Операция «Булгаков» Шишков Михаил

Глава 1

«…Следователь: Очная ставка – это дело десятое, а пока что давай-ка, Понырев, сознаваться. Спрашиваю в последний раз, это твоя книжка?

Понырев: Нет, библиотечная. Я взял ее в университетской библиотеке. Пользовался лично, в интересах диссертации, которую сейчас готовлю к защите.

Следователь: Врешь, двурушник! А если и не врешь, все равно врешь!.. Пытаешься запутать следствие? Не выйдет. Мы здесь и не таких ушлых видали. Взял ее, видите ли, в библиотеке!.. В формуляре только твоя фамилия. Никто этот мракобесный поклеп не берет, а ты взял!..

Зачем ты взял эту белогвардейскую пачкотню?..

Какие еще книги контрреволюционного содержания хранятся в вашей так называемой библиотеке?

Не сомневайся, мы выведем на чистую воду ваше подпольное троцкистское книгохранилище и тех, кто им пользуется. Возьмем, так сказать, в ежовые рукавицы, но сейчас речь не о библиотеке. Отвечай, гад, где и когда ты продался реакционным мракобесам? Кто надоумил тебя взять в руки этот пасквиль на революцию?

Понырев: Предъявленный мне роман «Бесы» издан у нас в Советской России. Взгляните на титул – 1935 год, издательство «Academia». Следовательно, гражданин следователь…

Следователь: Ты здесь не юродствуй! Погоди, мы и с вашими «академиями» разберемся…

Понырев: Гражданин следователь, романы Достоевского, в частности «Бесы», – это золотой фонд не только русской, но и мировой литературы. Они входят в программу подготовки филологов, и историков. В разговоре со мной драматург Булгаков упомянул, что решение проблемы зла невозможно без знакомства с творчеством Достоевского.

Следователь (перебивая): Кто упомянул? Булгаков? Это что за птица?.. Да у вас, у библиотекарей, оказывается, целая организация?.. С этого места поподробней. Выкладывай подноготную, сука!..

Понырев: Булгаков не птица, а известный работник культуры, драматург и писатель. В настоящее время он активно работает над пьесой о вожде пролетариата всего мира Иосифе Виссарионовиче Сталине…

На этом запись обрывалась.

Я отчаянно потер виски, затем с удивлением повертел обрывок в руках, даже на обратную сторону заглянул.

Странный документ!.. Ни даты, ни фамилии следователя…

Кто мог бы предъявить Поныреву обвинение в антисоветской агитации да еще в такой оскорбительной форме? На Рылеева не похоже… Он несомненно знал, зачем Поныреву понадобились романы Достоевского.

Ниже я обнаружил рапорт одного из руководителей СПО Ильина на имя заместителя наркома НКВД Берии Л. П.

15 января 1938 года

«…довожу до вашего сведения, что … (вымарано. – Примеч. соавт.) отделом СПО ГУГБ НКВД было произведено задержание аспиранта МГУ Понырева И. Н. Основанием явилась агентурная записка его соседа по общежитию (вымарано), (оперативный псевдоним «Минарет») утверждавшего, что вышепоименованный Понырев хранит запрещенную литературу, в частности романы Достоевского «Бесы» и «Братья Карамазовы», несколько поэм эсеровского подпевалы Н. Клюева, а также изданные за границей пасквили белоэмигранта Бунина.

Все эти произведения находятся в ограниченном доступе и, судя по подтвержденному в ходе допросов заявлению Понырева, потребовались ему для работы над диссертацией.

Обращаю ваше внимание, что вышепоименованный Понырев является одним из важнейших источников по М. А. Булгакову и его задержание ведет к срыву ответственного задания высшего руководства страны по работе с творческой интеллигенцией, а именно – с членами Союза писателей СССР.

