи! А дорога чуть ледком прихватилась: то сыро было, а то — приморозило. Ну, думаю, гражданин-товарищ Кузнецов, эдак ты до дому запросто можешь и не добраться. И хотя Антонина моя — суровая женщина и Люська — в нее, только подобрее чуток, а пропадать все одно — жалко.

Ну и съехал я на грунтовку, благо она была жесткая, морозцем прихваченная, потом чуток в сторону, в самый лесок: а то, не ровен час, набредет шпана какая на сонного, да глушанут, и не корысти ради, а так, позабавиться. От дороги, от большака который, стал я метрах всего в сорока. Прогрел машину печкою, затушил габаритки да и задремал.

Проснулся ужле помню во сколько. Часы стали. И трезвый уже: железку-то мою, машина которая, быстро выстудило. И как бывает на холоде — по малой нужде нужно стало так, что спасу нет. Выбрался я из машины, а фонарик у меня давно не горит, так что вышел бесшумно, побрызгал, слышу — голоса. Недалече от меня, в аккурат между машиной моей и дорогой. Пригляделся: тож стоит коняга, да какой: джип, не моей маленькой чета. А возле — трое. Один то ли рацию, то ли трубочку мобильную к уху поднес, слушает. Другой приладил на штатив трубу, вроде подзорной или «фары» гаишной, но здоровую; чуть на взгорок влез, ноги штатива расставил и все в нее глядел, будто прицеливался. Ну прямо землемер с нивелиром, ни дать ни взять — это в ноябре да ночкой темною!

Нет, сначала я так и решил — гаишники засаду на кого вроде меня организуют, денег решили постричь. А потом гляжу: сказал что-то этот малый в рацию ту и через пяток минут со стороны города «КамАЗ» несется, фура, и прямо напротив тех затаившихся затормозил, да с визгом! А водила опытный: рулем рулил, тормоз резко не жал, так, слегонца. Но не остановился: прочертил колесами полоски, вильнул влево и — дальше себе поехал. Там, если свернуть метров через двести, можно по другому проселку на Кураевское шоссе вырулить.

Километров пять срежешь, только фуры не особенно так ездят, им по тракту сподручнее, придавил под восемьдесят по прямой и — вперед! Ездют только те, какие товар левый везут, ту же водку.

А эти что? Вышли двое из троих на дорогу, посмотрели тормозной путь и «вилку», что колеса большегруза оставили, один показал тому, что на обочине и с треногой, большой палец, дескать, хорошо: а что хорошо и почему — я тогда и не уразумел.

А тот, в кустах, снова к трубе приник и начал что-то примеривать или прицеливать — это я потом смикитил. Глядь — засуетились они все: что-то в рации заговорили, вроде как подобрались... А я, даром что мутный был чуток, все ж с похмела, а догадался: что-то подлое здесь готовится, а потому нишкни, ветошью рваной торчи, сучком замри, а не отсвечивай. Не то — не сносить головы.

И — снежок еще пошел. А минут через пять — фары галогенные небо прочертили, машина шла ходко, уверенно, участок здесь был прямой. Парни эти замерли, напружились, что волки; тут я заметил — воздух-то мглистый был, да снег еще, — словно паутинка ночь прочертила и — в лобовое той «Волге» уперлась.

А «Волга» вильнула вдруг, заюзовала, да не сюда, здесь полого, а аккурат влево, на обрывчик... И — с дороги слетела, что птица, да жаль — неловко, боком, и — пошло ее крутить-вертеть... Двое парней так за нею вслед и ринулись. Через дорогу перебежали, минут десять их не было, вернулись — веселые...

— Все. Покойник, — сказал один.

— Уверен? — спросил тот, что за трубой стоял.

— Сто процентов. Старичку клетку грудную рулем проломило. Повезло. Быстро.

— М-да. Жил-был старик, да помер. Бывает.

— Непростой был этот старик. «Волга» — то у него хотя и непрезентабельная с виду, а движок — фордовский. Может, все-таки подпалим, для надежности?

— Зачем? Бензобак хоть и разбит — а не загорелся. Не, так достовернее. Ты, Валера, мастерски дедушку уработал. Я бы сказал, творчески. Встречный «КамАЗ» фарами ослепил — они и соскользнули с дороги. Немудрено в такой гололед. — Помолчал, добавил:

— Достоверно. — Снова замолчал, видно, думал об чем-то, и по всему видать, он у них за старшего был. Потом приказал:

— Собирайте все и — ходу. — Хохотнул нервически:

— А я, как честный обыватель, буду выполнять гражданский долг.

Парни запаковали снаряжение и были таковы. А я себе так подумал: начальник-то их как? Пешком, что ли, в город подастся? Он пошел в сторону дачного поселка, я — ринулся к своей колымаге. Сам только что не плачу: ой, Господи, пронеси! Сел, а машина моя, как назло, не заводится. Вот тогда мне стало так страшно, что... Сижу, как дурак, в непонятном месте и жду. Слезливо сделалось до тоски! И тут небо — словно прорвало. Снег повалил валом, густой, пушистый. Люди говорят — примета хорошая... Ну для тех, которые... Такие в рай попадают.

А тот, который был за главного, объявился. На машине, со стороны дачного поселка. Остановился. Вынул мобильный. Позвонил. И остался ждать милицию.

Чтобы, значит, направить их «в нужное русло».

А я сидел в «москвичонке» и мерз. Как беглый заяц.

От страха.

Гаишники приехали через полчаса. Следом за ними — «скорая помощь». Увезли покойного. А я уже до того понял, что это — ваш батя. По машине. А гаишники — что им выяснять? Нашли след «КамАЗа», решили, резонно, безо всяких подсказок: дескать, тот вильнул неаккуратно, напугал водителя, да еще и фарами ослепил: дальнобойщики, они лихие: кто включает ближний свет, кто — ленится. Понятно, по рации поговорили: дескать, так и так. А отца вашего списали: несчастный случай.

На дороге бывает. И — никто ничего не видел. Кроме меня.

Глава 43

За все время рассказа Олег ни разу не прервал Кузнецова. Теперь Валентин Алексеевич сидел перед ним как выжатый: он словно постарел лет на десять, снова пережив те страхи, которые испытал более полугода назад.

Как только Кузнецов начал рассказывать, мелькнуло у Гринева подозрение, что все это — ложь чистой воды. Его просто хотят вышибить из седла: заниматься текущими делами он попросту не сможет. Так говорил ему разум, но душа вещала иное: все, что рассказывает этот косноязычный мужчина, — правда. Он запинался, волновался, не выгораживал своей трусости, потел, краснел, время от времени бросал на Олега виноватые взгляды, а то — взгляды на пачку долларов: тогда в его глазах мешались алчность, чувство вины и страх... Страх от пережитого, страх последствий, страх того, что деньги он так и не получит... Он не прерывал рассказа, не торговался за каждый эпизод, и все его изложение походило на исповедь, но не было в ней ни особого сожаления, ни сочувствия. Кто был ему отец Олега? Никто. Пенсионер, но пенсионер зажиточный, да и далекий со своим министерским прошлым от слесаря треста, как затерянная в космосе невидимая планета Уран, управляющая случаем, независимостью и абсолютной свободой.

Все в рассказе было правдой.

— Скажите, никто из убийц не снимал с руки отца перстня?

— Перстня?

— Темный красный камень цвета медвежьей крови. В простой золотой оправе.

— Не, перстень они не поминали. Может, и сдернул тот, что к машине спускался, оно же с другой стороны дороги было, кто его видел? Да и кому он докладываться будет, если скрысятничал втихаря? Дурак он, что ли? А может, и еще кто снял, мало ли. Но вряд ли менты: они гурьбою приехали, тишком, может, и прислонил бы кто, а когда гурьбой — каждый каждого опасается, мало ли... Вспомнил! Они Алена какого-то поминали!

— Алена?

— Точно, Алена. Вроде как босса. Кличка, видать, у него такая. Или — имя.

Иных родителей — не понять: у нас в деревне, ну откудова мы с Антониной моей, соседи были... Так у них фамилия была — Гулявые! И как они дочку назвали?

Аделаидой! Аделаида Гулявая, во! Это мамашка выдумала: все искала покрасивее...

Ну вот... Веселились эти душегубы, что Алену понравилось. Видать, он где-то поблизости был. — Кузнецов замолчал, затосковал взглядом, вздохнул:

— Зябко мне что-то... Олег налил коньяку в стакан визитера. Сам нажал кнопку селектора:

— Аня, мне кофе, пожалуйста. Очень крепкий. И — лимон.

— В кофейнике?

— Нет. Большую чашку.

— Олег Федорович, к вам посетители.

— Контора работает с девяти.

— Сейчас без четверти.

— Пусть ждут. Я занят.

Девушка зашла через несколько минут, поставила на стол чашку свежесваренного кофе, блюдечко с нарезанным лимоном, тревожно глянула на осунувшееся лицо Гринева, но удалилась, ничего не сказав.

— Вы выпейте, вам, по-видимому, нужно, — предложил Олег Кузнецову. Голос его был хриплым и глухим.

Валентин Алексеевич кивнул, опустошил стакан, раздавил зубами лимонную дольку. Гринев все это время хранил молчание. И не думал теперь ни о чем.

Вокруг была тьма. Кромешная. Из этой тьмы прямо на Олега неслись яркие желтые огни... Он замер, сердце запульсировало близким ужасом небытия, но фары несущегося автомобиля проскочили словно сквозь него. Вместо этого слепящее жало острой лазерной вспышки отточенным стилетом пронзило пространство, а дальше...

Резкий скрежет железа, белые галогенные лучи косо расчертили черноту зимней ночи и замерли, глядя в близкое небо беспомощно, безжизненно и бесстрастно.

Снежинки падали и чуть искрились в этом странном свете, и казалось, там, в дальней дали, свет этот превращается в сияние и теряется в бесконечности...

— Вы только не подумайте, Олег Федорович... — начал измученный затянувшейся паузой Кузнецов.

— Что? — Олег поднял на него невидящий взгляд.

— Вы не подумайте, я... я еще тогда понял, что убили отца вашего... Но к милиции не вышел: испугался. Там же тот был, который всем дирижировал...

Гаишники — что? Им только штрафы брать. Ну сказал бы я им, что видел, а разило от меня, как от разбитого штофа; послушали бы, сказали, пьяный, да и сунули бы, чего доброго, в вытрезвитель. Или — в клетку — до выяснения. Особливо если бы им тот, главный, денег сунул. Он бы дал, чего ему... А там... Я бы до утра не дожил.

Олег кивнул:

— Я вас не виню ни в чем. — Помолчал, спросил:

— Почему вы не пришли ко мне сразу?

— Я? — Валентин Алексеевич странно замельтешил глазами, покраснел.

Казалось, этим вопросом Гринев застал Кузнецова врасплох.

Олег закурил, прищурился от попавшего в глаза дыма, а сомнение в правдивости визитера возникло вновь. Да, логично: некто выдумал версию об убийстве Гринева-старшего и подослал к Олегу визитера: актера с талантом незаурядного импровизатора. И тот отрабатывает полученный гонорар.

— Вы. Вам ведь и полгода назад нужны были деньги. А явились только теперь.

— Я боялся.

— Теперь перестали?

— Теперь — тоже... Но тогда... тогда я вообще никому об этом не сказал.

Даже Тоне, жене. Гаишники уехали, уехал и тот, кто организовал убийство. А я еще с час мерз в машине, как хорек какой, даже пискнуть боялся: а ну, думаю, сели в засаду эти... И — меня так же вот приложат? Не, умом я понимал: ну кому я нужен? А душа словно в силках: бьется, как пойманная птичка, и сам я — с места двинуться не могу. И жутко — до тошноты. Тронулся, когда уже совсем ночь легла. И ехал обходной дорогой. К дому добрался уже в четвертом часу. Ночи. У нас там магазин круглосуточный есть, ну и взял я уже водки большую бутылку, литровую, какой-то водички, запить. И трясло меня, как окаянного, продавец еще, парниша, глядючи на меня, головой покачал: дескать, с бодуна я великого, и даже спросил: «Аршин» — то есть, батя?"

Как без стакана? Был у меня в бардачке. Я двести грамм прям в машине накатил, потом в лифт, на площадке перед квартирой еще стакан, залпом. И — домой.

Только Антонина спросонья что-то причитать собралась — у ней по настроению, когда слезы льет, когда дерется, если я на рогах прихожу, — так вот, я сам рявкнул на нее, зверь зверем... И бутылка в руке, она отнимать заопасалась, и утром не забрала: боялась. Потому как в злобе я и сам крепко приложить могу, рука тяжелая. А отчего злоба та? Да ото всего: и от страха, а пуще — от окаянства жизни нынешней.

— Вы так полгода и молчали?

— Ну. Никому ни гугу. Если б те ребята вашего отца из «Калашникова» посекли или с дороги столкнули — оно бы ясно: бандюки. Они хоть и лютые, а понятные. А то — лазером. Совсем другого разбора гуси.

— Вы догадались, что это был лазер?

— Да, чай, не вовсе сельские, в столице все же таки живем, телевизор смотрим, — с обидой даже отозвался Кузнецов. — Там покажут и не такое.

