Меч Вайу Гладкий Виталий

То, что Марсагет поддался на уловку с лжеподмогой, было понятно – по здравому размышлению Карзоазос решил, что и сам поступил бы так же. Но теперь, когда и сил у Марсагета маловато, и надежд на новую помощь нет – что его толкнуло на этот безумный шаг?

Тревога закралась в душу Карзоазоса, но он не подал виду: нужно было что-то решать, и военачальник аланов, уже не колеблясь, указал мечом в сторону юрты Дамаса – именно там было наиболее слабое место в боевых построениях сармат. Разогнав легкоконных сколот-ских стрелков, аланы поскакали к юрте вождя языгов, где кипела яростная сеча.

Спартоку с его траспиями приходилось туго – обозленные донельзя упреками в трусости аорсы и тяжело вооруженные роксоланы сражались отменно. Спарток сменил уже двух коней, пали почти все его телохранители и оруженосец, но военачальник траспиев даже не помышлял об отступлении. Да и куда? – траспии дрались в окружении.

Отряд Абариса примыкал к отряду Меченого – старый опекун и учитель, соскучившись по юному сыну вождя за долгие дни разлуки, пожелал идти в бой рядом. В отряде Абариса была в основном молодежь, юные отпрыски знатных семейств сколотов, а Меченый вел в бой убеленных сединами, старых, неоднократно испытанных в боях и походах воинов.

Абарис стремился к юрте Дамаса с неменьшим запалом, чем отец. Еще были достаточно свежи воспоминания об их первой схватке во время ночного набега сколотов на вражеский лагерь, и юноша молил богов, чтобы ему удалось снова скрестить мечи с вождем языгов.

У юрты Дамаса творилось невообразимое. Языг, отменный боец, бесстрашный и опытный, рубился с такой яростью, что сколоты дрогнули и подались назад. Марсагета оттеснили в сторону, и он, видя, что добраться к Дамасу ему все равно не удастся, кромсал направо и налево свежие подкрепления, которые шли на выручку вождю языгов.

Но вот у юрты Дамаса сверкнул шлем Меченого. Старый рубака встретил достойного противника – мечи столкнулись, разлетелись; повторные удары пришлись по щитам. Вождь языгов взревел, вздыбил коня и с обеих рук опустил меч на акинак Меченого. Военачальник сколотов не смог удержать этот удар – его акинак отлетел в сторону, и Меченого тут же прикрыли телохранители. Пока ему подавали другой акинак, уже стена воинов отделяла его от Дамаса.

И в это время Меченый увидел приближающихся аланов во главе с Карзоазосом.

– Туда! – вскричал Меченый, указывая воинам своего отряда на аланов.

Отряд Меченого вовремя приостановил разбег аланов, готовых обрушиться на неприкрытый левый фланг дружины Марсагета. Закипела рубка упорная, кровопролитная – с обеих сторон дрались опытные, закаленные воины.

Абарис наскочил на Дамаса, когда тот уже расчистил себе дорогу к отряду роксолан. Языг только скривил в злой гримасе лицо, завидев перед собой безусого юнца; меч вождя сармат взметнулся над головой Абариса, но натолкнулся на вихревой круг из двух акинаков. Дамас рванул коня в сторону и снова сделал молниеносный выпад, стараясь ударить сбоку. Но юноша спрятался за круп коня, и удар попал в пустоту.

И снова два акинака в руках Абариса закружили в смертоносном танце. Языг примерялся недолго: выбрав момент, он соскользнул с седла, чтобы провести свой обычно неотразимый колющий удар снизу. Но этого ждал и Абарис, помнивший первый поединок с Дамасом до мелочей и не раз в мыслях искавший способ противопоставить этому коварному удару свой, победный.

И когда вождь языгов бросил поводья и, прикрываясь сверху щитом, нырнул под коня, Абариса словно ветром сдуло с седла: соскочив на землю, он коротким резким движением одного акинака выбил меч из рук Дамаса, а вторым нанес колющий удар в шею так, как его учил Меченый, – с поворотом кисти руки.

Дамас захлебнулся кровью в предсмертном крике и свалился под ноги Абарису. Еще взмах акинаком – и Абарис с торжествующим криком взлетел в седло скакуна, держа в руках голову вождя языгов.

Крики ужаса раздались среди спешивших на выручку Дамасу языгов: вождь убит! А Абарис с диким воинским кличем сколотов понесся по степи со своим страшным трофеем.

И снова крики смятения и страха зазвучали в рядах сармат – словно грозовая туча, охватывая поле боя полукольцом, на сарматское воинство неслись во весь опор отряды сколотов царя Скилура!

И дрогнули сарматы, и бросились врассыпную, не слушая призывов военачальников, помышляя только о спасении. Но разве можно было уйти от резвых коней подмоги, еще свежих, не утомленных битвой?

Вскоре все было кончено. Уцелели немногие; спасся только очень поредевший отряд аланов под предводительством рассудительного Карзоазоса; не дрогнули, не потеряли головы аланы, а собрав все силы, пробились к лесам и затерялись в чащобах. Их никто и не преследо-вал – не до этого было: сколоты справляли кровавые пожинки с оставшимися в живых…

Ликование охватило Атейополис. Дымили костры; радостные, возбужденные сколоты не отходили от бурдюков с оксюгалой – и еды, и питья было вдоволь, о чем сразу же по возвращении позаботился Марсагет.