Потеря важного информатора, а также болезненный характер Булгакова, которой может истолковать арест своего ученика как сбор материалов против него лично, может подтолкнуть неуравновешенного драматурга к непредсказуемым последствиям, на что руководство страны обращало особое внимание прежних руководителей НКВД.

Категорическое требование обеспечить Булгакову надлежащие условия существования и работы как и неукоснительный запрет каким-либо образом фиксировать его имя в протоколах, содержащееся в приказе № (вымарано) от … 1936 года, имеет силу и в настоящее время.

Считаю необходимым залегендировать арест Понырева И. Н. как беседу, а его допрос – как ознакомление с деятельностью на научном поприще, для чего Понырева следует немедленно передать в (вымарано) отдел СПО для дальнейшей работы…»

Подпись, дата…

В левом верхнем углу резолюция «Передать субъекта», подпись – «Берия». Ниже – «Согласен. Ежов».

Из воспоминаний И. Н Понырева:

«…что же не заходите, Иван Николаевич?

– Боюсь, Михаил Афанасьевич…

– Тогда прогуляемся?..

– Давайте…

– До Патриарших?

– Давайте до Патриарших…

– Что-то вас, друг мой, давно видно не было. Как продвигается диссертация?

– С трудом.

– В чем же трудности?

– В Достоевском, Михаил Афанасьевич.

– Вот как!

Мы пересекли узкую улочку, по которой никогда не ходили трамваи, и вышли на аллею, огибающую грязноватый, покрытый желтоватым липовым цветом пруд. Здесь было многолюдно. Свободных скамеек было немного, и все они располагались далеко от входа.

– …Давайте устроимся вон на той, незанятой, – предложил Булгаков. – Она мне особенно по сердцу. Будьте покойны, у этой скамейки странное свойство – стоит только присесть на нее, как тут же начинает мерещиться всякая чертовщина.

Я вздохнул.

– Если бы только мерещилась. А то не успеешь оглянуться, вот она.

– Вы кого имеете в виду?

– Чертовщину, кого же еще. Не наши же доблестные органы.

Добравшись до заветной скамьи, я с облегчением уселся. Ноги в ту пору подчинялись мне с трудом, и лишняя сотня метров пешком давалась с огромными усилиями.

– Что с вами? – заметив мои мучения, спросил Булгаков.

– Что-то ноги стали отекать. И отдышка замучила.

– Надо обязательно показаться врачу. Можно взглянуть на ваши ноги. Какой-никакой, а я все-таки врач.

Я осторожно приподнял штанины, и Михаил Афанасьевич испугано глянул на меня.

Я объяснил:

– Врач в университетском медпункте тоже до смерти перепугался. Видать, ему уже приходилось встречаться с этой болезнью. Она называется «выстойка». Это очень опасная болезнь. Врач выписал мне какую-то мазь и примочки, посоветовал принимать ванны и тут же отправил восвояси. На прощание посоветовал поменьше стоять на ногах. Его бы устами да мед пить.

Я перевел дыхание и добавил:

– Михаил Афанасьевич, я разрешил осмотреть мои ноги в качестве наглядного примера. Пусть известный драматург лично убедиться, насколько умело наши доблестные чекисты пользуются этой болезнью.

Глаза у Булгакова округлились от ужаса.

– «Выстойкой»?

– Ага.

– Что такое «выстойка»? Никогда не слышал. Это заразная болезнь?

– Еще какая заразная! Инфекционная… У нас сейчас просто эпидемия на «выстойку»… Стоит на допросе упомянуть чье-нибудь имя, как будьте уверены – «выстойка» ему обеспечена. Если откажется отвечать… Поставят по стойке смирно – и ни согнуться, ни присесть, ни прислониться. Если потеряете сознание, помогут, приведут в чувство. И снова по стойке смирно. Я, например, выдержал двое суток. Но это я, сын трудового народа, а вот вы, «белая кость», вряд ли сдюжите больше нескольких часов.