— И все-таки... почему пришли сейчас?

Кузнецов понуро опустил голову:

— По правде?

— Да.

— Век бы мне у вас не бывать да этих денег не видать. Только — проговорился я. По пьянке.

— Кому?

— Антонине моей, кому ж еще? Не навовсе я пропитый, чтоб об таком в шалмане зряшном разглагольствовать. Жить-то охота. А тут — накатило, да и в себе страх носить полгода сделалось невмоготу. Вот Антонине и открылся. Думал — полегчает. Куда там: баба как взъелась. И козлом, и дебилом, и кем похлеще величать стала. Сказала, у Гриневых сын, вы то есть, богатей. Новый русский. И чтобы я пошел и все рассказал, а за то нам премия выйдет.

Кузнецов снова вздохнул:

— Она и Люське, дочери, не сдержалась, пересказала. И — давай они вдвоем меня пилить, в четыре, значит, руки — только стружка летела. То кричат, то плачут, то поклонами умоляют, то стращают... И — махнул я рукой; чего теперь: то, что знает баба, — знает и свинья. А то, об чем две проведали, — весь свинарник судачить будет. Вместе с коровником. Вот я и пришел. А если честно...

Теперь, когда вам все обсказал, даже легче стало: зачем теперь, если чего, им меня убивать? Ну тем, которые... — Кузнецов снова вздохнул, добавил неуверенно, но искренне:

— Ну и совесть мучила. Все ж человек был родитель ваш, отец, значит, не знал я его совсем, а зла мне не делал, а его — будто хлам бутафорский списали. Не по-христиански это. А мир — лютым совсем стал. И потакать ему совестно, и не потакать страшно: самого убьют. Вот и мечешься, как побитая бездомная дворняга: и к людям хочется, в тепло, и людей боязно. Я так себе думаю: простые люди жизни теперешней страшатся, каждый сам в себе и — не определить, кто какой: все в личинах ходят. Вот как.

— Но вы-то опознать убийц сможете?

— Как это — опознать? — испугался Кузнецов. — Не, если в милицию или прокуратуру какую, так я — ничего не видел и не слышал! Ото всего отопрусь! — Кузнецов посмотрел на плотную пачку долларов тоскливым взглядом. — Зачем мертвому деньги? На том свете все бесплатно: и муки, и радости.

Глава 44

— Но частным образом вы их опознаете?

— Частным? — переспросил визитер, мучительно соображая, что это означает.

Вообще-то, он не, производил впечатления тугодума, но, видимо, все-таки охмелел. — Это как?

— Предположим, по фотографии.

— Не в милиции?

— Нет. Здесь.

— Чего ж не опознать, опознаю. Но не всех троих, того, который старший. И может, еще одного.

— Руководителя точно опознаете?

— Точно. У него родинка на щеке приметная. И — усики.

— Вот как раз родинку и усики и приладить, и убрать — легче легкого.

— А, вспомнил! Какие-никакие координаты этого, старшого, который начальник, в милиции должны быть. Он же ее, гаишников в смысле, и вызвал. Потом вроде еще кто-то приезжал: не знаю, может, из прокуратуры, может, еще откуда: человек все ж погиб. Они данные этого малого должны были зафиксировать? Думаю, у них так положено.

О том, что паспорт может быть фальшивый, как и его обладатель, Олег Кузнецову говорить не стал. Он постарался сосредоточиться на единственном интуитивном ощущении: верит ли он сам свидетелю?

Да.

Олег одним движением подвинул пачку банкнот Кузнецову. Тот ее взял цепко, спросил:

— Настоящие?

— Да. Забирайте. Домой вас отвезут. На машине.

— Да я чего, сам не доберусь?

— Полагаю, это не последняя наша встреча. Так или иначе, я должен буду предъявить вам фото. Да и... Поймите и вы меня: приходит человек с улицы, сплетает историю, получает десять тысяч долларов...

— Вы мне не поверили?! Я ж как на духу...

— Во всем должен быть свой порядок, — жестко перебил его Гринев. Сделал вид, что потянулся забрать деньги...

— Да нет, раз надо, значит, надо. Чего мне скрывать теперь? Нечего, факт.

Только видал я ваши машины: мамонты и носороги! Представьте, такая к нам во двор прикатит, а из нее я — весь из себя! А — бабушки у подъезда? А — молва пойдет?

— Поедете на такси. С вами будет моя секретарша. Она поговорит с вашими домашними, хорошо?

