Меч Вайу Гладкий Виталий

Вскоре сборщика податей приволокли на аркане телохранители Радамасевса. Грязный, оборванный предатель валялся в пыли у ног вождей, глухо завывая.

Начальник телохранителей Радамасевса нагнулся, пошарил у него за пазухой и протянул вождям маленький алабастр. Кто-то подал блюдо, и Марсагет осторожно вытряхнул в него несколько темно- зеленых шариков.

– Ну спасибо, побратим… – расстроганно сказал Марсагет, обнимая Радамасевса. – В который раз я тебе обязан жизнью…

– На этот раз не мне… – улыбнулся тот. – Лик, поди сюда!

Только теперь присутствующие заметили невысокого парнишку, стоящего у входа в дворик.

– Ну иди же, не бойся, воин! – Радамасевс взял его за руку и подвел к Марсагету. – Вот твой спаситель, – и он вкратце рассказал вождю о том, что поведал ему Лик.

– Ну, малыш, проси, что хочешь! – Марсагет обнял Лика. – Не стесняйся, ты заслужил награду. Ну что же ты?

– Я… мне… Мне бы… акинак, с сарматами драться…

Дружный смех раздался в ответ. Лик совсем растерялся, не понимая, что он сказал смешного.

– Воин, душой и телом воин! – Марсагет тряхнул его за плечи. – Ладно, будет тебе акинак. С этого дня ты мой телохранитель.

Лик не поверил своим ушам – телохранитель вождя племени?! Слезы радости хлынули из глаз, и он заплакал, не стесняясь окружающих.

– Ну-ну, успокойся… – Марсагет снова обнял парнишку.

– А коня… коня тоже?

– Конечно! Лучшего скакуна получишь.

– А теперь поешь… – Радамасевс усадил счастливого Лика на кошму, сел рядом, и принялся угощать его…

Утром следующего дня сарматы начали обстрел Атейополиса из осадных машин.

ГЛАВА 23

Медлительный барсук неторопливо семенил через поляну. Утренняя заря холодно мигала на небосклоне, готовясь встретить восход. Лес затаился, притих, и только тихий шепот осыпающейся листвы нарушал покой предутренней поры.

Неожиданно серая тень мелькнула среди густого папоротника, и барсук, услышав подозрительный шорох, во всю прыть ринулся к своему подземному убежищу. Но добежать не успел: старая волчица длинным прыжком настигла зверька, и острые клыки вмиг сломали ему позвоночник. Удовлетворенно облизнувшись, волчица обнюхала мягкую светло-серую шкурку добычи, затем забросила барсука на спину и легкой трусцой направилась в чащобу, где ее ждали волчата.

В логове было тепло и сухо. Волчата, насытившись, затеяли шумную возню возле волчицы. Она, доев остатки барсучьей тушки, растянулась у входа и задремала.

Вдруг волчица проснулась и тихо зарычала. Волчата вмиг присмирели и забились поглубже. Тихий говор и треск сучьев под ногами нарушил покой волчьего семейства. Волчица, прижав уши к голове и хищно оскалив зубы, затаилась в полном безмолвии, приготовившись защищать свое потомство.

Медведь и его подручные шли по следам Тимна. Уже много дней рыскали бандиты в лесах возле Борисфена, пытаясь настичь неуловимого кузнеца, но тот, словно чувствуя погоню, маскировал следы с такой ловкостью, что нередко ставил в тупик даже такого искушенного следопыта, как Медведь. И все-таки бандиты, пусть с большим трудом, теряя много времени на поиски следа, неутомимо и настойчиво шли за Тимном, не решаясь нарушить приказ Одинокого Волка и возвратиться обратно, не выполнив приказа.

Тимн торопился к Авезельмису. Он еще не знал о последних событиях возле хижины отшельника и стремился побыстрее добраться к своему спасителю, чтобы отдохнуть и набраться сил, так как рана все еще давала о себе знать тупой ноющей болью, особенно в сырые и холодные осенние ночи.

Костер он разжигал редко, довольствуясь впрок заготовленным вяленым мясом, а также грибами и орехами. Конечно, сподручнее было бы ехать верхом, к тому же быстрее, но в последнее время счастье явно отвернулось от кузнеца: скакуна, подаренного Авезельмисом, он потерял, когда пытался пробраться в Атейополис, а конь аорса, заарканенный Тимном во время охоты Дамаса на диких свиней, сбежал. Догнать его кузнец и не пытался, потому что вокруг было полно вражеских воинов, а без толку рисковать Тимн не хотел.

Рассвет застал его на берегу небольшого ручья. Плотно позавтракав, Тимн собрал свой дорожный мешок, как вдруг ему посышалось где-то неподалеку лошадиное ржание. «Неужто сарматы?» – подумал он, но тут же отбросил эту мысль: так далеко в леса они не осмеливались забираться. Значит, сколоты или какая-нибудь отбившаяся от табуна лошадь. И Тимн, долго не раздумывая, пошел в ту сторону…

Под все еще густыми кронами дубовой рощи горели костры. Запахи испеченной на вертелах дичи приятно щекотали ноздри; немногочисленная группа воинов сгрудилась вокруг Меченого, слушая его приказания. Несколько сколотов, выполнявших обязанности конюхов, поили из кожаных торб лошадей. Чуть поодаль, на ложе из веток, лежали раненые. Двое дозорных внимательно осматривали окрестности, удобно устроившись на деревьях.

Тимн, ползком подобравшийся почти вплотную к кострам, едва не задохнулся от радости, узнав.

Меченого. И уже не таясь, поднялся на ноги и быстрым шагом направился к сколотам.

– Стой! – раздался оклик дозорного.

– Свои, свои! – закричал Тимн, и его тут же окружили воины.

– Тимн?! – Меченый даже вздрогнул от неожиданности при виде оборванного и заросшего кузнеца. – Живой?

– Как видишь… – улыбался тот, отвечая на приветствия воинов; среди них было немало и его друзей.

За завтраком Тимн рассказал о своих похождениях, присовокупив к рассказу боевые трофеи. Меченый, в свою очередь, поведал разведчику сколотов о последних событиях в Атейополисе и планах отряда.

– …Вот только их нужно где-то пристроить на время, – вздохнул Меченый, озабоченно посмотрев на раненых воинов. – В лесу не оставишь – очень похолодало, а надежного убежища с крышей над головой вблизи нет. И с собой их не возьмешь – обуза в бою…

– Будет им крыша над головой и место скрытное, – весело подмигнул ему Тимн.

Впервые за столько дней он отдыхал душой и телом. Развалившись на дубовых ветках, кузнец блаженствовал: наконец он обрел товарищей, узнал, что жена и дети живы-здоровы. Даже промелькнувшая мысль о сборщике податей не омрачила радужного настроения Тимна: все образуется, все будет хорошо, почему-то думал он, Великая Табити милостива…

– Да ну? – искренне удивился Меченый. – Где же это?

– А здесь, неподалеку. Вели воинам собираться…

Стрела высунула свое смертоносное жало сквозь плотный занавес из желтеющих листьев и плавно нащупала нужную точку в пространстве; тугая тетива подрагивала, готовясь метнуть ее в цель…

Медведь прыгнул бесшумно с легкостью и силой рыси на одного из своих подручных, осмелилившегося нарушить приказ Одинокого Волка – взять Тимна живым. Они все-таки догнали разведчика сколотов, но слишком поздно – появление отряда Меченого спутало все замыслы.

– Ты что, совсем сбрендил!?.. Получи! – зашипел Медведь; сломав крепкое древко стрелы, словно соломинку, он с размаху опустил кулак на голову бандита.

Тот охнул и грохнулся навзничь. Медведь сжал ему горло своими лапищами и с видимым сожалением отпустил только тогда, когда тот захрипел, забил ногами.