У входа на аллею со стороны Малой Бронной ниоткуда возникла женщина средних лет. Она буквально соткалась из воздуха…

Я затаил дыхание…

Женщина ступала по самому краешку посыпанной кирпичной крошкой аллеи. Шла не глядя под ноги, не поднимая глаз, слезы катились по ее лицу. Молодой человек в военной форме и прильнувшая к нему девушка, едва не столкнувшиеся с ней, буквально шарахнулись в сторону.

– Но речь не обо мне, – я перевел дух. – Меня спрашивали о вас, Михаил Афанасьевич. Интересовались контрреволюционной организацией, которую мы с вами якобы создали. Черти назвали нас «библиотекарями». Учтите, это страшное обвинение. Расстрельная статья… Потом, правда, спохватились – мол, обознались, речь идет не о контрреволюционной организации, а о кандидатской диссертации. Но объяснили на другом этаже и в другом кабинете, из которого меня неожиданно выпустили домой и даже на автомобиле доставили до общежития.

На своих ногах передвигаться я не мог.

Теперь отлеживаюсь, так что свободного времени у меня хватает. Знаете, что я надумал, Михаил Афанасьевич, – чтоб никакой контрреволюции! Ни-ка-кой!! Никаких библиотек!.. А то и вам будет обеспечена «выстойка».

Булгаков не ответил.

Я тоже примолк.

Женщина между тем села на свободную скамейку неподалеку от нас. Села на самый краешек и вытянулась по стойке смирно, словно опасаясь опереться спиной на выгнутый выступ.

Смеркалось…

Михаил Афанасьевич подал голос:

– Спасибо за заботу, Ванюша… То-то в последнее время я стал замечать повышенный интерес к моей персоне. Особенно среди знакомых. С кем ни столкнусь, сразу удивленные глаза. Знакомые дамы прямо охают – вы еще живы? На свободе?.. Ай-яй-яй, как замечательно. Правда, «выстойкой» еще никто не пугал.

– Это хорошо, что я первый. Желательно, чтобы оказался последним. Собственно, ради этого я решил с вами встретиться. По телефону не звонил. Высматривал, когда вы один выйдете на прогулку.

– И сегодня?

– И сегодня. Чем занимаетесь, Михаил Александрович?

– Ушел из МХАТа. Теперь пристроился в Большой либреттистом. Договор – одно либретто в год. Необременительно. Но тягостно. Это еще хуже, чем фельетоны. В настоящее время работаю над текстом под названием «Черное море».

– Черное море, оно у вас, простите, какого цвета?

– Не беспокойся, красного. Краснее не бывает. О боях на Перекопе.

– Надеюсь, о Батуме не упоминаете?

– Избави Бог!!!

– Это хорошо. И каков результат?

– Зарубили окончательно. Уже после основательной переделки. После всех переделок.

– Это плохо.

– Куда уж там. Хуже некуда.

– Над чем еще работаете, Михаил Афанасьевич?

– Написал либретто «Минин и Пожарский», есть задумка насчет «Дон Кихота». В комитете заинтересовались. Если, говорят, связать поход Дон Кихота с героической борьбой испанских рабочих и крестьян против местных феодалов и буржуазии, может получиться неплохая штучка. Вполне актуальная… Пусть Дон Кихот выйдет на бой не с мельницами, а с реакционными легионами Франко…

– Это не поможет.

Булгаков закурил. Учуяв табачный дым, я закашлялся. Михаил Афанасьевич рукой разогнал сизое облачко. Затем спросил.

– Что же поможет, Ваня?

Солнце спряталось за крышами домов.

На аллеях стало малолюдней.

Женщина на соседней скамье изредка прикладывала платочек глазам. Вытирала слезы, а они все катились и катились…

Удивительно, но проходившие мимо нее люди, поравнявшись со скамейкой, резко убыстряли ход. Молодая мамаша, толкавшая коляску в сторону выхода, внезапно развернулась и заспешила в обратную сторону.

Наступил самый удобный момент поговорить о главном, ради чего я так долго искал встречи с человеком, сумевшим объяснить мне разницу между худшим и лучшим, но я не мог заставить себя начать.

Страх удерживал.

Михаил Афанасьевич решил помочь мне.

– Я заметил, Ванюша, с прошлого лета людей с печальным выражением лица избегают.

Он взглядом указал на сидевшую неподалеку женщину.

– …и это полбеды. Беда, что я уже не удивляюсь этому. Что касается библиотеки, я уже потерял счет, сколько раз чистил ее. Кто-то из знакомых, уже не помню кто, посоветовал – чистить надо каждую неделю, а то отстанешь от жизни.

– Вы хотите сказать, Михаил Афанасьевич, что все мы привыкли к тому, к чему, казалось, привыкнуть невозможно? К необходимости еженедельно чистить свои библиотеки, прятать любимые книги, а то и избавляться от них. Привыкли к бесследному исчезновению людей, к арестам, к слухам о расстрелах и пытках на допросах. Привыкли в тому, что черное теперь называют белым, а при известии об очередной несправедливости или подлости каждый старается изобразить на лице неподдельный восторг…

Булгаков положил мне руку на колено.

Я замолчал, затем неожиданно, с напором спросил:

– Собственно, к чему я это говорю? Лежал я после «выстойки» и вот что надумал – мне будет не по себе, если я не поделюсь с вами увиденным. Жизни не будет. Знаете почему?

Булгаков отрицательно покачал головой.

– Во время допроса я, то ли по наивности, то ли от недостатка ума, назвал ваше имя. Мне стало не по себе. Вдруг еще какой-нибудь «библиотекарь» в тех же обстоятельствах сошлется на вас. Два свидетеля – это веское основание для инфекции. В таком случае ваш рассказ о новых приключениях Дон Кихота может остаться незаконченным. Как, впрочем, и «Черное море». Мне позарез этого не хочется. Впрочем, черт с ним, с «Черным морем», о нем напишут другие, а вот о Пушкине, о «Мертвых душах», о Минине и Пожарском, кроме вас, некому. Вы также обещали, что я приму участие в головокружительных путешествиях, которые произошли в Москве в конце двадцатых годов. Я никогда не прощу себе, если роман, в котором буду выведен как свихнувшийся на громкоговорительных стишках поэт, окажется брошенным на полпути.

Булгаков хмыкнул.

– Можешь не переживать, друг мой, – твои стихотворно-пролетарские увлечения к концу романа растают и читателю явится другой Бездомный. Например, пострадавший за Достоевского.

– Вот этого не надо! Ни в коем случае!!!

Михаил Афанасьевич согласился:

– Хорошо, о Достоевском замнем. – Затем неожиданно признался: – Мне так горько и сладко писать этот роман. К сожалению, он еще не закончен.

– Это плохо, что незакончен, но речь не обо мне, Михаил Афанасьевич. Бездомный что! Бездомный не велика птица. Полагаю, в романе есть другие, более величественные и многостраничные персонажи?

– Есть, Ваня, есть… Я очень хочу и никак не могу дописать его. Вокруг такая свистопляска, что руки дрожат. В нашем доме, например, черти нагнали такого страху, что только держись! Они похитили четырех жильцов, и теперь у нас перестали здороваться с соседями. Я больше не раскланиваюсь с Треневым, живущем этажом ниже. Как, впрочем, и он со мной. У нас мало общего, но мы всегда раскланивались. Он по крайней мере не участвовал в шабаше, который устраивался вокруг меня, и не требовал моей крови как небезызвестные тебе Литовский, Киршон, Афиногенов.

– Я слыхал, их тоже черти унесли?

– Да. И это внушает необоримый страх. Казалось, это были самые заметные, самые самоуверенные черти. И вдруг!.. Прошел слушок, будто сам Демьян висит на волоске[73].