Пировали простолюдины, пировала знать. Поздравляли друг друга с победой, строили планы на будущее.

Абарис ходил в именинниках: сын вождя победил самого Дамаса! Марсагет не мог нарадоваться, глядя на сына – растет достойная смена. И только одно обстоятельство омрачало радость вождя сколотов – теперь его вольностям пришел конец. Военачальник царя Скилура, рослый надменный Зальмоксис, дал понять это, как только они уединились в комнатах дома вождя. Скрепя сердце слушал Марсагет условия, присовокупленные царем Скилуром к договору о присоединении Атейополиса и подвластных Марсагету земель к его царству. Но отступать было поздно, и Марсагет, поблагодарив Зальмоксиса за оказанную помощь, пригласил его на пир.

Освещенный многочисленными кострами Старый Город казался новой звездой, зажженной в честь победы сколотов. К вечеру дождь прекратился, подул ветер, унося сырость, и жители Атейополиса радовались этому, как доброму предзнаменованию – даже природа была благосклонна к ним, не мешая торжеству.

На следующий день была назначена церемония жертвоприношения Мечу Вайу, мечу бога войны. Огромную кучу хвороста за валами Старого Города венчал меч, воткнутый острием вверх. Все жители Атейо-полиса: и стар, и млад, воины сколотов и траспиев, вожди и военачальники окружили кучу хвороста плотной стеной. В нарядных одеждах стояли телохранители вождей, и среди них Лик в дорогом панцире, подаренном Марсагетом. Свои лучшие наряды надели жены и домочадцы сколотской знати; сверкая драгоценными камнями и золотыми украшениями, они толпились позади вождей и военачальников.

Возле кучи хвороста мрачно чернели плащи жрецов, готовых принять участие в церемонии жертвоприношения. Здесь же, кто сидел, кто лежал, находились и те, кого выбрал Меч Вайу – несколько десятков оставшихся в живых и захваченных в плен сарматских воинов. Им был знаком этот обряд, и ужас, смешанный с отчаянием, проглядывал в чертах их лиц.

Но вот жрецы зашевелились; повинуясь жесту главы жрецов, они подали ему чашу с вином и священный бронзовый нож. Двое из них бережно подхватили на руки широкогорлый глиняный сосуд и поставили его на расчищенную от травы и выровненную площадку.

Главный жрец медленно подошел к сосуду и забормотал молитву. Как только он закончил, дюжие жрецы подтащили к нему первую жертву – молодого красивого аорса с помертвевшим лицом. Главный жрец окропил голову аорса вином из чаши, поднял нож. Короткий, точный удар, тихий, еле слышный всхлип, вырвавшийся из груди пленника, – и его кровь заструилась в сосуд.

Второй, третий, четвертый… десятый… – один за другим умирали пленные сарматы под ударами ножа. Груда мертвых тел покоилась у ног главного жреца, а он все так же размеренно и невозмутимо закалывал очередного несчастного. Когда пришел черед последнего, сосуд был наполнен почти до краев.

Два жреца снова подняли сосуд и вслед за главным жрецом забрались по лестнице на кучу хвороста, к мечу. Раздался протяжный призывный крик – главный жрец, подняв руки к небу, взывал к Вайу:

– Приди, о могущественный, приди, о непобедимый! К тебе взывают сколоты, о Вайу! Прими наши жертвы благосклонно! Защити нас, о Вайу, от врагов! Пусть твой разящий меч всегда будет с нами, о Вайу!

Его слова подхватили и жрецы, стоявшие возле кучи хвороста. Громкие, истовые их призывы вскоре переросли в пение – дикая, торжествующая мелодия поплыла над степью.

Главный жрец тем временем опрокинул сосуд над мечом, и кровь вмиг окрасила сверкающее лезвие в красный цвет.

– Вайу-у! Вайу-у! – разразились криками присутствующие.

Вдруг чей-то вопль прорезался среди воинского клича сколотов:

– Туда, смотрите туда! Вайу!

Над акрополем кружил орел. Медленно и мощно взмахивая крыльями, он словно присматривался к толпе сколотов, опускаясь все ниже и ниже.

Все замерли в полном безмолвии; тишина стояла такая, что, казалось, был слышен упругий шелест перьев царственной птицы.

Неожиданно откуда-то сбоку на орла налетела стая воронья – дико галдя, вороны окружили повелителя птичьего царства, заставили его взмыть круто вверх. Словно черные камни из пращей, сложив крылья, они атаковали орла со всех сторон – били, клевали, рвали когтями. Вороньи и орлиные перья замелькали в воздухе, словно закопченные снежные хлопья первого снегопада.

Все выше и выше поднимался орел, отбиваясь от обозленных врагов, все дальше и дальше удалялся от Атейополиса, пока не исчез где-то за Борисфеном, скрывшись среди туч.

Смутились притихшие сколоты, пытаясь понять, что бы это значило. И Марсагет нахмурился – похоже, недобрый знак посылало небо сколотам. Нужно звать энареев^[108], пусть истолкуют…

Завершающую часть церемонии скомкали – даже невозмутимые жрецы были встревожены и напуганы происшествием, и поэтому торопились. Оставив на поживу воронью искромсанные тела жертв, которым отрубили руки и разбросали вокруг кучи хвороста, все поспешили внутрь Старого Города, где рабы завершали последние приготовления к новому пиршеству.

В этот же день ушли в свои горы воины траспиев – нетерпеливый Спарток не соглашался ни под каким предлогом погостить день-другой в доме побратима, потому что горел желанием снова скрестить оружие с иллирийцами. Абарис его понимал, но расставался со Спартоком с грустинкой.

Сын вождя сколотов проводил траспиев до переправы через Борисфен и долго стоял на берегу, пока воины Спартока не переплыли реку и не затерялись в редколесье на другой стороне.

Утром следующего дня после сытного завтрака засобирался в Неаполис и военачальник царя Скилура Зальмоксис. Тревожные вести приносили лазутчики царю сколотов: отряды Гатала появились возле Ольвии, стали нападать на караваны сколотов с зерном, пираты-сатархи подняли головы, приободрились неизвестно по какой причине после недавнего поражения от наварха Посидея, снова подтянули биремы к гаваням сколотов, разбойничают пуще прежнего, да и эллины что-то затевают против царя Скилура, шушукаются за его спиной, пытаются склонить на свою сторону меотов, набирают пополнения в отряды гоплитов. Потому Зальмоксис и не медлил, строго выполняя указания Скилура – помочь Марсагету и сразу же обратно.

Ушли отряды Зальмоксиса, а с ними и три сотни юношей племени Марсагета, отборные воины. Жаль было отпускать их в Таврику, на службу в войско царя Скилура, но таков был приказ нового владыки, и Марсагет не посмел ослушаться, хотя у самого от дружины остались крохи, и нужно было срочно пополнить ее ряды новобранцами – кто знает, не появится ли новый Дамас под.

Атейополисом? К этому нужно готовиться заранее – акинаки и в мирное время должны быть остры…

* * *

Хмурый и задумчивый сидел Марсагет возле своего домика-спальни. Из головы не выходило странное происшествие во время жертвоприношения Мечу Вайу. Терзаемый дурными предчувствиями, он ждал предсказателей.

Три энарея склонились в поясном поклоне перед вождем – Марсагет, задумавшись, не заметил их появления. Одетые в женские платья, чисто выбритые и нарумяненные, женоподобные энареи вызывали в душе Марсагета отвращение. Он очень редко пользовался их услугами, только в особо важных случаях – энареи считались приближенными Священной Табити, и их предсказания почти всегда сбывались. Впрочем, Марсагет знал и другое: кто может уличить их в неправде, если виновный в ложной клятве богине очага вождя племени – а именно такими предсказаниями пробавлялись энареи – отправлялся в заоблачные выси, и еще не было случая, чтобы оттуда кто- нибудь возвращался. Марсагет, в юные годы не особо утруждавший себя заботами о делах божественных, к старости становился все более суеверным и мнительным, и не раз с ужасом вспоминал свои кощунственные мысли и деяния, возвысившие его до положения главы племени – сколько ложных клятв было им произнесено, сколько нужных ему предсказаний наговорили подкупленные гадальщики, и все это ради обладания священным жезлом власти.

Теперь Марсагет ждал предсказания с душевным трепетом. Повинуясь знаку вождя, энареи приступили к гаданию. Бормоча молитвы и заклинания, они вынули из сумки липовое мочало, бережно разгладили, а затем разрезали на три части по длине. Намотав отрезанные куски вокруг пальцев, энареи, образовав тесный круг, принялись топтаться в медленном танце, изредка нелепо подпрыгивая и притопывая…

Наконец страший из них, толстый и рыхлый, быстро распустил свой кусок мочала, а за ним это проделали и остальные двое. Внимательно вглядываясь в образовавшиеся завитки и петли, энареи приблизились к Марсагету.

– Великий вождь… – толстый энарей начал было и умолк – озабоченное выражение на его лице уступило место страху; он еще и еще раз осматривал мочало, благоговейно прикасаясь к нему кончиками пухлых пальцев.

– Ну что там, говори?! – не выдержал Марсагет затянувшегося молчания, гневно хмуря брови.

– Великий вождь, – тостяк оправился от временного замешательства и поторопился спрятать под нарисованными сажей веками круглые хитрые глазки, чтобы не встречаться со взглядом.

Марсагета, – большие беды предвидятся для тебя в будущем… – он снова умолк, как бы прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Большие…

– Да говори ты, не тяни! Что за беды? Откуда их ждать?

– Беды и болезнь, – энарей тяжело вздохнул, встряхнул мочало. – Боги на тебя гневаются, великий вождь…

– По какой причине?

– Про то мне не ведомо. Могу только сказать, что змею ты пригрел у себя на сердце, и она тебя ужалит, если не умилостивишь богов, не принесешь им искупительной жертвы и дары.

– Змею? – Марсагет побледнел, почему-то вспомнив старого вещуна-врачевателя и видения у ложа больной Опии.