– Все, уходим… – обернулся Медведь к остальным, безучастно наблюдавшим за происходящим. – Не успели… Ладно, еще встретимся с ним на узкой тропинке…

И, не оглядываясь, шагнул в заросли.

Хижина Авезельмиса пустовала. Было видно, что хозяин давно покинул свою обитель, пепел в очаге потускнел, кострище около шалаша чернело разбросанными угольками и рыхлой, сырой от росы золой. Тимн, озабоченно хмурясь, внимательно осмотрел поляну: на ней валялись стрелы бандитов и кое-где еще виднелись темно-бурые пятна засохшей крови. Судя по всему, здесь шла жестокая схатка. Но где Авезельмис, жив ли он? Только когда воины обнаружили в яру полуобгоревшие останки бандитов, изгрызенные лесным зверьем, Тимн облегченно вздохнул: кажется, среди мертвых Авезельмиса нет…

На сборы ушло немного времени, и, оставив раненых в хижине Авезельмиса, отряд Меченого двинулся в обратный путь, к Старому Городу – сколоты рвались в бой…

Большой отряд, поднимая клубы пыли, скакал по степи. Немногословные воины племени траспиев – лучшие из лучших, закаленные в боях и походах бойцы шли на выручку Марсагету. Впереди, горяча коней, скакали военачальники; среди них был и Абарис.

Сына Опии вождь траспиев встретил радушно. По случаю прибытия посольства пировали почти сутки без передышки. Богатые дары Марсагета вождю племени не оставили его равнодушным к настоятельной просьбе сколотов о помощи. Так, по крайней мере, он уверял Абариса. Но, невзирая на нетерпение юного сына вождя сколотов, отряд воинов выделить не торопился. И на то были довольно веские причины.

Царь Понта Фарнак I не зря считался одним из самых умных и коварных властелинов своего времени. Он понимал, что рано или поздно сколоты обратятся за помощью к племенам траспиев, с которыми их связывали не только кровные узы и в какой-то мере общность религий, но и сложившиеся традиции взаимопомощи, так как легендарным прародителем траспиев был Арпоксай, брат родоначальника сколотов Колаксая. Не нужно было, конечно, большого ума, чтобы понять эту непреложную истину в отношениях племенных союзов трас-пиев и сколотов, не раз на протяжении своей многовековой истории сражавшихся бок о бок против общих врагов. Но нужно было обладать дипломатическим талантом и проницательностью царя Понта, чтобы вовремя отвлечь траспиев на решение собственных вопросов – они для них были, естественно, важнее, чем беды сколотов. Речь шла о защите своих рубежей от противника не менее грозного, чем сарматы для Марсагета (а в итоге – и для царя Скилура, против кого и был направлен основной удар в дипломатической войне, затеянной Фарнаком I Понтийским).

Еще весной позапрошлого года хитроумный интриган бросил пробный камень в огород соседей траспиев – иллирийцев. Посол царя Асклепиодор почти три месяца осторожно прощупывал вождей Иллирии в надежде найти достаточно веский повод для начала военных действий иллирийцев против траспиев. Возвратился он в Синопу, как говорится, не солоно хлебавши: потуги посла затеять вражду, не подкрепленные главным доводом в подобных делах – золотом из-за скаредности царя Понта, закончились полным провалом: иллирийцы не хотели порывать дружественных отношений с траспиями только из-за козней Фарнака I. Ко всему прочему боевые дружины племенного союза соседей были довольно сильны и многочисленны.

Но царь Понта отличался завидным упорством в достижении своих целей и, к удивлению Асклепиодора, остался доволен таким исходом переговоров. Посол, конечно же, не понимал, что сведения, предоставленные им своему хитроумному повелителю, были весьма ценными и помогли тому решить главную задачу: за довольно короткий срок и с наименьшими затратами посеять вражду между иллирийцами и траспиями.

Все оказалось значительно проще, чем думал приунывший от неудачи Асклепиодор. Стоило только расстроить помолвку сына вождя траспиев Спартока с дочерью одного из вождей иллирийцев – и уязвленная гордость помогла сделать то, чего безуспешно пытался добиться посол царя Понта. И для этого Фарнак I не пожалел ни золота, ни родного сына, кому, впрочем было все равно: женой больше, женой меньше – какая разница… Но для вождя иллирийцев разница была ощутимая: породниться с могущественным и богатым царем Понта считалось большой честью и сразу же выдвигало тщеславного повелителя племени в претенденты на пост главы племенного союза. На этот раз послом Фарнака I Понтийского был тавр-переводчик Тихон…

Военные действия между соседями шли с переменным успехом. Конечно, о примирении речи быть не могло, несмотря на то, что такие попытки со стороны иллирийцев предпринимались: уязвленная гордость траспиев требовала достойного отмщения. Более дальновидные вожди иллирийцев понимали, что такая война бессмысленна и, кроме убытков, ничего не даст. Уж больно грозным был противник – тут бы не потерять то, что иллирийцы имели. К тому же, стравив соседей, царь Понта и не помышлял, вопреки своим обещаниям, помочь войском – дело сделано, камень с горы столкнули, теперь его остановить трудно, и пожалуй, невоз-можно.

Вот поэтому вождь племени траспиев долго колебался, прежде чем выделил сильный отряд воинов в помощь Марсагету. Но последняя победа над иллирийцами, после которой по расчетам вождя траспиев те должны не скоро оправиться, рассеяла его опасения, и обрадованный благополучным исходом переговоров Абарис поспешил обратно. Военачальником отряда траспиев вождь племени назначил своего сына Спартока, двоюродного брата Абариса.

Спарток был полной противоположностью Абариса. Высокий, гибкий, с крепкими сухими мышцами, с жарким огнем в черных больших глазах, он был на удивление молчалив и даже угрюм. Несколько медлительный в повседневной жизни, Спарток мгновенно преображался, стоило только ему ощутить в руке привычную тяжесть клинка. Когда он мчался впереди своих воинов, и длинные темно-русые кудри волнами струились вокруг головы, юный сын вождя племени траспиев напоминал Абарису бога войны Вайу. Спарток был страшен и неудержим в бою, о чем свидетельствовали многочисленные, несмотря на молодость, шрамы на его теле.

Несколько раз двоюродные братья за время пребывания Абариса в гостях у траспиев встречались в тренировочных поединках на мечах, и сколот с превеликим трудом сдерживал яростный напор своего родственника; он, так же, как и Абарис, был двуруким – одинаково хорошо владел кривым мечом траспиев как левой, так и правой рукой.

В жилах Спартока текла кровь царской династии Спартокидов, правителей Боспорского государства: его дед, вождь траспиев Садал, отец Опии, был троюродным братом по отцовской линии царя Боспора Левкона II. И если Абарис, воспитанный несколько грубоватым, но честным и бесхитростным Меченым, достигшим высокого положения при вожде сколотов только благодаря личным качествам, не придавал особого значения знатности своего рода, то Спарток, благодаря наемным учителям-эллинам довольно сносно владевший несколькими языками и умевший даже писать (конечно, по-эллински), гордился своей родословной. И своей ученостью, что в те времена среди вождей траспиев было большой редкостью. И, естественно, отказ вождя иллирийцев выдать за него замуж дочь Спарток воспринял как тягчайшее оскорбление.

Считая себя опозоренным, он с неистовой энергией сумел в кратчайшие сроки собрать сильную воинскую дружину. К нему присоединились представители практически всех племен союза траспиев. Выступив в поход против иллирийцев, он выбил их войско из считавшихся неприступными горных крепостей и нанес сокрушительный удар основным вражеским силам, хотя они по численности значительно превосходили его отряд, а по вооружению ни в чем не уступали траспиям, применив испытанный в боях прием горцев: темной ночью воины отряда спустились на дно ущелья, обошли иллирийцев с тыла и перед утром, вырезав немногочисленные сторожевые посты врага, ворвались в сонный лагерь.