— Ну, раз так... Может, оно и спокойнее. Все-таки деньжищи... Вы ей доверяете?

Вопрос был не праздный. Доверял Олег теперь только себе. И наверное, паре друзей. Если они у него еще остались: времена, как заметил Кузнецов, теперь лютые. Но выбора у Гринева не было. Охранникам от Борзова, как и водителю, он доверял еще меньше. Вернее, совсем не доверял.

— А можно моя Антонина с нами поедет?

— Антонина?

— Ну да. Она в скверике, что здесь через два дома, битых два часа дожидается. Переживает, значит. А вдруг со мною чего?.. Всяко ведь могло статься, риск, то-се... Олег только усмехнулся.

— Да нет, вы не подумайте, что я на вас грешу... В жизни, понятное дело, разное случается, а только... Что я, человека от урода дрянного уже не отличу?

Которому своего родителя прибрать — как с апельсина кожуру обчистить! Я по телевизору смотрел: один пацанчик свою маманьку в лес завел за грибами и — тюк обухом по темечку. Там и закопал. Свет она ему, вишь ты, застила, жить мешала, сволоте... А вообще... Что растишь, то и вырастает.

Кузнецов бросил взгляд на Гринева, покраснел:

— Вы только на себя что не подумайте... Не, это мне Антонина моя не шибко доверяет. Говорит, деньги получишь, еще назюзюкаешься где... Вот и дожидается.

— Хорошо. Захватите жену. Олег нажал кнопку селектора:

— Аня, зайдите.

Секретарша появилась через минуту. Олег прошел с ней в комнату отдыха, сжато и скупо пересказал всю историю и попросил съездить с Кузнецовым, убедиться, что детали его рассказа о семье соответствуют действительности.

Значит, и в основном не налгал.

— Да, и вот еще что... — Олег написал на листочке адрес, вынул из стола несколько пачек долларов, сказал:

— Это автостоянка. И магазин по совместительству. Старье. Хозяина зовут Леонид Ильич.

— Как?

— Леонид Ильич. Брежневу не родственник и даже не однофамилец. Скажи ему, что от меня. Отдашь деньги. Мне нужна машина, наша, неприметная, в идеальном техническом состоянии, но выглядеть должна как «ношеная». И — неприметная. Где оставить, он знает. Что оставить в бардачке, тоже знает. Ключи под ковриком.

Все.

— Но вы дали слишком много денег.

— Чего-чего, а денег никогда не слишком. Три пачки передашь ему, пусть тоже оставит в машине. Оставшиеся две спрячь сама, где знаешь. Может, пригодятся, если что.

— Если — что?

Олег улыбнулся искренне:

— Я сейчас как путник. А в дороге всякое случается. Если случится что-то... неординарное, деньги твои.

— Олег, я...

— Все. Давай работать, а?

— Олег Федорович, можно мне спросить?

— Это важно?

— Да.

— Почему ты... почему вы мне доверяете?

Олег помолчал, ответил:

— Больше некому.

Девушка внимательно посмотрела на него, лицо ее посерьезнело.

— Я не подведу, Олег.

— Я верю.

— С вами все будет хорошо, правда? — спросила она Гринева.

— С «тобой», — поправил он.

— С тобой.

— Пойдем, я вас проведу. Из кабинета есть выход на черную лестницу.

— Я не знала. На случай пожара?

— Да. Сейчас как раз такой случай.

Глава 45

Олег остался один. «Справлюсь». Легко сказать. Он стиснул зубы, закурил.

Больше всего ему хотелось плакать. Сейчас нельзя. Потом. Он улыбнулся, но совсем горько. Люди так часто и так много откладывают «на потом», что это не поместилось бы и в две жизни. А впрочем... Главное для мужика — его семья и его дело. Семьи нет, а дело... Его нужно делать сейчас. Потому что то, чего не сделаешь сейчас, не сделаешь уже никогда. Мир изменится. Как и ты сам.

До сегодняшнего утра его мир был прост и понятен, теперь... Все. Эмоции — тоже потом. Теперь — думать.

Его отца убили. Убийцы были хорошо подготовлены и экипированы. Отца устранили, умело выдав это за несчастный случай. Мама... Мама просто ушла вслед за ним. В ту же ночь. Как только узнала. Сердце. Наверное, она просто хотела снова быть рядом с ним. Как была всегда.

Гринев помотал головой. Нет, без эмоций не получается. А что получается?

