Охота на медведя Катериничев Петр
Я не считал это нонсенсом. Я побывал и там и там. У них нет религии.
Религию им заменяет трудолюбие и упорство. И я — сделал ставку. К концу шестидесятых я обогнал и Гетти и Онассиса.
В начале семидесятых я был в России. Самая богатая страна мира. Грешно было не обратить на нее внимание. Я — обратил. Нефте— и газопроводы в Европу — это колоссальная задумка. Ну а в Штатах — технологии «Apple» и, конечно, «паутина».
Воспоминания сэр Джонс прекратил так же внезапно, как и начал. Спросил:
— А что сделал ты, сынок? Раз оказался здесь?
— Я убил российский фондовый рынок.
— Звучит фатально. Этому я не верю.
— У меня было сто миллионов. Чужих. Я грохнул рынок акций «второго эшелона». Чтобы потом — поднять.
— Ста миллионами?
— Нет. Я проанализировал динамику кризисов минувшего десятилетия. Рынок всегда выравнивался.
— В течение какого времени?
— Иногда — две недели, иногда — два месяца. У нас должен был выровнятся быстро: политика.
Джонс поморщился:
— И — что?
Олег пожал плечами:
— Та же политика. Грядет заявление ОПЕК. Попадают российские «голубые фишки». Кому-то в России нужен другой президент. Или — этот, но очень послушный.
— А как же Брежнев?
Олег только покачал головой. Только что ему казалось, что сэр Джонс абсолютно нормален. И вот — снова...
— Брежнев ничего уже не решает, — грустно произнес Гринев.
— Действительно?
— Да.
— Занятно. Кто бы мог подумать. И Серж Корсаков послал тебя сюда.
— Да.
— Зачем?
— Не знаю.
— Я знаю. Серж Корсаков хитер и терт. Он вложился в твой подъем?
— Думаю, да.
— Ты с ним договорился об этом?
— Нет. Я не знал об их существовании. Я их просто вычислил.
— А теперь Корсакову нужно поднимать нефтянку.
— Да.
— И ты станешь нищим.
— Нет. Я стану мертвым.
— Дикие нравы... Пойдем посмотрим.
Коляска с Джонсом проскочила гостиную, выехала в другую комнату. Всю стену занимал громадный экран; в центре — Нью-Йоркский фондовый рынок; по периметру — данные со всех фондовых и валютных бирж мира.
Сверху высвечивалось число. Сегодняшнее. И месяц. Вот только год почему-то был обозначен иной — семьдесят третий.
Джонс нажал несколько кнопок на пульте. Данные с Московской фондовой переместились на большой экран. Джонс просмотрел тренды за несколько недель, щеки его порозовели.
— Великолепная игра, молодой человек. Рискованная, но в целом — совершенная.
— О да. Меня сыграли втемную.
— Тебя кто-то сыграл втемную, ты сыграл кого-то втемную. Обычное дело.
— Хороша лишь та игра, что приносит победу.
— Ты читал «Старик и море» Хемингуэя, сынок?
— Да.
— Тогда ты поймешь. Ты победил свою «рыбу». Но у тебя не было всей информации. На тебя набросилась стая акул. Сказать, почему? Нельзя победить океан. Он живет по своим законам. Над ним не властен никто. — Джонс помолчал, пожевал губами, спросил:
— Корсаков намного вложился?
— Где-то на полмиллиарда, я полагаю.
— И ему стало жалко этих денег. И он решил послать тебя ко мне. Чтобы...
Ну что ж: он все сделал правильно. И не зря мне звонил... У него была та информация, которой не имел, кроме него, никто. Даже я.
Глава 98
Некоторое время Роджер Джонс смотрел прямо перед собой; на губах его играла странная улыбка. Он нажал крохотную кнопочку. Дверь открылась, к нему подошел человечек небольшого роста, наклонился к губам.
Сэр Джонс говорил ему что-то несколько минут. Потом молодой человек выпрямился и быстро скрылся за дверью.
— У него феноменальная память. Я отдал кое-какие распоряжения. Он их передаст дословно. И — никаких утечек.
— И — что дальше?
— Будем ждать. Я хочу вас спросить, Олег.
— Да?
— Зачем вам было это нужно? Так рисковать?
— Честно?
— Да.
— Мне хотелось что-то сделать.
— Для себя? Или?
— Моя страна бедна. Я хочу, чтобы так не было.
— Это мальчишество. Богатым быть не заставишь. Для некоторых людей «победить» — означает кончить жизнь на плахе. Или в притоне. Так уж они устроены. Я таких знавал. Что вы хотели для себя, Гринев? Денег?
— Нет.
— Так чего же?
— Сэр Джонс, вы помните матч-реванш за звание чемпиона мира по боксу между Джо Фрезером и Мохаммедом Али?
— «Манильскую мясорубку»? О да. Я присутствовал.
— Что каждому из них было нужно? Ведь оба уже были очень богатыми людьми.
И — очень известными. И рубились так, что... Зачем богатство, слава, поклонение, если они едва не убили друг друга? Просто каждый желал доказать себе и миру, что он — первый. Первый. В этом все дело.
Лицо сэра Джонса просияло.
— Да. В этом все дело. — Подумал, произнес:
— Пожалуй, я выпью еще бурбона. Сегодняшний день того стоит. И не будьте таким печальным, Олег.
Проигрывать нужно весело. Выигрывать — тем более.
Принесли бурбон, как потребовал старик — бутылку. Он налил себе в стакан, добавил льда, отпил:
— Вы знаете, сколько мне?
— Нет.
— Девяносто четыре. Это срок. Очень большой срок. За свою жизнь я заработал очень много. И — ничего не возьму с собой. Все, что ты сделал, — можно только оставить. Это когда уйдешь. А пока живешь... Да. Важно быть первым. Тут вы правы. Пожалуй, вечером я выкурю сигару.
Старик откинулся в кресле, и Олег счел, что он заснул.
Прозвонил телефон, сэр Джонс улыбнулся одними губами, подмигнул Гриневу:
— Ну вот, началось.
Поднес аппарат к уху:
— Да, Генри. Отчего же? Нет, Генри. Когда я ошибался? Ты не можешь этого помнить, тебе об этом говорили другие. А всякое слово — ложь. Особенно в нашем деле. Генри, мы живем в свободной стране, ты же знаешь... Нет. Я своих решений не меняю.
Джонс нажал отбой.
— Это Генри Криссенжер. Слышал о таком?
— Да.
— Очень беспокойный господин. Очень. Все, что я делаю, не вписывается в схему, так он сказал. Просто... Он, конечно, бывал в России, но никогда — с частным визитом. И никогда — зимой. Россия обречена на коммунизм. Нет, не в том понимании, что было у ваших вождей. Коммунизм в итальянском понимании — общественное самосознание. Как иначе не просто отопить огромную заснеженную страну, но и сделать ее великой? А разорвать русского медведя на «тысячу маленьких медвежат» — кому от этого счастье? Великому «китайскому дракону»?
Зачем прикармливать дракона — на свою голову? Но Генри этого не объяснить. Он закостенел в том времени, из которого вышел. Хуже другое: у него обязательства.
Только первенство освобождает от обязательств. — Старик вздохнул. — Да и то — не всегда.
Телефон прозвонил снова.
— Да, это дядя Роджер. Как здоровье, Збешек, как самочувствие? О чем мне было с тобой говорить? Ты — большого полета птица, я — старый больной человек.
Ты закончил уже свою книгу? «Большая шахматная партия», так, кажется? Что? Ты мне ее дарил? И я ее читал? Не помню, Збешек, не помню. Что? А, Россия... Да, это сделал я. — Старик хохотнул. — Меня уверили, Брежнев не будет против. Да?
Он против? А — кто это? Збешек, он просто баран. И пусть носит свои рога. Разве ему не подарила рога его милая Элизабет? Теперь? Веселюсь! Ты должен помнить, Збешек: когда веселится Веселый Роджер — всем остальным не до веселья. Помнишь Даллас? А проект «Ренессанс»? И — кто оказывался прав? Если не хочешь потерять девять миллиардов, не делай этого... Збешек, хочешь совет? Платный, конечно, иначе ты его не воспримешь... Жизнь — это не только политика. И не только интересы. И уж подавно — не «большая шахматная доска». А потому просчитать в ней можно все, кроме нее самой. И — смерти, разумеется. Ну да что мы о грустном? О, я верю в тебя, Збешек. Ты всегда был умным. Вернее — первым.
Надеюсь, окажешься первым и теперь. Я правильно надеюсь? Хм... Запомни, Збешек.,. Быть сумасшедшим в нашей стране в наше странное время может позволить себе только очень здравомыслящий человек.
Старик положил трубку:
— Збигнев Гжезинский. Теоретик и практик. Гроссмейстер. Он решил, что уже может все. Теперь понял, что — не все. Но он — умный мальчик. Он все поймет. И сделает как надо.
Через минуту сэр Джонс буквально оплыл в кресле. Веки закрылись, выступили скулы, покрытые нездоровым румянцем, на лбу выступил холодный пот.
— Вам плохо, дядя Роджер? Вызвать врачей?
Старик изобразил губами улыбку:
— Естественно, мне плохо. Но врачи здесь не помогут. Это просто старость.
Вся беда ее в том, что в нас продолжает жить душа... А душа — не стареет. Она — молода, азартна, озорна... А тело висит на ней уже неподъемным грузом и не дает воспарить... Да, не дает. Нам пора прощатся.
Олег встал.
— Ну-ну, не так скоро. В Москву вы вылетите на моем самолете.
— Может быть, лучше...
— Здесь — я решаю, что лучше. И не обижайтесь за резкий тон. Вы по меньшей мере слышали о тех людях, которые только что мне звонили.
— Да. Это могущественные люди.
— Вы слышали. А я их знаю. Очень хорошо знаю. Они оба очень умны, но порой — думают медленнее, чем мне бы хотелось. И оба — крайне честолюбивы. А потому — могут ошибиться. Мне бы хотелось этого избежать. Времени полета им хватит, чтобы принять правильное решение. Поэтому вы полетите на моем самолете, Гринев.
Старик закрыл глаза, проговорил медленно:
Моя беда — почти как счастье.
Я бескорыстно одинок.
А жизнь лукавая в ненастье Полна печали и отчасти Уводит в призрачный чертог — Он так далек от идеала, Он скуден, скуп, суров и строг.
И то, что виделось сначала Надежным мостиком причала, Вдруг расползлось, как грязный смог... Помолчал, прикрыв веки, спросил вдруг:
— Вас никогда не называли сумасшедшим, Олег?
— Часто. Особенно после того, как я начал рискованную игру.
Старик кивнул:
— Это теперь в прошлом. Вас ждет будущее. — Старик вздохнул:
— А для меня... Сегодня был просто великолепный день. Вы подарили мне надежду, Олег.
— Надежду?
— На то, что, когда я уйду, в мире останется человек, похожий на меня.
Глава 99
Олег летел через пустоту. Но то, что он оставил, и то, что было впереди, больше не казалось ему пустотой.
Он уснул. Ему снился переливающийся всеми цветами бриллиант, потом — заснеженные пики каких-то древних гор, потом — он сам, упорно идущий на одну из вершин сквозь стылую мглу... А потом он увидел, что идет через поле. И где-то там, наверху, светились желтым светом теплые дома и — храм на взгорке... Олег открыл глаза. Он не чувствовал себя ни уставшим, ни отдохнувшим... Странным.
Он вспомнил разговор со стариком, и в памяти появились строки из детского стихотворения:
И сказал Гиппопотам Крокодилам и китам: Кто злодея не боится И с чудовищем сразится, Я тому богатырю Двух лягушек подарю И еловую шишку пожалую.
И еще почему-то подумалось, что в слове «чудовище» некогда вместо литеры "д" была буква "ж". «Чужовище» — это куда страшнее.
И это были все мысли. А потом Гринев снова уснул. Без сновидений.
Проснулся он уже на подлете к столице России. В Москве была ночь. Олег усмехнулся про себя: крылатая фраза «Доживем до понедельника» сейчас приобрела для него абсолютно прямой смысл, безо всяких переносных. В понедельник откроется биржа и только после ее открытия он сможет узнать, прислушались ли воротилы закулисья к советам Папы Роджера. Или — все это была трагикомедия, способная потешить лишь его одного.
Но о поездке Гринев не жалел. Если он ничего и не приобрел, то ничего и не потерял. И свое теперешнее положение вовсе не считал приговором: кто может знать будущее? Все мы живем сейчас и делаем все, чтобы дни наши и наших близких на земле продлились, а как будет... Про то Бог знает.
А старик Джонс действительно ему понравился: в свои девяносто четыре он был бодр и безо всяких признаков маразма. Ну а что порою неадекватен...
Признаться, адекватные люди, абсолютно четко разумеющие, кто они и в каком мире они живут, были Олегу почему-то совсем неинтересны. Может быть, потому, что сам он подсознательно очень боялся стать таким. Наверное, Роджер Джонс прав: они действительно родственные души.
В аэропорту его встретил автомобиль. Вернее даже — кавалькада из трех машин: два джипа и третья — представительская «ауди» с соответствующими номерами.
Гринев замер в нерешительности, когда по выходе из аэровокзала козырная «ауди» подкатила прямо к нему. И тут — прозвонил мобильный:
— Олег Федорович, с прибытием. — Это был Корсаков. — Как прошла встреча?
— Душевно.
— Рад. И подумал, что вам сейчас нужна охрана.
— Неужели? Мне казалось напротив: охрана мне уже не нужна.
— В подлунном мире не так уж и мало могущественных людей. И не все думают быстро.
— Так это эскорт или конвой?
— А какая разница? Любое первенство, Олег Федорович, предполагает определенную несвободу.
— Ну да... Лишь бы конвой не превратился в почетный караул.
— Приятно, что вы настроены оптимистически.
— Куда уж больше.
— Да, Олег Федорович, чтобы была полная ясность. Девушка Аня Сергеева вам еще нужна?
— Аня Сергеева?
— Признаюсь, это я ее нанял.
— Она действительно американка?
— Да.
— У вас не хватает своих людей?
— Своих людей не бывает. Никогда нет гарантии, что свой не работает на кого-то чужого.
— Ну надо же, как все запущено!
— Мне нужен был сторонний человек. Совсем сторонний. И ото всех здешних дел, и ото всех наших закулисий. С американцами работать просто: они предельно конкретны и их интересуют только деньги. Это удобно.
— Что с ней?
— Отправилась в Штаты. Ей позвонил ее босс и сказал, что контракт закончен. Надеюсь, вы не против, чтобы вас опекали мои люди?
— Если я скажу, что против, что это изменит?
— Вы правы: ничего.
Олег усмехнулся невесело. «На чьей руке вы перчатка, господин Гринев?» Кто скажет?
— «Супротив милиции он ничего не смог...»
— При чем здесь милиция, Олег Федорович?
— Это цитата. Из песни. "Вывели болезного, руки ему за спину и с размаху кинули в «черный воронок».
— Мне кажется, вы устали. Для вас подготовлена дача за городом. Вы сможете отдохнуть до понедельника.
— И — дожить.
— Само собою. Охраной располагайте по своему усмотрению. Разумеется, в разумных пределах.
— Да? Вы знаете, как разумные пределы отличить от неразумных?
— Без сомнения.
— А сэр Роджер Джонс, мне показалось, не знает.
— У людей его уровня нет знания, как такового, господин Гринев. Они мыслят категориями.
Глава 100
Автомобиль мчался сквозь ночь. Под охраной. Или под конвоем. И охраняемый, и подконвойный, как правило, едут куда-то не по своей воле. Но и разница существенная. Первый — из замкнутого мира манекенов в еще более замкнутый мир восковых фигур. Мир этот комфортен, ухожен и сияющ. Про него толком не известно ничего тем, кто в него не вхож. А те, кто вхож, готовы танцевать под любую музыку, лишь бы остаться в этом Зазеркалье.
Про второй мир поют заунывные песни — «по тундре, по железной дороге...» и — слагают душещипательные истории. Тот мир убог, голоден, болен и болезнен, там время мается мучительной каторгою безвременья... И выхода оттуда для многих, как и из первого, нет.
— Остановитесь, — приказал Олег водителю. — Мне нехорошо после полета.
Тот мигнул фарами сопровождающим и послушно притормозил. Олег вышел из автомобиля, покачнулся и стал медленно оседать по борту машины... Водитель выскочил, попытался придержать Гринева... Олег ударил коротко в подбородок; голова водителя дернулась резко назад, и он осел на асфальт. Олег метнулся на водительское сиденье, дал газ, с визгом, по самой кромке обочины обогнул первый охранный джип и помчался по шоссе.
Охранники опешили от неожиданности, но лишь на малое время. Упаковались в джипы и ринулись в погоню.
Поворот, догоняющие потеряли на полминуты «ауди» из вида, Гринев выключил все габаритки и съехал прямо в лес. Проскочил подлесок, заглушил мотор, выбрался из машины и побежал сквозь чащу. Массив здесь приличный, найти его можно только облавой, да и то — с собаками; главное — самому не заблудиться.
Задребезжал мобильный.
— Олег Федорович, кажется, вы все еще играете в игры и совершенно не отдаете себе отчет в том, какие ставки...
— Господин Корсаков, помните, давным-давно киношка такая была: «Ставка больше чем жизнь».
— Название претенциозное и тем — лживое. Не бывает ставок больше жизни.
— Согласен. Вот только — что считать жизнью.
— Кажется, вы не вполне здоровы... Умственно. — Зато — душою светел. Знаете, что сказал Роджер Джонс Збигневу Гжезинскому? Сумасшествие в наше смутное время может позволить себе только очень здравомыслящий человек.
Какое-то время в трубке царило молчание. Потом Корсаков произнес:
— Если свернешь себе шею, сынок, домой не приходи!
Тон Корсакова смутил. Вместо того чтобы поорать, по-отечески пожурил.
Почему? Ну да, он сам сказал: есть разные люди. Кто-то ходит под Корсаковым, а под кем-то — он сам. А Гринев сейчас сделался в этих кругах то ли проходной пешкой, то ли третьим джокером, то ли — картой из другой колоды... Не понять. И вполне возможно, в свете имеющихся междусобойчиков Сергею Кирилловичу куда спокойнее, если мальчишка «сорвался». На то он и сорванец. Остается только пожаловаться на неразумного вспыльчивого дитятю и — умыть руки.
По ночному лесу Гринев брел больше часа. Вышел к подмосковному поселку. На остановке уже кучковались люди: первые работяги собирались в Москву. Олег присоседился и через десять минут уже ехал в переполненном автобусе в сторону столицы.
В первом же круглосуточном интернет-кафе забрался в адрес и обнаружил там четыре цифры: 1207. Аня успела выполнить его поручение.
Через полчаса Гринев был уже на Киевском. Если Аня его сдала — он опять ничего не потеряет. Он ничего не может потерять с той поры, как ввязался в рискованную игру. Все, что ниже нуля, — ноль. А цифры отрицательные или мнимые — это от лукавого. В этой игре можно только победить. На то она и «манильская мясорубка».
Гринев тряхнул головой. Легкость образовалась в мыслях необыкновенная.
Посерьезнее бы.
Чемоданчик был что надо. При нем — план особняка. Крестиками помечены места тайников. Олег плюхнулся в такси и велел рулить в указанный адрес.
Возможно, там все и станет на свои места. Возможно, наоборот, на голову. А что делать, если с детства любимый фильм — про Айболита, спасавшего никому не нужных человекоподобных? Как сказал Чернов? «Люди... Лиши их правил, установлений, ритуалов... Что получится? Обезьяны на ниточках — вот кто такие люди!» Чернов — умный.
Вся штука в том, что и сам Гринев тоже — из них. Из людей. Что остается?
Играть по правилам и установлениям. Соблюдать ритуалы. Конфуций соблюдал. И убедил соблюдать всю Поднебесную. Итог? Родина чая живет, процветает и размножается. Даже при суровом ограничении рождаемости несколько десятилетий — самая многолюдная страна мира. И каждый четвертый землянин — китаец. Великая сила ритуалов. Нам бы так. Но мы — не китайцы. Как пелось в том же фильме...
«Нормальные герои всегда идут в обход». А может, это и есть извечный российский ритуал, а заодно и загадка русской души — создавать трудности, чтобы было что героически преодолевать? Ведь когда в обход, через дебри и буреломы, да с риском быть заломанным медведем, цель похода перестает быть существенной, настолько занимает сам процесс — выбраться, вырваться, выжить! «Конечная цель ничто, движение все». Эту мысль Лао-цзы приписал себе некогда теоретик коммунизма Эдуард Бернштейн, за что его и обозвали ревизионистом.
Вот еще одно человеческое: клеить ярлыки. Ценники. Каждый товар должен иметь свой ценник.
Олигарх. Депутат. Нардеп. Вождь. Ренегат. Ортодокс. Коммуняка. Работяга.
Бизнесвумен. Бюрократ. Пьяница. Герой Советского Союза. Наркоман. Ветеран.
Мать-одиночка. Бобыль. Авторитет. Вор. Партизан. Космополит, Двурушник. Мастер художественного слова. Инженер. Скандалист. Исполнительный. Клиент. Киллер.
Космонавт. Медведь.
«Конечная цель — ничто, движение — все».
— Приехали, — сообщил таксист, остановив машину у границы названного поселка. — Куда дальше?
— Дальше — в обход, — в тон ему ответил Олег, передал водителю деньги, хлопнул дверцей и бодро зашагал по ведущей в сторону от шоссе тропочке.
Глава 101
Читать бесплатно другие книги:
