Колодезь Логинов Святослав

Габитулла пожал плечами: мол, Аллах наверняка знает.

— Кто из вас прежде в Хиву ходил?

— Я ходил, — Габитулла был совершенно бесстрастен, — другие тоже ходили, только давно и тогда весна была.

— Ясно, — сказал Семён, понимая, что тревожит башкирца. — И сколько у нас воды осталось?

— Нисколько, бий-Шамон. Утром последнее роздали.

От северных границ Устюрта до Аму-Дарьи — три дня караванного пути, вспомнил Семён рассказы торговых людей. Значит, орда четыре дня будет тащиться, а то и пять… Столько без воды никто не проживёт.

Семён беспомощно оглядел солончаковую пустошь. Растрескавшаяся поверхность явственно носила следы потоков, ещё недавно струившихся повсюду. Весной здесь действительно нетрудно пройти; бегучие воды скатываются с такыров, собираются в ямах, образуя временные озерца — каки. Там можно не только самому напиться, но и скот поить. А сейчас — размывы воды на каждом шагу, а самой влаги нет как нет. Травы отцвели и высохли, глубокие трещины рассадили закаменевшую поверхность такыров, даже горький саксаул, у которого листьев-то и вовек не бывало, сбросил наземь тонкие ветки и мёртво чернеет вдоль границы песков. Знакомо всё до боли, как в рабстве было, и помрачённым рассудком поминутно ждёшь хозяйского окрика.

Какое дело, что до тех краёв отсюда тыщи вёрст — пустыня всюду одинакова, и сухая смерть во всяком месте равно мучительна. Ныне же вящая смерть подступила не одному Семёну, а всему народу башкирскому. Пусть не самая знатная дорога — киргизцы, но имя носят громкое. Жаль, если не станет в башкирском племени киргизцев, зане их такоже сотворил Аллах, и всякое дыхание да славит господа.

Семён вздохнул и, вскинув руку, указал камчой в сторону скал.

Воинская тягота — хорошая замена молитве, всякий павший под знаменем пророка немедленно попадает в сады, где текут реки. Эту простую истину знает любой, и никто не роптал, что богомольный ходжа Шамон не сделал за день ни единой остановки. Но пустыня не замечала человеческих усилий. Солончаки сменялись такырами, галечниковые реги — сухими руслами. Ятрак уступал место саксаулу, сухие стебли илака умершим побегам солянок. Одно слово — пустыня; плачь — не плачь, воды твои слезы не прибавят, лишь на щеках останутся искристые дорожки соли.

К полудню пали первые лошади. Люди покуда все были целы, плетёные кибитки до поры спасали от прямых лучей стариков, слабых, больных и детишек. Но, как известно, Иблис умеет ждать и редко торопит смерть.

На ночёвку остановились в песках, и здесь ходжа Шамон поставил свой народ на общую молитву.

— Помолимся о ниспослании воды! — просто велел он и первым омыл лицо и руки тонким, просеянным ветром песком.

Странное повеление не удивило никого, хотя башкиры — народ степной, да не пустынный, об Аль-Биркере не слыхивали. Но о чём ещё молиться гибнущим от жажды? Народ закопошился, дружно готовясь к вечерней молитве.

Семён раскатал коврик, пал на колени, лицом к Мякке бесерменской.

— Бисмаллаху рахмону рахим… — затянули надрывные высокие голоса, и вопль лжеправедника Семёна слился с ними. — Аузу билляху най шайтану ражим!… — На ладони две копейки серебряные, старой крупной чеканки, что были взяты под Мезелью, — Кулху Аллаху ахат! — Где ты, дед Богдан? На тебя последняя надежда — томною смертью помираем. — Аллаху самат!… — Солнце падает за окоём, усталые батыры бьют поклоны вместе с ходжой Шамоном, молятся истово — о чём? — Ям ялит валам якуллаху! Кулхану ахат! — Молчат пески, не придёт дед Богдан. Вольно было искушать господа бога твоего-… — Бисмаллаху рахмону рахим! О-омин!

* * *

Утром собрались, тронулись в путь. Что из того, что некуда брести — покуда жив человек, должен поперёк судьбы тащиться.

Пески кончились, вновь зазвенел под усталыми копытами такыр. Глина твёрже кирпича, трещины, словно морщины на лице бесплодной старухи. Размывы на глине видны чётко, как вчера промыты. Конечно, им с аравийскими вади не равняться, а всё похоже — и здесь весной вода вольно течёт, а летом…

Впереди в знойном солнечном дрожании всхолмились скалы. Камень дочерна обожжён солнцем, потрескался от лютого жара, врос в затверделую глину, и всякая трещина с камня наземь продолжается, как бы узор на стене мечети.

Конь под Семёном забился, запрядал ушами, будто зверя почуял. А Семёна холодом продрало: видал уже такое на Суданском нагорье. Боясь поверить удаче, Семён спрыгнул с коня, подошёл к холму и ударил рукоятью бунчука в трещеватые плиты. Гулко отозвалось из земли, а со второго удара твёрдая корка проломилась, и в глубине плеснула вода.

Биркет! Потайной колодезь, устроенный кочевыми людьми. А бывает, что и само так получается — размоет в половодье яму, а потом занесёт поверху илом, схоронит под холмом, крепко высушит купол, а внизу остаётся влага.

Вода иловатая, с тухлым запахом, а метится — не пивал ничего слаще. Семён одну горсть зачерпнул, омочил губы, потом, указавши людям на чёрный провал, произнёс кратко:

— Пейте.

Один за другим в торжественном молчании подходили наездники к колодцу, зачерпывали воду, отходили, давая место другим. Первым делом поили коней, с рук, по малу, чтобы не спалить щедрым водопоем. Следом несли воду к повозкам — поить детей. Семёну поднесли питьё в серебряной чаше, как знатному беку. Коня поили особо. И тишина вокруг висела молитвенная.

День беглецы стояли у биркета. Воду вычерпали до дна, до густой глинистой каши.

Вечером, проходя через лагерь, Семён слышал, как пожилая башкирка поучала детей:

— Ходжа Шамон — святой человек перед Аллахом. Помрёт, будет в большом мазаре лежать. Он, словно юдейский пророк Муса, жезлом воду из камня достал.

Семён улыбнулся печально. Вот, его уже с патриархом Моисеем сравняли, в святцы пишут. А может, и Моисей также жидовское племя по пустыне водил, не зная, куда дорога ведёт? И тоже открыл в тяжкую минуту потайной биркет.