То, что он совершенно не знал своего отца. Чем он занимался последние двенадцать лет? Чем занимался раньше? Где искать причину его убийства? В прошлом? Или — в настоящем?

Олег снова закрыл глаза; ему вспомнилась поминальная трапеза, подруги мамы — с красными веками; он сам, облаченный в черный пуловер и в черном галстуке.

Сослуживцы отца...

— ...Если будет что-нибудь нужно... Я сейчас консультирую некоторые корпорации, в приватном, так сказать, порядке... — Небольшого роста, сухонький седовласый Феликс Эдгарович Тамп, действительный член-корреспондент академии, доктор экономики и права...

— ...Ваш отец сделал так много, как дай нам бог всем успеть... — Федор Игнатьевич Майков, крупный, полнокровный мужчина, высокий, мощный, с чуть приплюснутым носом — в детстве, еще в сороковых, занимался боксом, — с внимательным взглядом укрупненных толстыми линзами живых карих глаз.

Заместитель председателя правления одного из банков, полковник запаса.

— ...Мужайтесь, Олег... — Сергей Петрович Беклемишев, пенсионер, консультант одной из инвестиционно-промышленных групп...

— ...С вашим отцом мы еще в семидесятых... — Симон Иосифович Штейнберг, тоже пенсионер, прикативший на похороны на представительской «ауди» с мигалкой, сопровождаемой джипом.

— ...Неизвестно, чем помянут нас, а вот слово Федора Юрьевича в определенных кругах стоило многого... — Александр Сергеевич Приходько, управляющий петербургским отделением известного банка.

Олег не вслушивался в слова соболезнования, они были ритуальны и ничего не значили и не стоили отдельно от повода, от роковой случайности, собравшей здесь всех этих людей. Таких разных. Слишком разных. И было бы уж совсем глупо обмениваться визитками или рассчитывать на будущее сотрудничество. Для Олега это были пусть и зубры, но зубры давно ушедшей эпохи, отчеркнутой нулями нового тысячелетия и тем — словно сами помноженные на нуль: ничего они теперь в этом мире не значили и не стоили; кто-то из молодых и дерзких рассадил их по приличным, высокооплачиваемым синекурам и бенефициариям, стремясь отжать досуха то полезное, чем они все еще обладали: связи и опыт. А может, он ошибался? И никакие они не «пенсионеры»? А — кто? Кукловоды?

Олег сосредоточился и начал выписывать имена на отдельный листок. Рядом — названия фирм, которые они представляли раньше или представляют теперь. Сел за компьютер, вошел в Интернет, набрал список персон и текст сопроводительного письма и отправил почту Марку Захаровичу Розену. Пусть он и редкий пройдоха, но дело свое знает.

Усталость навалилась неподъемным ватным комом; скверно, ведь еще самое начало дня.

Зуммер сотового зазвучал пискляво и настойчиво. Олег посмотрел на номер.

Нет, этому человеку не ответить нельзя. Гринев поднес трубку к уху:

— Слушаю вас, Никита Николаевич.

— Что у тебя происходит, Олег Федорович?

— Работаю.

— Мои люди дожидаются у тебя в приемной уже полчаса.

— Люди? Какие люди?

— Брокеры. Парни они без фантазии, но работают вполне профессионально. Ты, как гениальный аферист...

— Я не аферист, — резко перебил его Гринев.

— Да хоть горшком обзовись, только дело делай! — В голосе Борзова зазвучал металл. — По-моему, Олег Федорович, ты не до конца отдаешь себе отчет, во что ввязался...

— Не думаю... — начал Гринев, но Борзов оборвал его на полуслове:

— Я не договорил. Ты дерзок, это свойство молодости, без этого мира не покорить, но уж мне позволь размышлять в духе суровой реальности. А реальность я тебе вчера обрисовал. Что за человек у тебя был утром?

— Бросьте, Никита Николаевич. Вы, пожалуй, уже знаете и тему нашей с ним беседы. В подробностях.

— Ты порой бываешь очень глуп, Медведь. Неужели ты думаешь, я все-таки обставил твой кабинет «ушами»?

— Почему нет?

— Потому. Во-первых, всякая техника — дело техники. И с одной точки прослушивания не я один смог бы снимать информацию. А во-вторых, ты вчера верно заметил: информация, исходящая от тебя, Олег Федорович, опасна.

— Жить вообще опасно.

— Оставим риторику. Так что за человек был у тебя с утра? И куда он делся?

Моя охрана мне, понятно, доложилась...

— Никита Николаевич, вы хотите стать мультимиллионером?