Средце сжалось в предчувствии дурного; Марсагет почувствовал, как пересохло во рту, и вдруг ощутил тот резкий, неприятный запах, который долго не мог выветриться из опочивальни жены после ухода отшельника. С трудом заставив себя оставаться спокойным и уравновешенным, вождь спросил:

– Это все?

– Да, великий вождь, – с поклоном ответил энарей; его помощники тоже склонились, шепча молитвы.

Марсагет хотел было спросить, не указывает ли священное мочало на человека, способного принести ему зло, но не решился; боялся, что энарей произнесет любимое имя – Опия в последние дни вела себя так странно…

После ухода предсказателей Марсагет надолго закрылся в своем домике, приказав телохранителям не пускать к нему никого. Лежал на постели опустошеный, разбитый, безвольный.

Перед глазами вождя мелькали видения, одно страшнее другого: какие-то пьяные оргии, пламя пожаров, женщины в белых одеждах, забрызганных кровью, и хищное воронье с железными клювами. Но вот все рассеялось, и перед взором Марсагета вдруг появилась окровавленная голова брата; незрячие глаза ожили, приоткрылись, сверкнули злым торжеством; сквозь заросли бороды забелели огромные зубы, и дикий хохот раздался в ушах Марсагета. Как ошпаренный вскочил он с постели и заметался по комнате, сжав руками голову, пытаясь заглушить этот громкогласный смех.

– Ай-яй! А-а-а… – стонал вождь, шатаясь, как пьяный.

Взгляд его упал на боевую секиру у изголовья постели; словно коршун на добычу, бросился вождь к секире и в неистовстве обрушил ее на свое ложе, на стены, на посуду. Рубил, пока не упал без чувств на пол, не забился в плаче; только слезы так и не пролились из его обезумевших глаз…

Желтоглазый старец, глава старейшин племени Марсагета, в это время торопился к хижине толстого энарея.

Тот встретил его многозначительной ухмылкой и поклонами.

– Ну что? – нетерпеливо спросил глава старейшин, едва переступив порог.

– Все, как ты просил, о мудрый…

– Ой ли? – пронзительно взглянул на него старец.

– Клянусь! А Марсагет-то, хи-хи-хи… – захихикал энарей.

– Помолчи! – глава старейшин прошелся по хижине, о чем-то думая.

– Что теперь прикажешь, о несравненный?

– Молчать. Это тебе за труды и за то, чтобы язык твой случайно не стал короче… – старец небрежно швырнул к ногам энарея увесистый мешочек; зазвенело золото.

– Понял, понял… – быстро схватил его энарей. – Премного благодарен, о мудрый.

– Смотри, – костлявая рука старца клещами впилась в жирное плечо энарея. – Если где сболтнешь, даже своим собратьям, – берегись. Чтобы не пришлось раньше времени отправиться к.

Таргитаю…

– О мудрый… – в ответ только простонал толстяк, изобразив на лице ужас.

– Вот так… – глава старейшин окинул безразличным взглядом хижину и пошел к выходу. – Прощай…

Едва шаги старца затихли, энарей выпрямился, взвесил в руках мешочек.

– Старый сквалыга… – пробормотал он, расшнуровывая завязки. – Мог бы и пощедрее расплатиться…

В тот же день по осеннему лесу вышагивал высокий худой человек в тонком шерстяном плаще, под которым угадывался прикрепленный к поясу меч. Дорогой лук был небрежно перекинут через плечо, и путник изредка его поправлял, поругиваясь втихомолку. Вместо посоха в руках он держал дротик с длинным подтоком; путник шел быстрым шагом, не выбирая дороги – видно было, что эти места ему знакомы.

Только однажды он приостановился у старой толстенной осины, как бы в раздумье – кора висела на дереве лохмотьями, сквозь глубокие продольные борозды на высоте человеческого роста проглядывала белая сердцевина. Постояв чуток, путник вздохнул, покачал головой и, сторожко оглядываясь по сторонам, двинулся дальше.

Перед спуском в глубокую, поросшую молодым дубняком ложбину, где по дну беззаботно журчал ручей, путник вновь остановился, осмотрелся, словно стараясь запечатлеть в памяти окрестности, крепче сжал дротик, перехватив его пониже, и, придерживаясь за стволы деревьев, направился к едва приметному бугорку у невысокого обрыва. Когда он подошел поближе, бугорок вырос в размерах, превратившись в добротный накат землянки, замаскированный сверху дерном и усыпанный опавшими листьями.

Дверь в землянку, сколоченная из плотно подогнанных жердей и проконопаченная по щелям мхом, была закрыта. Единственное окошко у двери встретило путника бельмом плохо вычиненного бычьего пузыря, натянутого на грубую рамку.

Казалось, что хижина необитаема: дубовые листья укрыли тропинку, ведущую к ручью, спрятали все следы. Но проницательный глаз путника подметил, что над отдушиной в накате, прикрытой от непогоды домиком из толстой коры, струится дрожащая лента теплого воздуха, а чуть поодаль, под кустами, стоит неглубокая деревянная чаша с остатками молока.

И, уже не сомневаясь в верность своих наблюдений, он решительно подошел к землянке и постучал концом дротика в дверь.

– Не заперто… – раздался изнутри глухой и надтреснутый голос.

Путник, глубоко вздохнув, потянул на себя дверь и вошел внутрь.

Землянка была просторна, обложена окоренными стволами; пол устилали козьи шкуры, а под потолком висели связки сушеных трав и кореньев. В дальнем углу стоял низенький столик из обожженной глины – жертвенник; на нем виднелись маленькие фигурки богов. Очаг у входа, сложенный из камня, уже потух и только иногда посверкивал крохотными угольками. Воздух в землянке был напоен ароматом трав и свежеоструганного дерева.

– Я приветствую тебя, Авезельмис, – путник смиренно поклонился хозяину хижины; тот сидел на некоем подобии лежанки, застеленной одеялом из шкурок барсука.

– Привет тебе, Афеней, – лицо Авезельмиса было бесстрастным и непроницаемым.

– Я присяду, – Афеней пододвинул поближе к очагу толстый чурбан и, расположившись на нем, прислонил ладони к теплым камням. – Благодать…

Авезельмис молчал. Он глядел в сторону, думая о чем-то своем. Печать глубоких страданий еще больше иссушила его лицо, проложила новые морщины, прибавила седин. И горбился он больше обычного, напоминая позой старого орла, который не в силах разорвать слабеющими когтями лежащую перед ним добычу.

Афеней быстро взглянул в его сторону и снова опустил глаза, не решаясь начать разговор. Ольвийский купец, конечно, и в мыслях не допускал, что он по своим человеческим качествам стоит ниже какого-то оборванца-отшельника, но чувство уважения и даже страха завладело его сердцем помимо воли – за короткий срок Авезельмис сумел доказать и ему, и Одинокому Волку, что он не так прост и беззащитен, как могло показаться с первого взгляда. Поэтому Афеней, сидя у очага, мучительно пытался найти нужные слова, чтобы разговорить Авезельмиса и склонить его на свою сторону в том деле, какое привело купца в эти дебри.

Подручные Одинокого Волка разыскали новое пристанище Авезельмиса не без труда. Но, раз проученные, наотрез отказались сопровождать Афенея к жилищу отшельника. Пришлось ему самому рыскать по чащобам, пока не изучил все подходы к ложбине досконально. Впрочем, теперь.

Афеней строго-настрого приказал бандитам оставить в покое Авезельмиса – ему он был нужен живым и невредимым. А те и не помышляли об этом и приказу ольвийского купца были только рады – связываться еще раз с ведном-оборотнем, каковым они считали старика, им не хотелось.

Наконец Афеней решился:

– Авезельмис, мне нужно с тобой поговорить…

– Я слушаю…

– Поговорить о делах, и тебе, я знаю, не безразличных…

– Говорить с убийцей и клятвопреступником мне не позволяют ни совесть, ни гнев богов. Они все видят и не простят мне этого.

– Я преклоняюсь перед твоими богами, Авезельмис…

– Не оскверняй ложью мое жилище!

– Ладно, пусть так. Ты мне не веришь, но все же я не хочу обидеть ни тебя, ни твоих богов. У меня свои божества, в них я верю не меньше твоего, но это не меняет сути. Спорить с тобой по этому поводу тоже не буду – глупо оспаривать у другого человека право мыслить и поступать, как его душе угодно.

– Все равно мне с тобой не по пути. Твои руки запачканы кровью невинных жертв. Только не говори, что это не так! – у меня один глаз, но человеческую низость и подлость он видит пока достаточно хорошо.

– Ты имеешь в виду нападение на сколотов, что отдыхали в твоей хижине? – правильно истолковал гневную тираду Авезельмиса купец-лазутчик.

– Вот именно.

– Ах, Авезельмис! Мне ли тебе говорить, что враг хорош только мертвый. А сколоты.

Марсагета, – с нажимом на имени вождя сказал Афеней, – мои враги. И я это не скрываю.

– Чем же они тебе так досадили? – с иронией спросил старик.

– А чем тебе не угоден Марсагет? – вопросом на вопрос овтетил Афеней. – Можешь ли ты мне ответить?

– Послушай, Афеней, – старик распрямился, грозно сверкнув единственным глазом. – Ты зачем сюда пришел? Чтобы поупражняться в риторике?

– Вовсе нет, Авезельмис. Я пришел к тебе за помощью. Да, за помощью! Марсагет – мой враг.

Я готов рискнуть головой, лишь бы свести с ним счеты. Удивлен? Клянусь! – Афеней вскочил, подошел к Авезельмису. – Пусть я убийца, пусть клятвопреступник – тебе какое дело? Мне ответ держать перед богами. Но запомни: никто, кроме меня, не сможет уложить Марсагета на похоронную колесницу. Никто! И никто, кроме меня, не избавит тебя от горечи разбитых надежд, от мук и терзаний, которые принес тебе Марсагет. А ты… Ты просто трус!

Авезельмис преобразился: гневно вскинувшись, он сорвал со стены землянки меч, вскочил, отвел для удара руку… Афеней безбоязненно смотрел ему в лицо, даже не шевельнувшись – яростный и хищный, словно волк, учуявший близкую поживу.

Авезельмис опустил меч, затем бросил его на постель; отвернувшись к стене, долго стоял неподвижный и безмолвный. Затем подошел в угол к жертвеннику и стал молиться. Афеней ждал.

Наконец Авезельмис обернулся к нему:

– Хорошо… Может, ты и прав… О боги! – он коротко застонал. – О боги… Горе мое беспредельно; за что?..

Афенею неожиданно стало искренне жаль его, но сказать что-либо он не осмелился.

– Какая помощь тебе нужна? – глухо спросил старик…

ГЛАВА 30

Стража у главных ворот Атейополиса заметила путников на расстоянии, не превышающем полета стрелы: две странные, несуразные фигуры словно родил жиденький, быстро тающий утренний туман.Два путника шли в направлении Старого Города. Дорога, избитая лошадиными копытами и обильно политая дождями, превратилась в грязное месиво, и они старались держаться обочины, хотя та выглядела не лучше. Шли медленно, обстоятельно выбирая место, куда поставить ногу, склонив головы и не глядя по сторонам.

Когда до ворот оставалось не больше полустадия, среди стражи прошелестел смешок, а затем раздался и хохот – уж больно комично выглядели эти двое.

Плащи, вернее то, что странники накинули себе на плечи, плетенные из липового мочала, топорщились в стороны, скрипели и шуршали; на ноги вместо сапожек они приладили опорки из коры, перетянутые лыком почти до колен; остальные предметы одежды тоже поражали убожеством и ветхостью: рубахи и штаны в заплатах, уже успевших, прохудиться, безрукавки-телогрейки, когда- то подбитые заячьим мехом, изорвались до такой степени, что, казалось, дотронься до них рукой – и они рассыплются на кусочки, как опаленный огнем пергамент; грязные, спутанные волосы на их головах были прикрыты небольшими шапочками из плохо выделанной кожи, разрисованной какими-то таинственными закорючками – белыми и красными.

Когда они, смиренно кланяясь, подошли вплотную, старший дозорный важно нахмурился, вспомнив приказ Марсагета: всех странников без исключения доставлять прежде всего в акрополь.

– Куда путь держите? – спросил воин, загораживая им проход.

– Мог бы и так догадаться… – буркнул один из странников вполголоса; второй промолчал, сосредоточенно вглядываясь в лицо старшего дозорного.

– И зачем? – продолжил тот свой допрос, начиная злиться: он все-таки услышал реплику странника.

– Оголодали, пообносились в дороге, – второй странник, постарше, говорил глухо, почти не открывая рта, в длинную седую бороду. – Погреться у очага, кусок лепешки да горячую похлебку – что еще нам нужно? Пропусти…

– Пропущу, понятное дело. Только сначала вам придется пройти в акрополь.

– С какой стати? – встревожился странник помоложе, с острыми глазами-буравчиками.

– Наш великий вождь Марсагет приказал таких, как вы, приводить к нему на смотрины. Как наложниц. Ха-ха-ха! – заржал довольный своей шуткой сколот.

– Марсагет? – старший из странников нахмурился; второй сник, забеспокоился, хотя виду не подал.

Старший дозорный был опытный разведчик и следопыт; от него не ускользнуло замешательство странных путников. Он резко оборвал смех, поднял руку – три воина с дротиками наизготове окружили странников.

– Обыскать! – приказал он воинам. – И в акрополь. Глаз не спускать с них!

Воины было подступили к странникам, чтобы выполнить приказание своего начальника, как вдруг старший из странников резко вскинул правую руку над головой, и взгляды сколотов приковал к себе небольшой, полированный шарик из какого-то светлого с золотинкой металла. На фоне загоревшей до черноты руки странника он сверкал так ярко, что впору было зажмурить глаза.

Внутри шарика, если хорошо присмотреться, вспыхивали и гасли, как зарницы, крохотные огоньки; возможно, это был обман зрения или что-то еще, но сколоты, а с ними и попутчик странника, словно очарованные, не отводили глаз от сияющего кусочка металла. Фигуры дозорных, до этого подтянутые, настороженные, как-то обмякли, кто-то из них всхлипнул и засмеялся неестественным смехом, резким и судорожным.

Второй странник, бледнея и тяжело дыша, страшным усилием воли попытался отвести взгляд от шарика, но в это время его товарищ заговорил речитативом; его голос то крепчал, словно порыв ветра в зимнюю стужу, то угасал до еле слышного шепота, проникая в душу украдкой, исподволь, надежно опутывая невидимыми нитями желания и остатки разумного восприятия окружающего мира; второй странник пошатнулся, лицо его стало бессмысленным, длинный нос уныло повис над толстыми губами: приоткрывшись, они обнажили крупные, пожелтевшие зубы…

Очнулся он от прикосновения руки – товарищ легонько подталкивал его к воротам. Дозорные не обращали на странников никакого внимания, словно их и не было вовсе; собравшись в кружок, они о чем-то беседовали, вяло жестикулируя и часто запинаясь на полуслове; впрочем, этого никто из них не замечал и разговор продолжался – увлеченный и в то же время бессмысленный.

– Голова… – пробормотал странник помоложе, шагая на негнущихся ногах за своим товарищем.

– Пройдет, – коротко бросил тот, не оборачиваясь.

– Да-а, – протянул длинноносый, ускоряя шаг. – Видел всякое, но такого не приходилось…

– Поспешим, – бесцеремонно оборвал его второй – видимо, разговор на эту тему был ему неприятен.

Так они миновали юрты, где располагались соплеменники Радамасевса, и углубились в хитросплетения переулков. Возле хижины толстого энарея странник с длинным носом остановился, что-то припоминая, внимательно посмотрел на ее стены, увешанные связками сохнущего липового мочала, а затем решительно толкнул ногой дверь и вошел внутрь; за ним последовал и второй.

Энарей при виде непрошенных гостей недоумевающе поднял нарисованные брови – он в этот миг, чавкая и пришлепывая губами, старательно уничтожал содержимое глубокой миски.

– Вы… вы кто такие? – спросил он, едва не подавившись.

– Бедные странники, – изменив голос, прогундосил длинноносый, с вожделением глядя на остатки еды в миске.

– Нашли время… – энарей решительно прикрыл миску куском холстины и поднялся. – Чего надобно?

– Больно ты неприветлив, – с издевкой ответил ему длинноносый крепким, сильным голосом, как-то не вязавшимся с его старческой, уродливой из-за лохмотьев фигурой.

Энарей вытаращил глаза, приглядываясь к нему; затем, бормоча молитву, сделал шаг назад, прижав к груди дрожащие руки.

– Ты?.. – голос его осекся.

– Узнал? То-то… А теперь быстренько собери нам перекусить. И вина. Не говори только, что у тебя его нет, старый хитрец.

– Сейчас, сейчас, я мигом… – забегал по хижине энарей, изредка бросая в сторону гостей взгляды, в которых сквозил неподдельный страх.

Длинноносый набросился на еду жадно – рвал крепкими волчьими зубами вареное мясо и глотал, почти не пережевывая; его товарищ к еде не притронулся, только отхлебнул несколько глотков вина из чаши.

– Вот что… м-м… – длинноносый поманил к себе энарея. – Сбегай за главой старейшин.

Пусть придет сюда. Да чтобы осторожно! И не пяль на меня так глаза! – я не призрак.

– Да, да, уже бегу… – энарей выскочил наружу…

Желтоглазый старец вошел в хижину стремительно; энарея, было сунувшегося за ним, он выпроводил вон движением бровей.

– Посторожи, – бросил ему вслед и зло посмотрел на странников.

– Привет тебе, о мудрый! – длинноносый, бросив обглоданную кость, оскалился.

– Ты что, с ума спятил?! – зашипел на него ста- рец. – Появиться здесь, среди бела дня…

– А, – беспечно махнул тот рукой, – обойдется. Садись. У меня к тебе есть важное дело.

– Дело, дело… – глава старейшин уселся с видом приговоренного к казни.

– Без тебя не обойтись никак.

– Что там у тебя?

– Ты, я знаю, не в ладах с Марсагетом…

– Ну и что из этого?

– Пора бы тебе с ним примириться, – уже тоном приказа обратился к нему длинноносый. – А чтобы это выглядело поубедительней, подаришь ему вот что… – он подал старейшине завернутый в холстину предмет.

Тот торопливо развернул сверток и уставился на его содержимое. Это был меч в великолепных ножнах красного дерева, богато украшенных чеканным золотом и драгоценными камнями. Рукоять была отлита из чистого золота в виде змеиной головы, а вместо глаз посверкивали рубины.

Глава старейшин потянулся было к рукояти, чтобы вытащить меч из ножен и рассмотреть получше, но длинноносый вдруг крепко схватил его за руку:

– Не трогай!

– Почему?

– К рукояти не прикасайся! Иначе… – длинноносый не договорил, но старейшина и так все понял – отшатнулся назад с выражением ужаса.

– Хе-хе-хе… – засмеялся длинноносый. – Теперь понял?

– Д-да… – старец понемногу приходил в себя; жестокая улыбка чуть тронула его сухие блеклые губы, но тут же он снова посуровел и осторожно завернул меч в тот же кусок холстины.

– Когда? – спросил он.

– Чем раньше, тем лучше. Но не позже пятого дня, – длинноносый поднялся, вытер засаленные руки о рубаху, отцепил от пояса кожаный кошель, тугой и тяжелый, и подал его старцу. – Это задаток. Если получится, как задуманно, получишь в два раза больше.

При этих словах его товарищ до сих пор безмолвно наблюдающий за событиями в хижине, побледнел, по-дался вперед, как бы намереваясь схватить меч, но тут же возвратился обратно, беззвучно шевеля губами; некоторое время он колебался – печать мучительных раздумий и страданий исказила его черты; но вот какая-то новая мысль промелькнула в голове странника, он нахмурился, лицо стало твердым, волевым, сквозь морщины проглянули злость и глубоко упрятанное торжество.

– Мы уходим, – обратился длинноносый к старцу.

Тот кивнул, не отрывая взгляда от свертка.

– И вот еще что… – длинноносый нагнулся к его уху, начал нашептывать, указывая на дверь.

Старец отрицательно покачал головой, хотел было что-то сказать в возмущении, но не успел.

– Да! Так нужно, – его собеседник зло сверкнул глазами. – Лишний язык в этом деле – сам знаешь, чем это может обернуться…

– Ты прав, – подумав, хмуро буркнул старец. – Ладно, идите…

Странники покинули Старый Город беспрепятственно. Да на них никто особого внимания и не обратил – жители были озабочены своими делами: строили, чинили порушенное, готовились к зиме. Сколько их было, таких бездомных горемык, как эти двое. Прознав о победе сколотов, они торопились в Атейополис – кто за подаянием, а кто и помочь своим ремеслом; немало скиталось по степям Скифии бродячих кузнецов, ювелиров, горшечных дел мастеров, плотников. И Марсагет не отказывал никому, так как многие умельцы сложили головы на поле брани, а ему хотелось поскорее возродить былую славу древней столицы сколотов.

Распрощались они на опушке леса.

– Я не предлагаю тебе ни золота, ни своей дружбы. Ты все равно не примешь, – чувствовалось, что длинноносый говорил искренне. – Хочу тебя только поблагодарить и пожелать милости богов. Прощай.

Второй странник молча кивнул и зашагал прочь.

Длинноносый посмотрел ему вслед с сожалением, хотел было что-то еще добавить, но передумал: махнул рукой и пошел в другую сторону…

Марсагет чувствовал себя неважно. Энареи своим предсказанием смутили его душу, разбудили подозрительность, нетерпимость к окружающим, даже к Абарису и Радамасевсу, не говоря уже про Опию, на которую вождь теперь смотрел с непонятной ненавистью; иногда ему хотелось ее просто убить, искромсать на куски или сжечь живьем. Такие приступы все учащались, он старался не показать этого ей и домочадцам, и потому подолгу отсиживался в своем домике-спальне. Часто среди ночи он принимался бушевать, крушил все, что попадалось под руку, затем начинал плакать, молиться; страшные кошмары преследовали его, не давая покоя ни днем, ни ночью.

Однажды он беспричинно набросился на конюшего, и когда за того вступился Меченый. Марсагет схватил меч и зарубил несчастного; а Меченому пришлось спасаться бегством – вождь его просто не узнавал. Старый воин из-за этого был убит горем, он никак не мог взять в толк, что же случилось с Марсагетом? Меченый приносил жертвы богам, молился за вождя, но это не помогало.

– Марсагет временами казался сумасшедшим.

К Опии Марсагет не заходил. Трудно сказать, как она к этому относилась; жена вождя тоже закрылась на своей половине дома, и даже Абарису не часто удавалось повидать ее – она просто не хотела замечать сына, и это больше всего угнетало юношу. Причины такого отношения ему были непонятны и даже оскорбительны, хотя свои мысли он не высказывал никому и тем более Опии: мать Абарис очень любил, почитал и не хотел причинять необдуманными словами или вопросами лишних страданий. Что мать страдала, он подметил давно. Но из-за чего? Над этим и думал юный сын вождя в последнее время.

Радамасевс на выходки побратима не обижался. Он не знал их причин, но чувствовал, что они веские, а значит нужно оставить Марсагета в покое. Время – лучший лекарь – рассудил он; все образуется. К тому же у Радамасевса было вдоволь забот – обострились его отношения с Аттамосом.

Особых событий в Атейополисе не случалось со дня решающей схватки с сарматами, если не считать, что наконец прибыл первый купеческий караван алазонов да скоропостижно преставился толстый энарей – неизвестно, по какой причине. Впрочем, смерть энарея никого не взволновала, кроме его собратьев по ремеслу – им предстояла схватка за главенство, благо место освободилось.

В редкие моменты просветления Марсагет не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться своим новым приобретением – отличным мечом, подаренным ему главой старейшин в честь победы над сарматами. Вождь знал толк в оружии, любил грозные атрибуты воинского бытия, поэтому дар желтоглазого старца пришелся ему по душе.

Меч был действительно на удивление хорош: ухватистый, с неимоверно крепкой закалкой, необычной формы – кривой, похожий на мечи траспиев – махайру, но подлиннее, потяжелее и с широким, наискось обрезанным концом. Вождь с поразительной легкостью рубил мечом даже толстые железные прутья; при этом отливающее синевой лезвие ничуть не тупилось; на нем даже не появлялись щербинки.

Марсагет, сам того не сознавая, слабел с каждым днем. Он осунулся; иногда его тело сотрясала крупная дрожь, и холодный пот проступал на лбу. В такие мгновения он требовал горячей похлебки; съедал, отогревался, озноб проходил, и он засыпал успокоенный – что поделаешь, года, а на дворе поздняя слякотная осень.

Однажды перед обедом он почувствовал себя на удивление легко: куда девалась гнетущая усталость, неизвестно отчего терзающая его мускулистое тело. Мысли были ясны, спокойны, неторопливы, как в молодые годы. Обрадованный таким поразительным поворотом, Марсагет решил навестить Опию – пора в конце концов выяснить отношения, сказать, что он любит ее по- прежнему, если не сильнее. И вообще сказать, что жизнь прекрасна; что скоро Атейополис отстроится, и что пора подумать о женитьбе Абариса…