А потом вспомнилось Семёну, каким именем его величают, и наполнилась улыбка полынью. И то странно, что улыбка осталась, не сменилась звериным оскалом. Ведь появись здесь сейчас Муса-ыспаганец, слова не пришлось бы Семёну молвить, один бы знак мизинцем — и в ту же минуту принесли бы ему отсечённую голову ненавистного Мусы, бросили бы к ногам, пачкая в песке слипшуюся от крови бороду.

Жаль, не греет душу жестокая мысль. Не простил Семён ыспаганца, но устал ненавидеть. И полна усмешка мудрой горечи.

* * *

На следующий день к вечеру дозорный отряд заметил на холме всадника в незнакомом чужом наряде. Всадник помаячил чуток и канул, как не было. Гнаться Семён не велел, но выслал следопытов, надеясь, что конник выведет к людям. Селенье ли, кочевье — всё едино. Главное — перешли пустыню, оставив позади неласковую Россию, достигнув ханства Хивинского. Каково-то улыбнётся беглецам оно?

* * *

Зверь исходил бессильной яростью, смешанной со страхом. Здесь, в самой глубине амударьинской дельты, он привык чувствовать себя хозяином. В плавнях не было ни единого существа, способного хотя бы в мечтах противостоять ему. Он был царём и вершителем судеб. Когда на его пути попадались люди, они пугались подобно всем иным тварям и торопились убраться с хозяйской тропы. Владыка камышей тоже не трогал человечишек, испытывая чувство опасения пополам с неистребимой брезгливостью. От людей всегда пахло дымом и железом. Зверь не любил эти запахи.

И вот теперь люди заступили ему дорогу. Их было слишком много, и они почему-то не боялись его. Хищник ревел так, что казалось, от его рыка действительно будет выбита яма в земле, бил хвостом по впалым бокам, готовился и не решался прыгнуть, а люди стояли и молча смотрели на него. Несколько нукеров, стоящих позади, сжимали в руках мултуки со взведёнными курками, прочие изготовили пики. Но вперёд всех вышел старик в зелёной чалме. Он стоял безоружным и глядел в глаза зверю.

Кружится ветер, кружится, и возвращается ветер на круги своя. Здравствуй, зверь лютый, вот и опять довелось встретиться. Только я уже не тот и не побегу от тебя, подвывая от смертной истомы. И я знаю, кто ты; узбеки зовут тебя джульбарсом, парсы — бобром, а далёкие датчане — тигром. Ну так зачем реветь и метаться на железные копья? Иди с миром.

Словно услышав обращённую к нему мысль, тигр повернулся и, оборачиваясь и взрыкивая, потрусил к близкому тугаю.

— Не троньте его! — приказал Семён и добавил, щадя любопытство ближних: — Когда-то в молодости я безоружный встретился с этим зверем лицом к лицу, и он пощадил меня, позволив уйти. Сегодня я, по милости Аллаха, сумел отдать старый долг.

— Аллах акбар, — подтвердил Габитулла.

Остальные воины молчали. Они давно привыкли, что ходжа Шамон может всё. Что ему стоит приказать дикому зверю? Захотел бы — свистнул, и джульбарс побежал бы за ним, как годовалый щенок.

Раздвигая рукоятью плети трёхаршинные стебли прошлогоднего камыша, Семён двинулся вперёд. Воины с конями в поводу шли следом. Почва сначала шла под уклон, затем начала повышаться. Камыши сменились кустами таволги, тоже ещё безлистными, но уже стоящими на почках, готовыми зазеленеть после первого же тёплого денька. Здесь можно было чувствовать себя неопасно, в тугае сильное войско взять нельзя, не то что в сухих плавнях, где бросишь искру — и камыш разом полыхнёт.

Ждать пришлось недолго. Посланные разведчики вернулись с добрыми вестями: в степи шёл бой.

Семён дал знак воинам выходить к границе кустарника. Вскоре, остановившись на самом краю зарослей, он мог видеть, что творится в поле. Калмыки, которых удалось отогнать от границ ханства, решили здесь отыграться за неудачное начало набега. Собственно говоря. Семёна и башкирских воинов не должно было волновать то, что происходило за пределами хивинского улуса, однако Семён, отогнав калмык, не остановился возле границы, а тайно пересёк черту, пройдя через аральские плавни. Теперь они были на землях каракалпаков, у которых свои законы и свой правитель — Мухаммед-бек, не признающий власти хана. В мирное время хивинскому войску было совершенно нечего делать здесь. И всё же войско пришло.

Несколько минут Семён глядел, как догорает стойбище. Кто-то там ещё сопротивлялся, но большинство нападавших уже прекратило битву и занялось грабежом. Интересно, чем можно поживиться в каракалпакской юрте? Схватить женскую шапочку с серебряным шариком на макушке?…монисты?… праздничную уздечку? И ради этого вырезать целый улус? Ничего не скажешь, дёшево ценится человеческая жизнь.

Семён выждал ещё несколько минут, чтобы калмыцкие всадники полностью утратили оглядку и впали в беспечность. Конечно, каждая минута ожидания — это новые жертвы, но Семёну до этого дела нет, он на службе хана хивинского, с честью водит башкирский отряд и не должен жалеть инородцев.

Десять лет назад три сотни измученных воинов и огромный беззащитный обоз вошли в хивинские пределы. Тогда не было ничего легче, как стереть их в пыль, истребив на земле всякую память о башкирах-киргизцах. Однако молодой Ануш-хан, в ту пору утверждавший своё господство в стране, принял пришельцев благосклонно, дал им земли и приблизил башкирского вождя к своей особе. Ануш-хану не пришлось раскаиваться в принятом решении: башкиры дрались за него, как за самих себя, отвоёвывая место под узбекским солнцем, сотники башкирского войска были произведены в тарханы, а ходжа Шамон со временем стал везиром, отодвинув в тень Умбай-инака и шейха Махмуд и, помнивших ещё мудрейшего Абулгази.

За прошедшие годы башкирское войско выросло втрое, и хотя не перевалило ещё и за тысячу всадников, но гордо именовалось туменом. И далеко не все видели, что всесильный хан начинает с опаской посматривать на свою гвардию. Разжиревшая собака кусает хозяина. Владыка понимал, что слишком сильный телохранитель рано или поздно возжелает занять место повелителя. Семён тоже понимал это, потому и попросился в поход, когда ранней весной из-за Арала набежали калмыки, а теперь влез на чужие земли, стараясь разведать дорогу на север в обход неприступного Джутака.

Семён вздохнул, отгоняя несвоевременные государственные мысли. Пожалуй, битва закончена, пора выступать его людям.

— Каракалпаков не трогать! — вполголоса приказал Семён, с привычной лёгкостью вскакивая в седло.

— Каракалпаков не трогать!… — пролетело от одного воина к другому, и конные сотни вылетели на простор Устьюртекой степи.

Новой битвы не случилось, один вид несущихся во весь опор башкирских всадников обратил врага в бегство. Часть войска, заранее назначенного, ринулась в погоню, немногие остались рядом с Семёном.

Семён молча проехал через стойбище, безучастно глядя на следы разгрома. За десять лет он пресытился картинами чужой смерти, и последнее время равнодушие, некогда жившее в душе, стало подобно маске. Должно быть, это старость, когда вид убитого недруга наполняет сердце тоской.

Несколько уцелевших хозяев вышли навстречу новому завоевателю.

Семён остановил взгляд на иссохшем старике и соскочил с коня. Не годится говорить со старшими свысока, а то, что всемогущий везир говорил со старцем на равных, — запомнится и своими и чужими.

— Ваши враги — наши враги, — произнёс Семён в ответ на ожидающий взгляд. — Мы пришли с миром, и когда здесь не будет калмыков — уйдём и мы.

— Мы знаем тебя, ходжа Шамон, — ответил старик. — Нам известна и ярость твоих воинов, и крепость твоего слова. Тебе можно верить. Да хранит Аллах тебя и твоих близких.

— Иншалла, — согласился Семён.

Он вновь лёгким движением вскочил в седло и поскакал следом за своими воинами, торопясь узнать, чем закончилась погоня. Вскоре вдали заклубилась пыль, и Семён увидел возвращающиеся сотни. Башкиры не потеряли в битве ни одного человека, успев зарубить многих и взять в плен семерых набежников. Такова природа войны — кто бежит, тот и гибнет. Семён оглядел связанных арканами калмыков, кивнул на одного, совсем ещё мальчишку:

— Отправьте его к Турген-тайше с вестью о нашей победе. А остальных, — Семён усмехнулся, — подарите каракалпакам. Им есть о чём поговорить.

— Ноздри рвать? — деловито спросил Габитулла. Семён пожал плечами, не ответив.

— Драть ноздри, выдать кобылу и пусть убирается, — отдал распоряжение сотник.

Семён подъехал к Габитулле, кивнул на степь, ещё по-зимнему серую, но готовую откликнуться на первое тепло маковым пожаром:

— Помнишь, как мы бедовали в этих местах? А сейчас и ещё полтора месяца через Устюрт можно легко пройти. Если, конечно, каракалпаки пропустят через свои земли.

— Я тоже тоскую по Уралу, — невпопад ответил сотник. — А молодёжь уже не помнит родных мест.

— Не в том дело, — задумчиво проговорил Семён. — А вот великий везир Сейид-инак много говорил о нас на ухо хану.

— Да я его своей рукой!…

— И тогда придётся бежать, сломя голову. Нет, на самом деле великий везир лишь пешка в руках судьбы. Зависть — вот истинный владыка! Узбеки не любят нас, потому что мы пришли неведомо откуда и стали возле трона. Мы получили лучшие земли и свободны от зяката и котлового налога. Это одно из счастливых обстоятельств, но это же и причина будущих бед.

— Во время похода кыргызское войско всегда идёт ираулами! — гневно произнёс Габитулла. — Мы рыщем вдоль границ, словно степной волк, и пьём гнилую воду куда чаще, чем айран!

— Жирная зависть этого не знает или не хочет знать. И ты ничего ей не докажешь. Значит, надо держать лошадей осёдланными. Вот что, Габитудла, распорядись, чтобы часть отбитого скота вернули каракалпакам. А мне надо подумать, что я скажу во время доклада хану.

* * *

— Калмыки, увидав сотни блистающего хана, кинули награбленное и, избывая верную гибель, бежали из Арала. Аллаху было угодно, чтобы мы настигли их на берегу Мазандеранского моря в двух конных акче от Арала. Воины хана вскричали: «Тайма, батыр!» — и, дружно ударив на врага, убили тех, для кого срок жизни исполнился, а прочих погнали на каракалпакские стойбища, откуда никто не вернулся живым. Одного из пленников, кому смерть ещё не была назначена небом, мы лишили ноздрей и, посадив на посекшуюся клячу, отпустили к калмыцкому нойону с вестью о могуществе Ануш Мохаммед Богадур-хана, да будет доволен им Аллах.

— Погоди, — движением пухлой ладони хан остановил накатанную речь. — При чём тут каракалпаки? У нас нет с ними союза.

— Случилось так, что мы нагнали противника за границей ханства, — осторожно пояснил Семён, — на зимних кочевьях каракалпаков. У нас не было повеления блистающего хана "нападать на каракалпакский улус, потому мы не тронули никого из тех людей, не преломили ноги ни единой их курицы и ни одной вещи не сдвинули со своего места. У каракалпаков нет обиды против хивинцев. А резать бегущих калмыков они были в своём праве. Это их земля.

— Ты поступил мудро, — хан благосклонно кивнул. — Наш отец, мудрейший Абулгази, учил поступать именно так; стравливать сартов с туркменами, а киргизов с кайсаками, одерживая победы чужими руками.

Хан протянул руку к блюду с пловом, слепил на ладони жирный комок и запихал его в рот Семёну. От ханской руки густо пахло шафраном и мускусом. Семён закатил глаза, изъявляя восторг.

— Мы скажем казначею, чтобы он увеличил вашу долю добычи вдвое, — добавил хан, усаживаясь на подушки.

Семён перевёл дыхание и мысленно перекрестился. Официальная часть приёма закончилась и, кажется, благополучно. Теперь Ануш-хан поговорит о жизни, а потом можно будет уйти к себе, снять тяжёлый халат, отцепить саблю, потребовать кувшин сладкого бухарского вина и постараться забыть обо всём.

— Ты много путешествовал по свету, ходжа Шамон, — проговорил хан, устраиваясь поудобнее. — Скажи, не случалось ли тебе в твоих странствиях слышать истории о водяном старике Аль-Биркере?

— Я знаю их, — осторожно произнёс Семён.

— И как, по-твоему, сколько правды в этих рассказах?

— Могу ли я знать всё, что болтают об Аль-Биркере по караван-сараям? — тонко улыбнулся Семён. — Но он воистину существует. Однажды во время паломничества в счастливый Йемен я удостоился чести лицезреть святого. Самум застиг караван, и, если бы не помощь Аль-Биркера, многие не дошли бы до Кавы.

— И он действительно носит воду в деревянных горшках?

— Я видел их вот этими глазами.

— А правду ли рассказывают, будто святой Аль-Биркер — христианин и говорит по-русски?

— Это истинная правда, — строго ответил Семён, молитвенно огладив бороду. — Аль-Биркер действительно носит крест и говорит по-русски.

— Бек-Шамон, ты знаешь русский язык?

— Я много воевал против белого царя.

— Удивительно устроен мир, — раздумчиво произнёс хан. — Ты единственный смог подтвердить рассказ персидского купца, который поведал нам историю Аль-Биркера… Купец рассказал, будто бы волшебный водоноша забрал у него в уплату за спасение строптивого раба, тоже христианина, увёл его в обиталище джиннов, и с тех пор этого раба никто не видел. Достойно удивления: нищие погонщики верблюдов знают об этих чудесных вещах, а нам рассказали об Аль-Биркере только позавчера.

Семён почувствовал, как холодная волна прокатилась по телу; больно сжалось сердце, и лицо стало чужим. Сквозь гул в ушах Семён различил незнакомый голос, произнёсший:

— Аль-Биркер не ходит там, где плещут фонтаны. Его пути лежат в пустыне, а там чаще можно встретить нищего погонщика, нежели придворного.

— Да, ты прав, — согласился Ануш-хан. Потом он перевёл взгляд на Семёна и испуганно воскликнул: — Бий-Шамон, что с тобой, во имя Аллаха? Ты белее алебастра!

— Ничего, — смутно пробормотал Семён. — Это пройдёт, иншалла. Жара и дальний путь… Но это пройдёт.

— Ну конечно! — Хан всплеснул руками. — Ступай домой, Шамон, и ложись в постель. Я пришлю Максуда, он умеет делать какое-то особенное питьё, оно тебя укрепит.

— Забота блистающего хана не знает границ. — Семён поднялся, поклонился, прижав руки к груди. — Не нужно тревожить ходжу Максуда, через час я уже снова смогу сесть в седло.

— И не думай! — крикнул хан. — Иди домой и болей как следует! Может, тебе дать носилки?

— Воина кладут на носилки только после смерти, — твёрдо отказался Семён.

— Ты истиный палван, — восхищённо сказал хан.

С великим трудом Семён сумел освободиться от заботливого владыки. Габитулла ожидал во внешних покоях и, когда Семён показался в дверях, вскочил, вглядываясь в лицо командира.

— Где базар-паша? — спросил Семён, растирая ноющую грудь.

— Точно не знаю, но обычно почтенный Карим-бай эти часы проводит в чайхане, возле ворот Абдаль-баба. Базарная площадь оттуда видна как на ладони. Карим-бай привык приятно сочетать отдых со службой повелителю, — усмехнувшись, ответил Габитулла.

Смотритель базара действительно прочно обосновался в чайхане, поглядывая на раскинувшееся рядом торжище. Он уже выпил едва ли не сотню пиал терпкого зелёного чая, облегчающего жизнь правоверных во время жары, и теперь не знал, чем развлечь себя. Карим-бай был толст и ленив в службе, и потому торговля в Хиве процветала.

— Ходжа Шамон! — воскликнул Карим-бай, увидав зелёную чалму Семёна. — Как прошло ваше путешествие? Надеюсь, вы вернулись с прибытком, то есть, я хотел сказать, — с победой?

— Да, благодарение Аллаху. — Семён не был расположен долго беседовать, но так просто оборвать важного начальника тоже не мог.

— Может быть, сыграем партию в нарды? — любезно предложил базарный смотритель.

— Карим-бек, — не очень любезно перебил Семён, — меня весьма интересует один из купцов, приехавших недавно в наш город: Он из Исфахана и зовут его Муса.

— Обширен, как грозовая туча, бороду красит хной, а голос имеет такой, что может показаться, будто разом заревели все хивинские ишаки! — подхватил Карим, пощёлкав ногтем по краю пиалы.

Чайханщик поспешно налил на самое донышко сто первую порцию чая.

— Человек, о котором я спрашиваю, именно таков, — ответил Семён, усмиряя бешено колотящееся сердце.

— Так он уехал сегодня, с самого утра! — воскликнул смотритель. — Он торговал здесь целую неделю. Привёз благовония, франкское сукно, индийскую сурьму, хлопчатую серпянку и что-то ещё. Здесь покупал мерлушку, каракуль, соду и плавленную буру. Уплатил пошлину, получил отпускной фирман и утром, едва открыли ворота, — уехал. Если угодно подробнее, я прикажу посмотреть в писцовых книгах. Записи у меня ведутся день в день.

— Куда уехал? — хрипло выдохнул Семён.

— Не помню… — Карим-бек пожал пухлыми плечами. — В Мерв или Герат. Выезжал через ворота Шемухахмет-Ата.

— Да продлит Аллах твои дни, — произнес Семён, поспешно вставая. — Я твой должник, Карим-бек.

Семён отошёл к ожидающему поодаль Габитулле и вполголоса приказал:

— Сотню — в седло. Только без шума. Остальные пусть отдыхают, а лучшие неприметно соберутся на Хорасанской дороге.

Габитулла коротко кивнул и побежал, придерживая рукой саблю.

— Лошадей взять свежих, — произнёс Семён вдогонку, хотя сам знал, что Габитулла такой очевидной вещи не забудет.

* * *

Степные аргамаки пластаются над землёй в неудержимом беге. Шеи с короткой гривой вытянуты стрелой, жёлтые зубы оскалены, словно кони стараются кусить бьющий встречь ветер. Широкие неподкованные копыта отбрасывают песок, пыль курится на пути пролетевшей сотни. Никто из батыров не спросил, куда мчится отряд. Зачем спрашивать? — ходжа Шамон скачет впереди на бесценном текинце, подаренном ханом Анушем. Сотня двигалась в тишине — ни крика, ни гиканья, лишь невесомое касание камчи ярит порой скакуна, и тот откликается гневным ржаньем. Нет страшней зрелища, нежели конная сотня, в недобром молчании несущаяся по дороге. Горе тому, по чью душу летят конные ангелы мщения. Молись, грешник, пока есть время, — об остальном заботиться отныне поздно! Поистине, не бывают счастливы обидчики!

В ужасе бросаются с дороги встречные, не жалея арбы, сворачивают в ухабы и придорожные ямы, а когда вихрь проносится мимо, долго стоят, глядя вслед, благословляя Аллаха за вторично дарованную жизнь и не думая об убогом крестьянском товаре, вываленном в пыль или разбитом на камнях.

Застава на пути. Слыша конский топот, выбегают вооружённые нукеры и падают на лица свои при виде золотой тамги.

— Караван на Мерв проходил?

— В полдень!…

Вновь ударяют в кремнистую землю копыта.

— Караван на Мерв?!

— Прошёл три часа назад!

В пыльной дымке замаячили тополя и глинобитная стена таможенной заставы. И дорога пуста.

— Караван?!

— Прошёл только что, получаса нет… — Лицо десятника бледнеет в предчувствии гнева ханского везира. — Фирман у них в порядке, сборы уплачены в городе, тамга от Карим-бека дана, мы и досмотр не проводили, пропустили ходом…

Семён не соскочил — рухнул с седла.

Вот и всё. Ушёл Муса-ыспаганец, в последнюю минуту улизнул. Здесь, у колодца Сакар-чанга, проходит граница ханства. Дальше земли кызылбаши. Мир с шахом и воинственными туркменскими племенами непрочен и куплен дорогой ценой. Гнаться дальше — значит вызвать войну. Здесь тебе не северный улус. Каракалпаки — чёрные шапки, кызылбаши — красные головы… казалось бы, велика ли разница, но в одном случае потерять можешь шапку, а в другом голову. Не можно из-за старой обиды начинать войну.

— Воды… — прохрипел Семён.

Нукер ринулся выполнять приказ, прямиком сиганув через оплывший от времени дувал. Десятник, не дожидаясь приказа, расстелил в тени старого карагача джои-номоз. Семён уселся, склонив голову, спрятал лицо в ладонях.

Ушёл Муса, и приведёт ли случай вновь столкнуться — человеку знать не дано. А ведь совсем рядом был, только руку протяни. Он и сейчас рядом, может быть, вон с того холма острый глаз степняка сумеет разглядеть тяжело нагруженных наров и конную охрану… велика ли та охрана? — десятка полтора лучников; единым махом смять можно, да и не станут наёмные нукеры вступать в безнадёжную битву из-за одного человека, выдадут Мусу-ыспаганца… А вот молчать потом не станут, и осиротевшим погонщикам жаловаться не запретишь, а уж мавле Ибрагиму, ежели жив досель, и подавно рот не заткнёшь. Как ни крути — ушёл Муса. Вот если бы нагнали караван посреди своих земель, тогда иное дело. Поди разберись, зачем везир велел одому из купцов поворотить назад, а потом ищи, куда пропал задержанный вместе со своими людьми, да и был ли такой вообще.

Невесомая ладонь коснулась плеча, Семён повернул голову, не для того, чтобы увидать, а просто — раз зовут, значит, надо. Габитулла сидел рядом на корточках, непроницаемое лицо темней обычного.

— Нойон, скажи, кто он? — Жаркий шёпот полузабытого обращения обжёг слух. — Лучших джигитов пошлю, пластунов… Караван, считай, догнали, ночью возьмём; всех или одного, как прикажешь… сделаем тихо, никакой убыр не прознает… только скажи, кто тебе нужен. Надо — голову в мешке привезу, надо — живого притащу на аркане.

Семей молчал, раскачиваясь, словно ракьяты отбивал.

Габитулла тоже умолк, ожидая решения. А ведь прав мин-баши… не ушло время, сей день можно достать Мусу… опасно, конечно, но бог не выдаст — свинья не съест. Мысленному взору представился Муса: жёсткая петля аркана на шее, вытаращенные глаза полны ужасом, на мясистых губах пузырится кровавая от побоев слюна. Сколько раз это видение услаждало Семёнову душу, и вот теперь мечта грозит сбыться!

За многострадальную жизнь нажил Семён всего двух смертных врагов. Остальных, если и были такие, — господь простит. А вот Василий Герасимов и Муса-ыспаганец особняком стоят. От этих имён душа горючими слезами плачет. С Васаят-пашой Семён сполна рассчитался, уплатил ему и за прежние вины, и за будущие; посчитался за всё, чем Васька перед Семёном согрешил, но всего больше, что человека в себе не соблюл, поддался лести нового века. Жестоко покарал Семён Василия, хотя тот и без того судьбой обижен. Но вот ведь как жизнь повернулась: расправившись с Васькой, в ту же минуту ступил Семён на его дорожку. Кто сочтёт разницу между Васаят-пашой и ходжой Шамоном? И на горчичное зерно, что всех иных меньше, различия не наскрести. Значит, не мог Семён карать, выступил судией неправедным. А теперь, сводит злой рок мстителя с Мусою, и больная совесть велит подумать: не ступил ли ты уже и на дорогу злого ыспаганца? Куда приведёт эта тропка — гадать не надо, довольно оглянуться на себя самого, если отваги хватит. Ох, недобрую память оставил по себе ходжа Шамон! Побивал правых и виноватых, рубил наотмашь, рубил с плеча. Чего больше пролил — крови или слез — то у бога в сокровенной книге записано и в неведомый день прочтётся. Кого тогда судить будут — Мусу или его невольника?

Семён застонал, качнулся, отбив новый ракьят. Всё неправда, не о том думаешь, ходжа, скрывая от себя самого свою же мысль! Какой тебе совести взыскалось, убивец? Не шевелил бы язык ради лжи… Не бога страшишься, а собственной мести. Поквитаешься сегодня с Мусою, чем завтра жить будешь? Доброго в душе не стало — береги злое. Пустодушие хуже смерти. Молча поднялся ходжа Шамон, отступил на шаг, чтобы слуги могли прибрать коврик. Бесцветно сказал: «Не следует ускорять злое раньше доброго…» — с трудом, по-старчески, поднялся в седло и, не оглянувшись, направил коня в сторону благословенной Хивы.

* * *

Разумеется, бешеная скачка конной сотни от столицы до самых границ ханства не могла остаться незамеченной. Верные слуги разузнали, куда именно скакал воинственный ходжа, что спрашивал на заставах, разузнали и о чём шла речь с услужливым Карим-беком. После этого оставалось догадаться, зачем лиса в курятник ходила, и, как следует приукрасив, подать жгучее блюдо венценосному повелителю.

Однако вышло не совсем так, как мечталось Семёновым недоброжелателям, во главе которых стоял сам великий везир. Хану Ануке, конечно, было далеко до своего воинственного и учёного отца, но уж в придворных интригах он был искушён и отлично понимал, где правда, а где извет. Иной раз, случалось, верил хан и извету, если это было нужно ради иной цели, а порой и на правду закрывал глаза. Но тут в царственную душу закралось любопытство: за какой именно надобностью его везир гнался за пришлым купцом и с чего бы вдруг повернул назад? — неужто граница остановила? Да кто ж её, границу, в солончаках проводил? — пару акче туда, пару — сюда…

С утра Анука-хан вызвал к себе ходжу Шамона, якобы поговорить о государственных делах.

Принарядившись и умастив поседелую бороду индийскими благовониями, Семён отправился во дворец. Он догадывался, о чём пойдёт речь, и заранее был настроен мрачно. На всякий случай Габитулле были даны нужные указания, поскольку опала несомненно коснулась бы всей башкирской колонии. О себе в эту минуту как-то не думалось, а вот киргизцы, которых десять лет назад Семён, ничтоже сумняшеся, подставил под убийственный удар пехотного полка, почему-то стали дороги уставшему сердцу. С кем вместе беду бедовал, к тому и душой припал.

Хан принял своего везира в одной из внутренних комнат, той, где хранилась единственная книга, которую читал и перечитывал владыка Хивы. То было сочинение его отца, учёнейшего Абулгази, да не умрёт его имя в памяти людей! Семён давно приметил, что в затруднительные моменты жизни хан приходит сюда, чтобы почерпнуть от мудрости родителя. Здесь он собирает диван, в те дни, когда нужно принимать важные решения, здесь беседует с ближайшими придворными, прежде чем изречь их судьбу — ещё более возвысить или низвергнуть.

Семён был принят благосклонно и долго отвечал на какие-то незначащие вопросы, благодарил за что-то Аллаха и светозарного хана и наконец дождался удобного момента. Хан спросил, чем собирается заняться тумен-баши в нынешнее мирное время.

— Войны в ближайшие месяцы не предвидится, и я боюсь, что тебя, храбрый Шамон, одолеет скука. Надо было решаться, и Семён решился.

— У меня ослабли кости и голова запылала сединой, — медленно прочёл Семён редко поминаемый аят. — Я состарился годами и не хочу больше причинять зла правоверным. Поэтому я прошу блистающего хана отпустить меня. Пройдёт немного лет, старость прикуёт меня к дому. Покуда этого не случилось, я бы хотел, если позволит Аллах, совершить ещё одно, последнее паломничество.

— И куда ты собираешься направиться? Какое место может привлечь того, кто был в Мекке и видел Каабу?

— По ту сторону моря, на границе владений ширван-шаха и шемхала Тарковского Суркая есть кладбище, называемое Кырхляр. Сорок, мучеников за веру, убитые в первые годы хижры, покоятся там под резными плитами. С давних пор я хотел поклониться святым могилам и, если пожелает Аллах, упокоиться в их благородной тени.

— Мне кажется, — вкрадчиво произнёс хан, — твоя дорога лежит несколько южнее. Нам стало известно, что некий купец, покинув наши владения, направился через Мерв прямиком в Исфахан.

— Мудрейший из мудрых, сияющий повелитель ведает всё, что происходит в его владениях, но в душах людей читает один Аллах. Пусть купец, о котором помянул великий хан, едет, куда пожелают шайтаны, таскающие его по свету. Я и впрямь хотел видеть этого человека и спросить с него старые долги, но во время молитвы у колодца Сакар-чанга мне снизошло откровение, и отныне я не желаю думать о земном.

Анука-хан молитвенно огладил лицо.

— Аллах ведёт людей, куда пожелает. Сколько воинов ты хотел бы взять с собой и кого предлагаешь поставить на своё место?

— Я поеду один. Душа моя в руке Аллаха, а тело не нужно даже мне самому. А что касается командования конницей, то осмелюсь сказать, что мин-баши Габитулла опытный воин, поседелый в битвах, а верность его солнцезарному хану проверена временем. Если хан пожелает, Габитулла будет с честью водить башкирский тумен.

— Что же, — принял решение хан. — Мы отпускаем тебя, Шамон. Однако ты должен будешь сослужить ещё одну службу. Наши нукеры проводят тебя в Тарки и составят твоё окружение, а ты передашь Суркай-хану наше царственное послание.

— Воля светозарного повелителя будет исполнена в точности, — поклонился Семён.

Ануш Магомед Богадур-хан не спускал пристального взгляда со своего везира и видел, что лицо Шамона не дрогнуло, ничто в нём не переменилось и глаза не метнулись испуганно. А это значит, что неожиданное повеление никак не изменило планы ходжи Шамона.

«Неужто он и впрямь собрался в паломничество? — подумал хан. — Это столь удивительно, что может оказаться правдой. Надо будет как следует проследить, что он станет делать перед отъездом. Но в любом случае, Сейид-инак прав — башкирам больше доверять нельзя».

Хан положил руку на сочинение своего отца, тщательно переписанное красивым почерком «насх» и на франкский манер переплетённое в тиснёную кожу. Эта рукопись всегда лежала на отдельном столике, ибо Ануш-хан постоянно черпал в источнике мудрости, оставленном Абулгази-ханом, да будет доволен Аллах его потомками.

Семён молча ожидал разрешающего кивка и как бы не видел многозначительного касания ханской руки. Однако и он понял, что хану больше доверять нельзя.

* * *

В день перед отъездом Семён сидел в беседке позади дома. Погода баловала ранним теплом, ночью расцвёл миндаль, и белые цветы покрывали ветви, словно невовремя выпавший снег. Голуби-стоналки жаловались под крышей, а больше ничто не нарушало утренней тишины.

На тонконогом столике перед Семёном стоял кувшин с густым шербетом, рядом казинаки и халва в плоской чашечке. Тульским мальчишкам такой сладости, поди, и во сне не представить. Туда бы переправить, не глядя, кому бог пошлёт. А здесь… глаза бы не смотрели на знатное угощенье. Что радости с той кунжутной халвы — репка пареная куда слаще. Дивно господь устроил: не может человек без родных краёв, без своих людей. Тянет на родину, хоть и не ждёт там беглого бунтовщика ничего, кроме батогов и пыточной избы. И все же нельзя иначе: птица по весне на старые гнёзда летит, и сёмга в родную речку на нерест идёт, чужих знать не хочет. Так и в ходже Шамоне — проснулся русский мужик и стонет по дому, А жил бы сейчас на Руси, небось скучал бы по сухости и жаре, по кустам джузгуна, цветущим на барханах — ничего нет прекрасней их недолгого цветения… О, Аллах! Не дай сбыться всем мечтам сразу?

С отвлечённым любопытством Семён подумал, кому достанется его дом, когда обнаружится, что из паломничества водитель башкирской конницы не вернётся. Затем в памяти всплыло ласковое движение ханской руки, оглаживающей тиснёный переплёт книги. Тогда, вернувшись из дворца, Семён перечёл «Родословное древо тюрков», вернее, ту его часть, где мудрейший Абулгази рассказывает о своей многотревожной жизни. Вот заключил хан хивинский союз с туркменскими племенами, и два войска вместе пошли воевать Бухару. Но на первой же ночёвке туркменские воины были вырезаны неверными союзниками, а их кочёвки, лишившись защитников, стали лёгкой добычей хивинцев. Прошёл год, и Абулгази заключил союз с киргизами против калмыков. На Коране клялся вместе воевать против неверных, а вместо того в походе порезал и киргизов. А потом и с сартами так же поступил, и вновь с туркменами… И каждый раз ему верили. Странные всё же люди — тюрки! О таковых коварствах хана не враги злейшие пишут, а сам хвалится, что клятвопреступник есть и убийца ближних. А может, так и надо? Бог правду и без тебя знает, а людей за господней спиной всё равно не стыдно. Большому человеку и грехи прощаются великие.

Вот на долю Ануки-хана ни злодейств не досталось, ни подвигов. А по всему видать, что отцовская слава не даёт светозарному спать спокойно. Значит, жди похода, и в этом походе будет хорезм-шах резать собственное войско. По всему видать, что падёт удар на башкир — они здесь чужие, а в последние годы основались как дома, усилились к при дворе, и в войске А это уже истинно государственная мудрость: когда твой телохранитель начал забирать власть, убей его раньше, чем он тебя. Похоже, именно этим и намерен заняться Ануш Богатур-хан. Значит, надо, прежде чем прольётся кровь, уходить самому и уводить башкир. Жаль, что дорога на север будет у них разная. Но башкиры не должны знать, кем был ходжа Шамон. И без того в этой жизни слишком много разочарований.

Габитулла, мягко ступая, вошёл в беседку, огладил бороду, смывая дурные мысли, присел на кошму, приготовившись молчать вместе со своим командиром. Когда Аллах пожелает, ходжа Шамон скажет, что должен делать его первый сотник.

Семён поднял лицо, встретил спокойный взгляд тёмных глаз.

— Габитулла, — медленно произнёс Семён, — башкирскому народу плохо без вас, а мне плохо без той земли, где я родился. Пришла пора каждому возвращаться под родные небеса.

— Я ждал этих слов, — произнёс Габитулла. — Через месяц после твоего отъезда мы пойдём на свои старые кочёвки.

* * *

Шемхал Тарковский Суркай был изрядно озадачен. Ему частенько приходилось получать послания от хивинских ханов, но никогда прежде в шемхальство не прибывал столь высокопоставленный придворный владетеля Хивы Ходжу Шамона приняли с почётом и окружили невиданной заботой. Уверениям везира, что он прибыл помолиться на кладбище сорока мучеников, никто не верил, хотя, разумеется, вежливо соглашались с каждым словом посла.

В столь же дурацком положении оказался и Семён. Всякое его желание старались предупредить, но за каждым шагом строго следили. Семён старательно посещал мусульманский погост, помолился перед большим мазаром и возле каждой могилы отдельно. Как быть дальше, он не знал, хоть и впрямь проси у клятых мусульманских угодников помощи в бегстве из магометанских краёв.

Однако случай любит терпеливых, и тот, кто ждёт, тот и дождётся. На этот раз судьба явилась в виде кравчего Суркай-хана, который принёс высокому гостю приглашение на большую охоту, устроенную специально в честь ходжи Шамона.

Выслушав посланца, Семён не мог сдержать удивления:

— На какую дичь собирается охотиться солнцезарный шемхал? Сейчас весна, и мясо зверей, дозволенных законом в пищу, — жёстко и невкусно, а пушные звери в эту пору линяют, и шкуры их никуда не годятся. Будет ли такая охота достойной?

— Благородный везир убедится сам, — отвечал кравчий, непрерывно кланяясь. — Государь предлагает вам истинно царскую охоту. Беюк-адам — редкостный зверь, и охотятся на него в те дни, когда находят его следы. Мясо беюк-адама не едят, а шкура его одинакова во всякое время. Зверь этот ценится за силу, хитрость и редкость. Не всякий год удаётся устроить такую охоту, и не всегда она бывает удачна.

— Бекж-адам? — переспросил Семён. — Это имя не похоже на название зверя, оно больше прилично человеку.

— И всё же это зверь. Он походит на человека громадного роста, покрытого густой шерстью. Суеверные простолюдины и впрямь считают его человеком и даже уверяют, что бекж-адам умеет молиться и почитает Аллаха. Но это не так. Большой человек — зверь, вроде тех обезьян, что привозят из Индии.

— Я слышал об этом существе, — воскликнул Семён, — хотя мне не приходилось видеть его собственными глазами. Уйгуры называют горного человека алмас, но полагают, что он сродни джиннам, ибо умеет колдовать, и сила его велика.

— Колдовать бекж-адам не умеет, а сила всегда на стороне охотника.

На том разговор и закончился, а вечером, обдумывая предложение шемхала, Семён вдруг понял, что судьба предоставила ему прекрасную возможность уйти из-под пристального надзора. Кто сможет углядеть за вольно скачущим охотником? В добрый час беюк-адам оставил свои следы на горных тропах!

На охоту Семён собирался тщательно, продумывая всякую мелочь. Одежда должна быть такой, чтобы и в свите шемхала скакать не позорно, а потом в российских краях ехать можно было. Из оружия взял лук и стрелы — с ружьём охотиться, только себя позорить, объявляя на весь свет, что боишься зверя и вооружаешься словно на войну. Саблю открыто прицепил к поясу, сабля не ружьё, она охотника не позорит. На теле спрятал кошелёк, полный золотых монет разных стран и достоинств арабских маммуди, хорезмских туманов и даже испанских дублонов. Не бог весть сколько червонцев взял с собой, но на безбедную жизнь хватит.

На голову водрузил зелёную чалму с золотым пером. Такая шапка не больно подходит для скачки по горным лесам, но Семён хотел сохранить память о былых богатстве и власти, а иначе, как на голове, чалму с собой не провезёшь.

С вечера к дому везира подвели арабского скакуна, сообщив, что это подарок шемхала. Значит, завтра придётся выезжать на нём. Конечно, Семён предпочёл бы привычного текинца, но в общем-то ему было всё равно. С тех пор как пропал Воронок, Семён уже не привязывался ни к какому коню, легко меняя скакунов.

Задолго до рассвета охотничья кавалькада была готова в путь. Тупомордые сансуны рвались с поводков, охотничьи гепарды игрались, звеня цепями, в предвкушении минуты, когда им дадут свободу. Доезжачие несли тяжёлые копья, какими удобно осаживать медведя и добивать кабана. Сокольничьи сберегали на руках беркутов, кречетов и орлов, которым сегодня не предвиделось работы. Множество обедневших тархунов и узденей в полном боевом облачении составляли ближайшее окружение шемхала. Охота есть истинно царская забава и замена войне в мирное время. Хрипло ревели сурнай-карнаи, охотники горячили скакунов, всякий старался выделиться и показать себя.

Через час всё это великолепие уже рассыпалось по горам, выискивая, куда спрятался осторожный беюк-адам.

Среди сумятицы и праздничного кружения Семён легко сумел отделиться от основной толпы, но остаться в полном одиночестве ему не удавалось, один из слуг шемхала всё время находился поблизости.

— Туда! — крикнул Семён, продираясь сквозь заросли барбариса. — Слышишь? Собаки ведут вверх по ущелью, значит, бекж будет уходить через обрыв. Здесь мы его и переймем!

На мгновение Семён забыл, что говорит это, чтобы погасить возможные сомнения, с чего бы это знатный гость отъезжает в сторону. Настоящий охотничий азарт овладел им. Сто человек ловит беюк-адама, и лишь один Семён догадался, куда пойдёт зверь!

Что-то шелохнуло в густом кустарнике, Семён вскинул лук, нежно свистнула стрела, и в ответ среди сплётшихся ветвей взметнулась безобразная фигура, покрытая густой бурой шерстью. Доезжачий метнулся вперёд, стараясь прикрыть господина выставленным копьём, но, вздыбив коня, остановился, ибо увидел, что его помощь была бы излишня и, значит, оскорбительна. Стрела верно нашла жертву, беюк-адам катался по камням, хрипел, размазывая лапами кровь, и наконец пополз, цепляясь слабеющими пальцами за камни и издавая хнычущие звуки.

Семён, нагнувшись с седла, смотрел вниз. Беюк-адам уже не казался страшным, он умирал. Умирал больно и трудно, как всякая тварь, которой хочется жить. Глаза его, прежде жёлтые и круглые, наполнились мукой и казались совсем человеческими.

Почему у всякого страдающего существа проявляется человеческий взгляд?

Семён встретил этот взгляд, и в душе всплыли слова: «Не хочу больше причинять зла правоверным». А кто есть правоверный среди сущих? Для себя всякая вера права, и всякое дыхание славит господа. Жил большой человек беюк-адам в кизиловых чащах на склоне горы, любил свою подругу, растил мохнатых детишек, и если делал кому вред, то безгрешно, сам того не понимая. И так длилось, покуда не привалила толпа маленьких хищных людишек, кичик-адамов, и вот большой адам умирает, пропоротый смертельной тростинкой. А ещё вспомнился бородатый разбойник Сеид; как стражник дразнил его беюком… Много ли разницы между тем беюк-адамом и этим? Если вдуматься, то этот жизнь прожил достойней.

Короткая судорога скривила губы Семёну. Это ж надо придумать — за свою жизнь он пролил крови — озеро наполнить можно, а тут над зверем разгоревался! Видно, на всякого верблюда найдётся последняя соломинка.

— Займись! — крикнул Семён доезжачему и рванул коня в галоп. И лишь через минуту сообразил, что охотник мог понять приказ единственным образом — добить зверя и доставить тушу в лагерь.

— Ах, чтоб! — Семён хлестнул камчой, стремясь найти облегчение в скачке. Конь откликнулся гневным ржанием Семён швырнул камчу на землю. «Не хочу больше причинять зла правоверным!» О душе пора позаботиться! Где та душа?…

Конь мчался по каменистому склону, меж колючих зарослей, топча жёлтые огни железницы и кустики неопалимой купины. Урони в неё искру — в ответ пыхнет мгновенное пламя, но тут же угаснет, и куст останется каким был прежде. Таким же негоримым пламенем полыхал сейчас Семён.

Опомнился он, когда конь вынес к неширокой горной речке. Вода шумела по камням. На том берегу лежали такие же склоны, росли такие же кусты, что и по эту сторону реки.

Семён потряс головой. Куда его занесло? Что за река? Неужто Сунжа? — другой здесь поблизости нет. Но тогда, значит, на том берегу кончаются земли шаха и начинается Россия — Терская украина. Знал конь, куда скакать, верно доставил дурного всадника.

Семён прислушался. Рога и суряай-карнаи гудят где-то в запредельном далеке, а здесь царит безлюдная тишина. Оно и правильно, кому охота бродить вдоль немирной границы?… Значит, осталось перейти на тот берег, и нет больше властительного везира, а есть чёрный мужик. На этом берегу слава, почёт и довольство, на том — неведомая тропа. Много ли на свете людей, которые перейдут реку, избрав чёрный жребий? И всё-таки недаром сказано: «Кая бо польза человеку, аще мир весь приобрящет, душу же свою отщетит». Значит, надо идти, не корысти ради, а во спасение души.

Как был, в богатом парчовом халате, зелёной чалме с золотым пером — знаком высшей воинской власти, с богато убранной саблей на поясе, Семён пересёк реку. Арабский скакун, непривычный к горным рекам, вздрагивал и нервно вытанцовывал на месте.

— Ну что ты, малыш? — Семён похлопал коня по шее, стараясь успокоить, спрыгнул на землю, наклонился посмотреть, не поранена ли конская бабка неошлифованным краем речного валуна. Это движение спасло ему жизнь: свинцовая мушкетная пуля вжикнула в двух вершках над согнутой спиной и звонко расплескалась по камням.

— Держи бесермена! — вразнобой закричали несколько голосов. — От реки отсекай!… Утечёт!

На склоне показалось четверо всадников. Трое размахивали пиками, в руках четвёртого дымился татарский мултук. Подскакивая в сёдлах, казаки быстро приближались. То есть, конечно, они приближались быстро, если смотреть пешему человеку, благородных кровей араб в полмига оставил бы юс позади. Но бежать от людей, к которым так долго стремился, Семён не хотел. Он стоял, положив ладонь на луку седла, и улыбался, глядя на гарцующий разъезд.

— Пикой его не тронь, халат попортишь! — орал приотставший стрелок.

— Да вы что, хлопцы?! — крикнул Семён. — Креста на вас нет!