Спаслись немногие. И среди них, к глубокому сожалению Спартока, был отец несостоявшейся невесты. Отягощенные богатой добычей, гордые победой, траспии вернулись в родные края, а Спарток там же, среди трупов поверженных врагов, поклялся, что еще возвратится и настигнет вождя иллирийцев. Поэтому, несмотря на чувство приязни, которое Спарток испытывал к Абарису, и долга перед единокровными сколотами, он с большой неохотой возглавил отряд воинов, направленных в помощь Марсагету – поход против сармат отодвигал выполнение клятвы юного военачальника на неопределенный срок, и нетерпеливость, свойственная молодости, сквозила во всех действиях и жестах Спартока.

Хмурый и неразговорчивый больше обычного, он сутками не покидал седло, меняя заводных коней одного за другим, загоняя их до пены и хрипа. Так же, как и воины-траспии, он на ходу глотал, почти не пережевывая, мелко нарезанные кусочки вяленого мяса и ломтики зачерствевшей лепешки и, подкрепившись вином из походного бурдючка, притороченного к седлу, снова и снова нахлестывал скакуна нагайкой. Привалы были коротки – только для того, чтобы дать возможность отоспаться воинам и покормить коней – в основном по ночам. Спарток, казалось, был выкован из железа: ложился спать позже всех, а вставал с утренней зарей и, снедаемый горячечным возбуждением, поторапливал воинов. Но им, впрочем, подобные переходы и выносливость их военачальника не были в диковинку.

И никто тогда не догадывался, что в скором времени Спарток станет вождем племенного союза траспиев, что иллирийцы, напуганные его могуществом и воинским талантом, заключат мир со своими соседями ценой головы вождя, родственника царя Фарнака I Понтийского, и богатых даров, опустошивших сокровищницы вож-дей иллирийцев, что надменные римляне, неоднократно битые войсками Спартока, будут учиться воинскому искусству у этого варвара. Никто не знал, в том числе и Спарток, что у него будет сын Реметалк, тоже не менее талантливый полководец, чем он сам, и что его внук, названный в честь деда Спартоком, будет захвачен в плен когортами римского полководца.

Сертория и станет развлекать римских патрициев победами на арене гла-диаторских ристалищ. И уж, конечно, никто не мог предположить, что внук Спартока, названный в школе гладиаторов в Капуе Спартаком или Фракийцем, станет вождем восставших рабов; под его руководством они не раз будут громить легионы римлян, а он покроет свое имя неувядаемой славой, затмившей славу его знаменитого деда, чьи воинские приемы, еще в детстве досконально изученные Спартоком, не раз будут ставить в тупик весьма искушенных в военном деле римских полководцев и не раз выручат войско восставших рабов из трудных положений…

К Борисфену боевая дружина траспиев прискакала под вечер. О переправе нечего было и думать: разгулялся холодный осенний ветер, и ненастное небо обрушило на уставших воинов потоки дождевой воды. Чтобы не выдать раньше времени свое присутствие и опасаясь лазутчиков сармат – их сторожевые дозоры могли быть и на правом берегу – костров не разжигали. Укрывшись плащами, привыкшие к невзгодам походной жизни воины траспиев безмятежно уснули в глубоком яру под прикрытием обрывистого склона. И только Абарис так и не сомкнул глаз, терзаемый муками неизвестности и страха за жизнь своих родных. И Майосары…

С рассветом следующего дня траспии одолели полноводный Борисфен. И пока воины приводили в порядок оружие – точили мечи, сушили отсыревшие кожаные доспехи, меняли тетивы луков – Спарток и Абарис во главе небольшого отряда в полсотни человек отправились, не мешкая, на разведку.

ГЛАВА 24

Ручей задумчиво бормотал среди замшелых каменных глыб, разбросанных в беспорядке у подножья утеса, и изливался прозрачными трепещущими струйками в мрачный бездонный колодец. Огромные, в два-три обхвата, стволы высились вокруг ручья, сплетаясь кронами в единый шатер. Их толстые, узловатые корни причудливо змеились вдоль широкой, хорошо утоптанной тропы, поднимающейся от колодца, окруженного невысокой стенкой из тщательно подогнанных тесаных камней, к плоской вершине утеса, где среди деревьев виднелась потемневшая от времени изгородь из толстых окоренных кольев, вбитых стоймя в землю и заостренных вверху. Массивная калитка в изгороди, сколоченная из тесаных дубовых плах, была приоткрыта; вымощенная светло-серыми отполированными временем плитами площадка внутри изгороди обрывалась в глубокую пропасть.

Напротив калитки, в дальнем конце отгороженного пространства, расположились полукругом рубленые хижины с дверьми, раскрашенными черными и красными полосами.

В центре площадки возвышалась деревянная статуя, вырезанная из ствола мореного дуба: плоское, широкоскулое лицо с раскосыми глазами, упрямо сжатые губы, большая высокая грудь, едва намеченные резцом ваятеля ладони сложены на круглом выпуклом животе, нависавшем над жертвенником – глыбой темно-красного камня, с выдолбленным в ней сферическим углублением; темные провалы глазниц смотрели на восток, туда, где изгородь упиралась в пропасть. Гирлянды живых цветов, колосьев ячменя и пшеницы украшали статую; желтые и красные лепестки густо усеяли жертвенник и очерченную по краям красной глиной дорожку от одной из хижин.

Это была главная святыня тавров – статуя Девы, или Ксоан. А вокруг святилища богини шумела вековыми деревьями знаменитая Священная Роща, то место, где раз в два года собирались вожди тавров, чтобы принести искупительные и посвятительные жертвы и выбрать с одобрения Девы главу союза племен, басилевса, на следующий двухгодичный срок.

Близился рассвет. Дно долины еще скрывал густой туман, а верхушки деревьев Священной Рощи уже окрасились в мягкие желто-оранжевые тона. Тихон медленно поднимался по тропинке к святилищу. Пестрый ковер листопада предостерегающе шуршал под ногами, навевая невеселые мысли и воспоминания…

– Кто такие и по какому делу? – начальник скифской стражи у ворот Хабей, коренастый дюжий детина, подозрительно осматривал довольно внушительный отряд воинов-тавров; среди них был и Тихон под видом купца.

– Торговый караван басилевса тавров Окита, – льстиво изогнувшись, ответил ему глава купцов.

– Поздно уже… – скиф прошелся вдоль повозок каравана, бесцеремонно ощупывая тюки с поклажей. – Можете расположиться у стен. Только не ближе полета стрелы!

– Послушай и рассуди… – глава купцов принялся что-то нашептывать хмурому скифу.

– Нет. Таков приказ. Завтра… – упрямился тот.

– Погоди! – вцепился, словно клещ, в рукав его кафтана таврский купец. – Заплатим пошлину въездную и за товары, а кроме этого… – и снова склонился к уху начальника стражи.

– Не могу… – но по всему было видно, что скиф колебался.

Тогда купец незаметно мигнул слугам, и тут же объемистый бурдючок с вином очутился в его руках. Клак-клак-клак… – пенистое вино хлынуло в чашу, и скиф, крякнув, одним махом опорожнил ее. Его товарищи, до этого стоявшие настороже чуть поодаль, подошли поближе, с вожделением принюхиваясь к пряной кислинке дорогого заморского вина. И чаша тут же хлопотливо засновала из рук в руки.

Вскоре бурдюк опустел. Теперь подобревший начальник стражи не вспоминал, чем ему грозит нарушение приказа: вытребовав у купцов еще один бурдюк (правда, с вином похуже) и ощущая приятную тяжесть серебра в кожаном мешочке, где звенело несколько драхм, приходящихся и на его долю, он приказал открыть ворота.