Афиногенова исключили из партии!

Исключили Безыменского, напечатавшего в газете поразительные стишки:

Говорят, предисловие к одной из его книжек стихов написал Троцкий, но ведь за это не сажают, не так ли?..

– Сажают, – отозвался Понырев.

– Тогда я ничего не понимаю! Ваня, что творится?! Ночами не сплю, прислушиваюсь к шагам на лестнице… Это непросто, не спать по ночам, а утром вставать и с больной головой дописывать роман.

– Согласен, это не просто, но не надо терять присутствие духа. Вы умели находить выход из самых безнадежных положений. И меня этому научили, а это не забывается.

На этом давайте прощаться. Поверьте, я упомянул о вас по глупости. Без всякой задней мысли… Я не хочу… я не могу жить с таким камнем на душе, поэтому нам лучше не встречаться. Я уже «замазанный» и, как говорят в камере, – если побывал ты на Лубянке, Воркуты тебе не миновать. Тем более, если упомянул Сталина. Вы не поверите, Михаил Афанасьевич, но я по глупости и о Сталине упомянул.

Следователь, услышав его имя, буквально застолбенел…

Напоследок и в отместку за мои блуждания со свечкой, я приведу цитату из нелюбимого вами Сергея Есенина – «увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым».

Я снял кепку, и Михаил Афанасьевич отшатнулся.

Моя голова была бела как снег весной – серый, ноздреватый, со следами выдранных волос…

Глава 2

Я отправился к Рылееву за разъяснениями.

Впрочем, я заранее знал, что он скажет – и у них тоже бывали накладки… левая рука не знала, что делает правая… дуроломов везде хватает, особенно в ежовские времена… ему, мол, тоже несладко приходилось.

Так оно и вышло.

Слово в слово.

Правда, завершил он этот пассаж странным и неуместным с моей точки зрения заявлением, будто Сталину в те непростые времена тоже хотелось выжить.

– Впрочем, без бутылки в этом не разберешься, – подбодрил меня Юрий Лукич. – Я на кухню, а ты пока ознакомься с письмецом, которое завалялось у меня и которое я подзабыл сунуть в папки.

Он достал из нижнего ящика книжного шкафа большой голубой конверт, выудил оттуда машинописный лист, отдал мне его, а сам вышел из комнаты.

Письмо было датировано 31 марта 1936 года и адресовано секретарю Сталина А. Н. Поскребышеву. В подколотой сопроводиловке указывалось, что автором являлся недавно назначенный директор МХАТа, «опытный, культурный коммунист» Михаил Павлович Аркадьев.

В письме Аркадьев сообщал:

«Драматург Булгаков обратился в Художественный театр с предложением написать пьесу о подполье, о роли Партии и ее руководства в борьбе за торжество коммунизма. Подход к этим темам, учитывая его прежние работы, является неожиданным. Вместе с тем Театр не может не поддержать его на этих путях.

Независимо от того, удастся или не удастся справиться автору с задачей, самый факт этой попытки заслуживает пристального внимания и четкого контроля, при наличии которого только и возможны эти работы.

Драматург заявляет, что в течение последних семи лет у него зреет идея пьесы о величии людей большевистской эпохи, о тех, кто усвоил стиль руководства вождя народов тов. Сталина… Драматург хочет в своем творчестве, через показ эпохи, героев и событий передать ощущение гениальной личности тов. Сталина…

Тов. Сталину известно творчество драматурга Булгакова, его слабые и сильные стороны. Огромное значение задуманной темы и ее особенности заставляют обратиться к Вам с просьбой дать указания о возможности подобной работы, осуществление которой в Театре будет обеспечено политическим руководством.

Понятно, что положительное разрешение Театром и драматургом такой ответственной задачи имело бы громадное значение для всего советского театра»[74].