В ту ночь Тихон так и не смог уснуть. Он бесцельно блуждал по улицам Хабей, в нетерпении ожидая рассвета. И когда на его пути вырастали стены акрополя, он невольно ускорял шаг. Стоя на краю наполненного водой рва, окружавшего акрополь, Тихон в который раз пытался представить себе облик матери – он знал благодаря лазутчикам Окита, что она стала женой знатного скифа, и его дом находился за каменными зубчатыми стенами городской крепости…

День прошел в обычных для купеческого каравана хлопотах – раскинув на центральной площади Хабей шатры, таврские купцы устроили торжище; скрепя серд-це пришлось и Тихону помозолить глаза скифским торговым надсмотрщикам, чтобы не вызвать подозрений: раз уж назвался купцом – предлагай товар, да чтобы не продешевить…

Соль, привезенная таврами, шла нарасхват. Соленая рыба, орехи и вино – чуть похуже, но все же к вечеру кошельки купцов заметно потяжелели. У скифов покупать было практически нечего, за исключением выделанной кожи да ювелирных украшений местных ремесленников, а они, конечно же, не шли ни в какое сравнение с подобными изделиями эллинов и у тавров не пользовались спросом; хлеб и оружие продавали только с позволения царя Скилура, но тот своим вниманием тавров особо не баловал. Впрочем, таврские купцы и не настаивали на этом, так как указания басилевса Окита были недвусмысленны: любой ценой, любыми средствами помочь Тихону в его делах.

Вечером, перед ужином, пользуясь благосклонностью уже известного нам начальника скифской стражи, с радостью предложившего свои услуги за приличную мзду, Тихон наконец попал в акрополь.

В дом знатного скифа его не пустили: два стража, дюжие неразговорчивые молодцы, не вдаваясь в длительные расспросы, указали ему на скамью у стены дворика, увитой чахлым плющом; один из них надолго скрылся внутри дома, а второй, демонстративно подбоченясь и поигрывая рукояткой акинака, закрыл широкими плечами калитку и, пренебрежительно ухмыляясь, не сводил глаз с.

Тихона до тех пор, пока его товарищ не возвратился.

За ним неторопливо и важно шла дородная женщина. Чересчур густой румянец на ее лице говорил о том, что она уже успела отужинать и запить еду отнюдь не кислым кобыльим молоком.

Тихон встал и поклонился ей, тая в сердце неожиданно проснувшееся чувство страха.

– Что тебе нужно, чужестранец?

Певучий голос женщины был не похож на грубоватый гортанный язык сколотов – похоже, что по происхождению она была эллинка, видимо, домоправительница, мода на которых стала обычным явлением среди знати, приближенной к царю Скилуру.

– Я приветствую тебя, глубокоуважаемая, – на эллинском языке ответил ей Тихон, снова склонившись в поясном поклоне. – И желаю тебе и твоему дому благосклонности богов.

При первых же словах тавра женщина встрепенулась; напыщенность и важность на ее лице сменило чувство, глубоко упрятанное в душе полурабыни, – чувство радости и счастья от мимолетного соприкосновения с тем далеким и незабываемым, что не удалось вытравить из ее сознания рабской зависимостью от скифского влады-чества и что проснулось теперь при звуках родной речи.

– Кто ты? Откуда? Что тебе нужно? – порывисто шагнула к нему женщина, от неожиданности заговорившая на наречии миксэллинов^[90].

– Я таврский купец, – поднял на нее глаза Тихон, заметив, как его слова покоробили женщину – она, видимо, ждала несколько иного ответа – он поспешил добавить, покривив душой:

– Я эллин на службе у басилевса Окита… Мне нужно видеть твою госпожу…

Женщина отшатнулась от него, опустила голову. Тихон почувствовал, как мелкий озноб пробежал по телу, иссушив губы; он ждал ответа, не смея шевельнуться.

– Госпожа… – женщина говорила с трудом уже на чистом эллинском языке. – Госпожа ушла в царство Аида^[91]…

Тихон почувствовал, что теряет сознание; пошатнувшись, он оперся о стену дворика. Перед глазами замелькали огненные кольца, перехватило дыхание.

– Когда?.. – язык стал чужим, непослушным…

Возле усыпальницы, где покоилось тело матери, Тихон просидел ночь и следующий день – мрачный, отрешенный, безмолвный: он опоздал всего лишь на полмесяца…

Встревоженные его состоянием купцы поторопились свернуть торжище, так и не распродав свои товары. Они почти силком увезли Тихона, безвольного и опустошенного, подальше от Хабей, памятуя наказ Окита: за жизнь приближенного царя Фарнака они отвечали головой.

С той поры прошло чуть больше месяца. Сочувствуя горю Тихона, басилевс Окит не препятствовал его желанию уединиться в Священной Роще. Жрецы Девы, безмолвные и суровые, как сам Ксоан, были вполне подходящей компанией безутешному переводчику-тавру: на глаза ему попадались редко, стараясь не тревожить грустного одиночества гостя, а еда и питье появлялись в его хижине словно по мановению волшебной палочки, невесть откуда и кем принесенные, чему при других обстоятельствах Тихон немало бы подивился.

Но сегодня его затворничеству пришел конец. Два дня назад прибыл гонец басилевса Окита с важным известием: в святилище Девы состоится тайный совет вождей тавров, – к ним пожаловало посольство сатархов во главе с одним из двух басилевсов, правящих племенным союзом. Это говорило о том, что назревают события немаловажные. Похоже, рассудил Тихон, жрец храма Аполлона Дельфиния в Ольвии Герогейтон наконец добился цели, преследуемой в своих замыслах царем Фарнаком I Понтийским. Племена сатархов, малочисленные, но хорошо организованные, были рассыпаны по побережью Таврики, к северу от поселения тавров. В отличие от тавров, занимавшихся добычей соли, земледелием, рыбным промыслом и выпасом домашних животных, в основном коз и овец, сатархи с незапамятных времен промышляли морским разбоем; и не безуспешно – одно упоминание их имени наводило трепет на купцов Понта и Боспора. Но с тех пор, как наварх царя Скилура Посидей основательно потрепал флот сатархов возле острова, где находилось почитаемое ольвиополитами святилище Ахилла Понтарха, владыки Понта Евксинского, дела их пришли в упадок.

С племенами тавров у сатархов отношения были довольно сложны и запутанны. Общность религии и кровное родство, корнями уходившее в глубь веков, когда до прихода скифов в Таврику сатархи и тавры были в едином племенном союзе, в какой-то мере накладывали отпечаток на все их дела и поступки. Правда, сатархи свысока посматривали на своих ближайших соседей, тавров, и даже презирали за их позорящее истинных воинов занятие земледелием. Они нередко нарушали устные договорные обязательства о мирном сосуществовании: совершали набеги на прибрежные поселения тавров (даже пытались однажды взять штурмом Плакию), топили их корабли, грабили и угоняли своих единокровных собратьев на невольничьи рынки.

Разрозненные, раздираемые внутренними противоречиями племена тавров до поры до времени не могли оказать существенного отпора сатархам, пока басилевс Окит не объединил синхов, напеев и арихов и не создал свой флот. Несколько крупных стычек на море и два-три внезапных, хорошо подготовленных нападения на поселения сатархов отрезвили их заносчивых вождей, сразу же смекнувших, что теперь с таврами лучше жить в мире. Сатархи мирный договор заключать не стали – все из-за того же пренебрежительного отношения к утратившим воинский дух и свободолюбие таврам, многие из которых находились в зависимости от апойкии эллинов и обрабатывали за плату земельные наделы колонистов. Но часто обменивались посольствами, принимали участие в торжественных жертвоприношениях в Священной Роще и приглашали тавров участвовать в похоронных тризнах на родовом кладбище сатархов – оно находилось в горах Таврики (усопшим сатархи воздвигали небольшие курганы неподалеку от поселений, совершали обряды, но набальзамированные тела хоронили в каменных ящиках среди угрюмых скал горной долины).

Тихон долго стоял у края пропасти, вглядываясь в панораму гор, и сосредоточенно думал. Предстоящий совет представлял событие немаловажное, выгоду из него нужно было получить наибольшую; но как потушить в груди пожар ненависти, испытываемый переводчиком-тавром к людям, убившим отца и лишившим его свободы?

Басилевс Окит приветствовал Тихона по-братски – обнял и, прижавшись лицом к его щеке, нараспев проговорил коротенькое приветствие-молитву – с ней тавры обычно встречали самых дорогих и близких людей.

– Как себя чувствуешь? – сочувственно спросил он осунувшегося Тихона.

– Готов быть полезен тебе, – уклончиво ответил переводчик, подчеркнув этим, что теперь личное должно отодвинуться на задний план.

– Спасибо, – мягко улыбнулся Окит и вручил Тихону свернутый кольцом неширокий длинный ремень. – Это тебе. Гонец от Герогейтона, к сожалению, чересчур торопился и погиб, сорвавшись в пропасть.

«Несчастный случай, или?..» – мелькнуло в голове Тихона, но он тут же отбросил эту мысль – ни к чему Окиту добывать тайны таким способом, тем более басилевс наверняка знал, что надпись на ремне, выполненная водостойкой краской, шифрованная.

Уединившись в хижине, Тихон вынул из походной сумы короткую толстую палку, тщательно оструганную и отполированную, так называемую скиталу (точно такая же была и у Герогейтона), плотно намотал на нее ремень и принялся разбирать послание жреца. Буквы, написанные поперек витков, складывались в слова, и Тихон, тщательно вникая в смысл коротких рубленых фраз, вскоре понял, какие соображения руководили главным жрецом храма Аполлона Дельфиния, когда тот в такой спешке снаряжал к нему гонца.

Флот сатархов в очередной раз попал в западню, устроенную все тем же неугомонным и талантливым флотоводцем царя скифов Посидеем, и в очередной раз около двух десятков пиратских бирем ушло на дно Понта Евксинского. Переговоры, проведенные Герогейтоном, увенчались было успехом, но победа скифов подействовала на вождей пиратов отрезвляюще. И все усилия жреца пошли насмарку. Единственное, что удалось ему выбить из заупрямившихся басилевсов-сатархов, – это согласие на участие в переговорах с вождями тавров. И только в случае, если тавры пошлют часть своего флота на помощь сатархам и примут участие в блокаде Ольвийской гавани и морских караванных путей, можно было надеяться на успех затеянной царем Понта военно-политической интриги.

Значит, думал Тихон, он поторопился с выводами, – миссия Герогейтона закончилась провалом.

И теперь жрец, уже вложивший немалые суммы под залог будущих барышей от торговли зерном и милостей Фарнака I Понтийского, пытался спасти положение, чтобы и вовсе не остаться внакладе. И последней его надеждой был Тихон с его незаурядными дипломатическими способностями. Сам же Герогейтон направился в Херсонес. Причины этого в своем коротком послании он не пояснял, но Тихону объяснений и не требовалось – видимо, Герогейтон решил просить помощи у херсонеситов под предлогом оказания содействия святому делу борьбы против варваров, а на самом деле, чтобы пополнить изрядно опустевшую казну храма Аполлона Дельфиния. Но это было сейчас не столь важно для Тихона. Главное – переговоры вождей сатархов и тавров. И их конечный результат…

Посольство сатархов было многочисленно: воины охраны басилевса, слуги и с десяток приближенных, знать сатархов. Рослые, крепкие сатархи, разодетые в богатые одежды, с гордым и надменным видом посматривали на вождей тавров. Те, словно сговорившись, были одеты просто, непритязательно, и только оружие сверкало золотом и драгоценными камнями отделки.

Басилевс сатархов, тощий и седобородый старик, видимо, изрядно устал в дороге – преклонные годы давали о себе знать, – но свою старческую немощь он успешно скрывал под маской спокойной сосредоточенности и некоторой медлительности.

После непродолжительной трапезы, во время которой вместо обычного вина подавали холодную ключевую воду, вожди тавров и басилевс с приближенными уединились в просторной хижине главного жреца Девы, служившей одновременно и местом тайных совещаний. Воины и слуги удалились за пределы святилища, к подножию утеса, где для них был приготовлен сытный обед и боспорское вино, а немногочисленные жрецы остались охранять вход. Кроме знати, на совет были допущены Тихон и главный жрец таврской святыни, костлявый морщинистый старец с пронзительным взглядом.

– Мы рады приветствовать наших братьев… – басилевс Окит говорил, всем своим видом давая понять надменным сатархам, что ему лестно принимать их в своих владениях и что он готов пойти навстречу любой их просьбе.

Тихон в душе грустно улыбнулся: уж кто-кто, а Окит на поводу у сатархов не пойдет, если не усмотрит в их предложениях выгоду для себя – цветистые выражения басилевса были больше дипломатического свойства, чтобы усыпить бдительность сатархов и заставить их раскрыть свои истинные замыслы. Но при их подозрительности и недоверчивости это было непросто. Намерений сатархов Окит не знал, а Тихон решил пока не посвящать его в сложные перипетии политической интриги царя Фарнака, чтобы не спугнуть проницательного повелителя тавров и не дать ему времени для размышлений. Согласие на участие таврского флота в военных действиях против скифов нужно было выбить из Окита во что бы то ни стало.

– …Когда племена сколотов пришли в наши края, отобрали наши земли и изгнали нас в бесплодные горы, – басилевс сатархов говорил медленно, тщательно обдумывая каждое слово, – наше бессилие мы оправдывали своей малочисленностью. И только в этом искали причину позорного поражения, так как в трусости нас никто упрекнуть не мог. Чтобы отгородиться от нашествия сколотов, наши предки выкопали глубокий ров на перешейке Таврики, от Меотиды до Ахшайны^[92] – и посчитали, что этого вполне достаточно…

Чувствовалось, что басилевс сатархов начал волноваться; уязвленная гордость сродни мести: она неистребима и всегда тревожит и болит, словно незажившая рана.

– Но сколоты доказали, что этого мало. Единство! – вот то оружие и та сила, способные противостоять завоевателям. А единства как раз и не было. Вспомните, как взбунтовались рабы, копавшие ров. Пока мы с трудом собирали войско, чтобы расправиться с непокорными, пока вожди наших племен прикидывали, стоит ли ввязываться в эту позорную войну, рабы сговорились со сколотами, и те не упустили случая. Не было на тот час среди нас единодушия, и с той поры сколоты владеют Таврикой, оскверняют наши святыни. Долго ли так будет продолжаться?!

Окит уже, видимо, понял, к чему клонит басилевс сатархов, и слегка нахмурился: ему вовсе не хотелось затевать драку со скифами, благосклонно относившимся к таврам. Тем более, что военная мощь царя Скилура не вызывала сомнений. Потерять значительно легче, чем приобрести, – эту мысль осторожный и хитроумный Окит впитал с молоком матери и всегда руководствовался ею во всех своих делах и начинаниях.

Тихон, внимательно за ним наблюдавший, понял, что ему предстоит многотрудный поединок, чтобы все-таки склонить басилевса тавров присоединиться к предложениям, высказанным в заключение своей речи сатархом. Чувство брезгливой ненависти к сатархам, которое он все время давил в себе с большим трудом, уступило место озабоченности за исход переговоров. Тихон мысленно наметил главные пункты предстоящего выступления – любой промах мог свести на нет все его усилия.

Помрачнели и другие вожди тавров; похоже, вспомнили обиды, нанесенные им сатархами. И вот теперь они ищут у них же поддержки. Конечно, таврам не раз нашептывали подобные предложения и эллины-колонисты – им соседство сколотов не сулило ничего хорошего, и они хотели противопоставить варварам Скилура хоть какую-нибудь силу. Но эллины, кроме посулов, подкрепляли свои доводы звонкой монетой, а что возь-мешь с прижимистых сатархов?

Все эти соображения Тихон разгадал без затруднений. «Придется Герогейтону снова раскошелиться, – подумал он, на миг представив кислую мину старца, когда тому придет такая весть. – Будем уповать на то, что херсонеситы не откажут в помощи хотя бы деньгами. На большее трудно рассчитывать, потому что они сами ждут выполнения обещаний царя Понта. Обещаний, за какие я бы медной лепты^[93] не дал…»

Мнения вождей тавров разделились: большинство высказывалось против союза, и только вожди горных тавров-архихов, кому с превеликим трудом удавалось сдерживать воинственные порывы соплеменников, жаждущих пограбить богатые поселения сколотов в предгорьях Таврики, и кому особо бояться сколотов в случае неудачи не приходилось из-за труднодоступности их горных жилищ, с азартом поддержали предложение басилевса сатархов. Сатархи в ответ приводили свои соображения. Разгорелся спор, в вскоре все запутались в доводах, и дело вот-вот должно было дойти до взаимных упреков и воспоминаний о старых распрях и обидах.

Только три человека хранили молчание: басилевс Окит – он, похоже, думал, склонив голову, о чем-то другом, закаменев лицом; главный жрец Девы – тот сидел, прислонившись к столбу, поддерживающему крышу хижины, и, полуприкрыв глаза, казалось, спал; и Тихон – он расположился рядом с жрецом, но чуть позади вождей и жадно ловил тот момент, когда его речь должна была произвести наибольший эффект. Что его опередит Окит, посол царя Фарнака не боялся, так как знал: басилевс тавров напряженно ждет именно его выступления, чтобы принять окончательное решение.

И момент такой наступил, когда зашла речь о торговле хлебом – это было наиболее уязвимое место в твердой решимости басилевса тавров отвергнуть предложение сатархов. Что Окит думает именно так, Тихон почти не сомневался: опытный дипломат за короткий срок знакомства с басилевсом достаточно хорошо сориентировался в его замыслах и чаяниях.

– Позволь слово молвить и мне, басилевс, – склонил перед Окитом голову Тихон, метнув быстрый, незаметный для окружающих взгляд в сторону басилевса сатархов – тот с недоумением уставился на него, видимо, посчитав каким-нибудь знатным прислужником Окита. Всех вождей тавров сатарх знал в лицо, а на совете право слова имели только они и посольская знать.

Окит кивнул в знак согласия и, прежде чем Тихон начал говорить, объяснил собравшимся, кто он. Имя посла произвело достаточно сильное впечатление – в хижине воцарилась мертвая тишина. Присутствие на совете известного всем понаслышке дипломата царя Фарнака I Понтийского было явлением из ряда вон выходящим и значительным.

Тихон коротко, не вдаваясь в подробности, обрисовал в выгодном для себя свете обстановку в эллинских апойкиах и меры, предпринятые царем Понта для ослабления могущества скифского государства. Большинство вождей тавров не имело об этих мерах ни малейшего представления.

Заставив их таким образом призадуматься – а не поторопились ли они, отказывая сатархам, и не останутся ли обделенными, если все выйдет, как задумал царь Фарнак, – Тихон принялся обрабатывать басилевса Окита: того такими посулами пронять было невозможно.

– …Но мне бы хотелось обратить внимание на пока еще не известные вам события, имевшие место на недавнем совещании вождей сколотов, – Тихон краем глаза заметил, как Окит насторожился, об этом он еще не знал. – Царь Скилур потребовал, чтобы в ближайшее время вожди предоставили в его распоряжение отряды лучших воинов. Спрашивается – для чего?

Положение государства сколотов достаточно прочно и устойчиво. Ольвию сколоты уже прибрали к рукам, Боспор и другие апойкии эллинов обложены данью, торговля хлебом практически сосредоточена в руках царя Скилура. И пока никто на это не посягает. Можно, конечно, предположить, что сколоты всерьез намерены схватиться с сарматами – их военные дружины уже подошли к Борисфену, захватив самые плодородные области Скифии…

Тихон немного помедлил, собираясь с мыслями; басилевс Окит не сводил с него глаз, пытаясь разгадать, что кроется за всем тем, что преподнес совету вождей дипломат царя Понта.

– Из достоверных источников мне стало известно другое: царь Скилур готовит поход… – Тихон возвысил голос, – против эллинов! А это значит, что в скором времени Херсонес постигнет участь Ольвии, это значит, что Калос Лимен^[94] и Керкенитида будут под владычеством сколотов, и племена тавров станут обрабатывать земельные наделы не для эллинов, которые за это платят, не скупясь, а для сколотов, которые (не мне вам это объяснять) оберут их до нитки! И ныне свободные тавры, попросту говоря, станут рабами сколотов.

Вожди тавров зашевелились, заволновались; негромкий шепот пробежал по хижине и затих.

Тихон продолжил свою речь:

– И тогда вашим вольностям придет конец! Так же, как и доходам с продажи хлеба.

Практически все побережье Таврии будет в руках сколотов, а значит и все удобные гавани тоже. И в этих гаванях будет стоять флот наварха Посидея; он не пропустит мимо ни одно судно, а тем более – караваны с зерном. Теперь судите сами: должны ли тавры противостоять замыслам царя Скилура? Я думаю – да. Открытая война на суше вам невыгодна, и, откровенно говоря, успеха она не принесет – войско Скилура достаточно сильно и многочисленно. Но на море, если вы объединитесь, флоту сколотов придется туго. А это значит, что царю Скилуру поневоле придется считаться с вами и немного поумерить свой пыл в отношении апойкий эллинов…

Басилевс Окит смотрел на Тихона с укоризной; тавр-переводчик взглядом попросил у него прощения за свою скрытность, на что басилевс только вздохнул, попеняв себе: о замыслах царя Скилура он так и не удосужился расспросить Тихона, потому что его больше интересовали политические интриги и маневры царя Фарнака. Впрочем, он даже не предполагал, что Тихону известно все это…

Решение совета было однозначным: объединиться с сатархами для совместных действий против флота царя Скилура. Правда, дальновидный хитрец Окит все-таки перестраховался на всякий случай: часть судов, которые примут непосредственное участие в сражениях против флота сколотов, он решил передать сатархам без команд. Те возражать не стали – людей, знающих морское дело, у них хватало. А остальные корабли, предназначенные для блокады караванных путей, будут замаскированы под суда сатархов. Этот ход тоже не вызвал особых возражений у басилевса сатархов – его Окит сумел убедить в том, что до поры до времени сколоты должны оставаться в неведении о военном союзе сатархов и тавров.

Уже вечерело, когда вожди покинули хижину. Возле статуи Девы, охватив ее полукольцом, расположились жрецы в черных одеяниях. Здесь же, у красного жертвенного камня, стояли на коленях трое мужчин, судя по одежде – сколоты. Их исхудалые, лишенные всяких человеческих эмоций лица были безучастны, одежда изорвана, руки связаны за спиной. Готовилось торжественное жертвоприношение по случаю заключения военного договора между сатархами и таврами.

Едва оба басилевса ступили на дорожку, очерченную красной глиной, как главный жрец, ушедший из хижины несколько раньше, поднял руки вверх и запел резким скрипучим голосом молитву, обращаясь к статуе Девы. Остальные жрецы принялись вторить ему, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Мелодия росла, ширилась, слова ее хаотически переплетались, сталкивались; из этого хаоса изредка вырывался высокий сильный звук, вонзаясь, словно клинок, в небесную синь, чтобы тут же сломаться со скрежетом и стонами.

Безмолвные вожди и посольство сатархов, склонив головы, жадно ловили слова молитвы, беззвучно шевеля губами, потворяли ее про себя. Только Тихона, теперь почувствовавшего, как огромная усталость, вызванная нервным перенапряжением последнего месяца, придавила ему плечи и выпила до дна все желания и чувства, мелодия молитвы не тронула – он стоял бездумный, отрешенный и безучастный ко всему окружающему…

На несчастных сколотов – жрецы поволокли их к краю пропасти, где и прикончили ударами дубинок по голове – он старался не смотреть. Тихон не выносил человеческих страданий и крови и всегда старался избегать подобных зрелищ. Даже при дворе Фарнака I Понтийского, никогда не отказывающего себе в удовольствии поприсутствовать вместе с приближенными на казнях своих врагов и нередко заставляющего придворную знать приводить приговор в исполнение, тем самым привязывая ее к себе кровью значительно крепче, чем клятвами верности. Опасаясь потом мести со стороны родственников казненных, те, из боязни за свою жизнь, служили Фарнаку верой и правдой.

После того, как жрецы окропили кровью жертв камень у ног Девы, вымазали кровью ее губы, водрузили головы сколотов на шесты над дымоходами хижин и сбросили их обезглавленные тела в пропасть, началось пиршество, продолжавшееся при свете костров и факелов далеко за полночь.

Тихон вскоре оставил пирующих, чтобы составить ответ Герогейтону – гонец, гибкий невысокий тавр из племени арихов, предоставленный в его распоряжение басилевсом Окитом, уже был готов отправиться в путь.

ГЛАВА 25

Херсонесит Дионисий был прямой противоположностью чопорному Герогейтону, по прибытии в Херсонес воспользовавшемуся его гостеприимством. Невысокого роста, толстый и на удивление подвижный, он обрадовался главному жрецу храма Аполлона Дельфиния безмерно. Причина этого вскоре стала ясна. Когда после бани, распаренные и обессилевшие из-за непомерного рвения раба- массажиста, они расположились на мраморных скамьях, чтобы отведать вина из запасов Дионисия, херсонесит не стал скрывать свои замыслы, которые он предполагал осуществить с помощью Герогейтона.

– Мне нужен твой совет… – потягивая вино, начал Дионисий, испытующе глядя на.

Герогейтона маленькими круглыми глазками. Тот тяжело вздохнул про себя: опять, похоже, зайдет речь о деньгах: заботы Дионисия ему были известны еще с позапрошлого года, когда херсонесит впервые посетил Ольвию.

– Советы легче давать, чем взаймы… – Герогейтон решил быть откровенным сразу, так как казна храма Аполлона Дельфиния в данный момент не располагала достаточными суммами, чтобы удовлетворить непомерный аппетит Дионисия.

В свое время Дионисий получил из казны храма несколько талантов серебра под залог своих клеров^[95] в хоре Херсонеса. Долг он возвратил вовремя с большими процентами, что, конечно же, было выгодно казне. Но теперь, когда царь Скилур явно готовил свои войска к походу на апойкии эллинов, и трудно было сказать, устоят ли они против натиска варваров (на фаланги царя Фарнака надежд было мало, как уяснил Герогейтон из разговора с Тихоном), залог может испариться значительно раньше, чем Дионисий уладит свои финансовые вопросы. И тогда попробуй предъявить счет скифам, они ограбят Дионисия до нитки, так же, как и весь Херсонес…

Поэтому Герогейтон, прибывший в Херсонес, как и предполагал Тихон, чтобы поправить денежные дела храма Аполлона Дельфиния, а вовсе не для того, чтобы выручить в очередной раз.

Дионисия, оказался в довольно затруднительном положении. Он очень рассчитывал на помощь Дионисия – тот был председателем коллегии, заведующей монетным делом Херсонеса, и являлся одним из самых уважаемых и влиятельных граждан города. Отказать ему в займе значило похоронить надежды на благополучный исход своей миссии.

И поэтому Герогейтон, как только Дионисий принялся излагать свои беды и довольно прозрачно намекать на казну храма Аполлона Дельфиния, начал лихорадочно соображать, что ответить напористому херсонеситу.

– …Прямо беда, – сокрушался Дионисий. – Половина рыбозасолочных ванн пустует, а что делать? Не иначе, как сам Посейдон гневается на Херсонес, угнал рыбные косяки от берегов. В сетях одна мелюзга бродит – кто ее купит? Рабам на прикормку разве что… Тут самый спрос на осетра, купцы из Понта с руками оторвут, но нет его; от силы двух-трех снимут за день с крючков, а до зимы, когда осетр поближе к бухте подходит и можно бить его острогой, еще, ой, как далеко…

Дионисий, смешно хлопая выгоревшими на солнце ресницами, скорчил жалобную гримасу. Казалось, он вот-вот расплачется, и Герогейтон поторопился глазами указать рабу-виночерпию на пустой кубок в руках херсонесита. Раб, мускулистый кривоногий меот, схватил киаф^[96], молниеносно зачерпнул из кратера ровно столько, сколько нужно и так же молниеносно плеснул в кубок, не пролив ни капли на белоснежный хитон господина, чему немало подивился про себя Герогейтон:

«Ловкий малый. Жаль, что калека, а то непременно купил бы…» – левая рука раба, исполосованная шрамами, была скрючена; впрочем, он орудовал ею не менее сноровисто, чем правой.

Дионисий, отхлебнув глоток-другой, успокоился, заулыбался просительно:

– Выручи, как в прошлый раз…

Герогейтон, чтобы выиграть время, подождал, пока виночерпий наполнит и его кубок, затем, не глядя на Дионисия, начал издалека:

– Смутные времена нынче… – вздохнул, пожевал губами. – Плохие вести плодятся, как грибы после дождя. Варвары с силами собираются, того и гляди, не сегодня-завтра окажутся у стен Херсонеса. Сатархи торговые караваны потрошат, эллинские купцы Таврики сторониться начали – кому хочется безвременно измерить глубину морской пучины и убытки нести? Казна храма оскудела, стыдно признаться… – кручинился Герогейтон. – Торговлю хлебом прибрал к рукам царь Скилур, земельные наделы храма обрабатывать некому, ремесла приходят в упадок. Одна надежда на пожертвования. А это – капля в море. Жрецы перебиваются с хлеба на воду, в мирские забавы суетные ударились – глядишь, в какой харчевне за компанию чашу вина поднесут из уважения к сану да миску похлебки впридачу… Смутные, ох, смутные времена…

Дионисий поскучнел, нахмурился, сообразив, что разжиться у Герогейтона даже небольшой суммой для поправки дел не удастся. Кипучая энергия и завидная предприимчивость не раз ставили Дионисия, как ни странно, в весьма затруднительные положения. Обязанности председателя коллегии по чеканке монет много времени не отнимали, и Дионисий, как, впрочем, почти все уважаемые граждане Херсонеса, старался умножить свои богатства не только за счет земельных наделов, обрабатываемых рабами, но и немного приторговывая. Однако если остальные не пытались соперничать с купеческим сословием, а только пристраивали свои товары в очередной торговый караван какого-нибудь купца, за что тот получал немалые проценты с выручки, то Дионисий действовал на свой страх и риск.

Конечно, в случае удачи прибыль была неизмеримо больше, чем если бы он перепоручил продать свой товар купцам. Но удача посещала Дионисия редко. В свое время он замыслил создать собственную большую винодельню. Замахнулся широко в расчете на то, что цены на вино довольно высоки, и держатся на одном уровне, да и рынок сбыта под боком – тавры, скифы и меоты. Виноградная лоза в те годы давала ягоды в избытке, и их не успевали перерабатывать. На затраты Дионисий не поскупился – около десятка огромных давилен построил, прикупил для бродильни пифосы и амфоры в большом количестве, приобрел четыре дорогих рычажных пресса для окончательной давки отжатого ногами в давильнях жмыха… А виноградная лоза возьми, да и вымерзни – две зимы подряд в хоре Херсонеса бушевали холодные ветры, и ледяная крупа секла голую мерзлую землю немилосердно. Пришлось Дионисию продать винодельню за бесценок.

Потом он ударился в торговлю зерном. Но и тут к нему фортуна явно не благоволила: сначала сатархи нанесли урон, захватив караван с хлебом, а затем неведомые злоумышленники подожгли его хлебные склады на пристани.

Горевал Дионисий недолго и вскоре после пожара снарядил в Пантикапей несколько судов, груженных медом, пенькой и воском, закупленных оптом у таврских купцов. Выручка от этих торговых операций и позволила ему расплатиться с Герогейтоном, а также несколько пополнить звонкой монетой пустующие гидрии^[97] – в них он хранил свои сбережения и прятал в погребе, вырубленном в скале во дворе дома. И все же пришлось ему понести убытки и на этом поприще, так как боспорским купцам удалось сговориться с пиратами-ахайами и наладить торговлю с Фасисом^[98], откуда они начали возить лес, смолу, воск, мед и пеньку. Это сразу же сказалось на ценах.

Теперь Дионисий занялся рыбным промыслом. Дело верное, рассудил он после недолгих раздумий – соленая рыба пользовалась повышенным спросом. Но и тут жизнь внесла некоторые изменения – опять Дионисий залез в долги и терпел убытки.

– Помочь тебе можно… – Герогейтон задумчиво глядел на сникшего Дионисия. – Можно…

Дионисий оживился.

– О многомудрый! – воскликнул он, прижимая руки в груди. – Моя благодарность к тебе не знает границ!

– Но для этого мне нужна твоя поддержка, – жрец кивком поблагодарил херсонесита за бурное изъявление чувств к своей особе. – Очень нужна, Дионисий.

– В чем?

– Казна храма Аполлона Дельфиния пуста, я тебе уже говорил. Мы поистратились на благородное дело… – Герогейтон чуть помедлил, затем, понизив голос почти до шепота, доверительно продолжил: – Я открою тебе большую тайну, не предназначенную для чужих ушей…

– Конечно, конечно… Поди прочь! – Дионисий выпроводил виночерпия и пододвинулся поближе к жрецу.

– Слушай… – и Герогейтон принялся рассказывать о замыслах царя Понта.

Когда он закончил свой рассказ, Дионисий надолго задумался. Герогейтон терпеливо ждал.

Наконец лицо херсонесита прояснилось и он сказал:

– Нужно обратиться к эсимнатам^[99]. Но сначала я переговорю с Гераклием и еще кое с кем…

Гераклия жрец знал достаточно хорошо – он был одним из послов Херсонеса к царю Фарнаку; хитрый и беспринципный, он был готов за деньги уступить бороду отца. Все дело заключалось только в сумме, какую за это предложат, и Герогейтон, скрепя сердце, мысленно прикинул, во что обойдется ему содействие этого прощелыги.

– В случае удачи, если Херсонес окажет нам помощь, ты получишь нужную сумму, –

Герогейтон растянул тонкие губы в улыбке. – Долг возвратишь без обычных процентов. Услуга за услугу…

– О-о… – в ответ только простонал безмерно счастливый Дионисий, в мыслях воздав хвалу всем богам олимпийским – в удачном исходе переговоров он не сомневался, потому что казна Херсонеса, чеканившего свои деньги, позволяла надеяться на это.

Дело было за малым: уговорами, посулами, а где и богатыми дарами (Герогейтон и этот поворот предусмотрел, захватив немалую сумму) подготовить эсимнатов к предстоящему совету, где они должны быть единодушны в своем решении помочь Ольвии…

Дионисий познакомил Герогейтона с женой, на удивление худенькой и кроткой, а затем они прошли в одну из комнат, где кудрявый, загорелый до черноты мальчуган, расположившись на широкой скамье, с увлече- нием водил пальцем по строкам пергаментного свитка.

– Сын, – с гордостью потрепал Дионисий мальчугана за кудри. – Эолик…

– Что это? – поинтересовался Герогейтон, указывая на свиток.

– Перипл^[100] Скилака, о мудрый, – важно поклонился ему Эолик.

– Тебе нравятся морские путешествия?

– Очень. Когда вырасту, буду флотоводцем, – уверенно ответил мальчик, без тени робости или смущения глядя на жреца.

– Пусть боги тебе покровительствуют, – благословил его Герогейтон с неожиданной для себя теплотой – в больших серых глазах Эолика светился не по-детски пытливый ум и неодолимая уверенность.

В тот же день Дионисий пригласил Герогейтона посетить театр, и жрец охотно согласился, несмотря на свой высокий сан. Лицедейство было ему далеко не безразлично: в глубокой юности он даже тайком сочинял небольшие трагедии, подражая Эсхилу, который долгое время был его кумиром. К старости любовь к театральным представлениям несколько поостыла – другие заботы сушили ум и забирали энергию, но случая посмотреть и послушать очередную новинку, в особенности произведения древних поэтов и трагиков, он никогда не упускал.

Херсонесский театр всегда поражал его торжественной простотой; в ней угадывался незаурядный талант его создателей. Расположенный на крутом склоне горы, откуда открывался великолепный вид на бухту, прикрытый сверху лазурным шатром вечернего неба, он полнился херсонеситами они чинно рассаживались на беломраморных скамьях, полукругом охватывающих сцену и вымощенную известковыми плитками площадку для хора.

Многие именитые граждане, узнавая Герогейтона, приветствовали его радушно, приглашали посетить свои дома, на что жрец отвечал весьма неопределенно, но с благодарностью: времени в обрез, но отказать – значит обидеть, а это как раз не входило в его планы.

Герогейтону посчастливилось – шла одна из его любимых трагедий, сочинение знаменитого Софокла, «Эдип-царь». Актеры играли превосходно, особенно исполнявший главную роль царя Эдипа, внушительного роста, с хорошо поставленным голосом и непринужденными манерами, указывающими на недюжинный талант и высокое сценическое мастерство.

– Кто он? – шепотом поинтересовался Герогейтон у Дионисия; тот откровенно скучал: театральные зрелища его особо не волновали, и пришел он сюда только ради гостя.

– А, этот… – Дионисий скорчил презрительную мину. – Полуварвар. Сын купца Иадмона и скифянки, Коллимах.

– Да? – удивился жрец, хотел было еще что-то спросить у херсонесита, но передумал: зрелище увлекло его, да и негоже было разговаривать во время представления, высказывая тем самым неуважение к публике.

Слова старца Тиресия были созвучны мыслям Герогейтона, и он, тяжело вздохнув, окинул взглядом херсонеситов, – как славно, что они пока не ведают о тех бедах, которые вот-вот нарушат мирное течение их жизни…

Уходил Герогейтон после представления с чувством тревоги и недовольства собой. В ушах звучал хор:

«Жизнь – суета сует…» – тоскливо думал жрец, перебирая в памяти события последнего десятилетия. Впервые обычное хладнокровие и уравновешенность уступили место тоскливому предчувствию близкого конца. И так ли он был прав когда-то, посвятив жизнь служению богам?