Это письмо было не в бровь, а в глаз…

В этот момент вернулся Лукич с початой бутылкой армянского коньяка, двумя миниатюрными рюмками, вазочкой с конфетами, нарезкой сыра и заварочным чайником – все на подносе. Чайник был накрыт мордастой, на вате куклой, изображавшей дородную купчиху.

Я удивленно глянул на него.

– Лимонов не будет! – отрезал он. – Коньяк следует закусывать домашним сыром, чуть-чуть… Или сулугуни. За неимением того и другого закусим «маасдамом», тоже не худо. Обычай закусывать лимоном ввел Николай Второй. Тот еще был пьянчужка. Часами разгуливал по Зимнему со стаканом «чая» в руке, а чтоб никто не догадался, клал в «чай» кружок лимона.

Мы чокнулись «за встречу», потом «за здоровье». На этом хозяин решительно, как на знаменитом плакате, ладонью отодвинул от себя предательскую рюмку и заявил:

– Мне достаточно, – и закурил.

Насладившись дымком, продолжил:

– Если полагаешь, что мы были ограждены от всякого свинства и надругательства, ошибаешься. Каждый из нас в те годы – особенно в тридцать восьмом – висел на волоске. Последующая чистка в органах убедительно подтвердила это. Вопрос – как выжить? – лично мне мерещился каждую ночь. Другое дело, что мы были так воспитаны – умри, но задание выполни.

«…Когда новый зам одного из отделов, выдвиженец Ежова, горластый такой враг народа, потребовал передать ему дело Булгакова, у меня душа ушла в пятки. Я попытался объяснить, что не имею прямого доступа, только по распоряжению начальника отдела.

Он уставился на меня и громко, в присутствии всех, кто находился в рабочей комнате, спросил:

– Саботируешь, товарищ?

– Нет, исполняю требование инструкции.

– Интересные инструкции у вас тут сочиняют, – с намеком пропел выдвиженец. – С душком!

Все уткнулись в документы – кто в Шолохова, кто в Пастернака, кто в Клычкова, кто в Николая Клюева. Кто в Пришвина Михаила Михайловича, а кто в Ивана Катаева. У нас кого только не было. И правоверные коммунисты, и эсеровские подпевалы, и попутчики, и проводники буржуазных идей…

И поэты, и прозаики…

На любой вкус и цвет. От худших до самых лучших…[75]

Я до смерти перетрухал. Лишиться жизни из-за какого-то Б.! Надежды на нового начальника Ильина, который без году неделя в должности, не было. Нырнет в кусты – и поминай как звали. Но мы были так воспитаны, что я рискнул».

«Ага, – смекнул я, – рискнул. То-то вы всей душой, обеими руками… Письма всякие подсовываете…»

«…слава богу, Виктор Николаевич не подвел! Гендин много чего понарассказал ему о Булгакове. Ильин отшил горластого, затем вызвал меня, поблагодарил за службу и поинтересовался – бывал ли я на «Днях Турбиных», читал ли сочинения объекта, как отношусь к Булгакову – на что я ответил:

– Интерес руководства к такой фигуре, как Булгаков, считаю оправданным».

«…ты об этом не пиши, это были наши внутренние разборки. О них я сам составляю мемуары…»

«…Что касается Булгакова…

Вот ты написал, что Радлов уговаривал Булгакова сотрудничать с «Крокодилом». Ангарский предложил написать роман о похождениях большевиков в какой-нибудь буржуйской стране. Спустя месяц внезапно забеспокоилась писательская братия, и небезызвестный литератор, возглавлявший секцию драматургов, предложил встретиться, поговорить «вчетвером – вы, Фадеев, Катаев и я. Сядем и все обсудим. Надо, чтобы вы вернулись к драматургии, а не прятались от общественности в Большом театре». И наконец, в сентябре тридцать восьмого примчались мхатовцы – сбацай нам, Миша, что-нибудь про Сталина. Так?

Я попытался оправдаться: