Колодезь Логинов Святослав

— Но ты смотри, я ведь серьёзно сказал: жди меня крепко, к осени ворочусь, поженимся. Нечего грехом полати протирать.

Семён и сам удивлялся, что его потянуло на такие речи. Целую зиму жил, ни о чём не потужил, до самого вчерашнего вчера, когда начал собираться к отъезду.

Первым к нему Мишатка подлез. Показал деревянную саблю, что сам отстругал, и потребовал непреклонно:

— Ты бы меня с собой взял, я б тебе пособил персюков рубить.

— Дело хорошее, — покивал Семён, затягивая телятинной ремень на мешке. — Только сначала тебе подрасти надо, а то как ты персюкам головы рубить станешь? — тебе ж не дотянуться.

— Во как! — раскричался Мишатка, подпрыгивая и размахивая струганой деревяшечкой.

А потом, когда Мишатка угомонился, подошла Дарёнка и шепнула в ухо:

— Дядя Сёма, останься, а? Я бы тебя тятей кликала…

Тут Семёна и перевернуло всего как есть. А что делать? Правильно он Анюте сказал: нельзя ему здесь оставаться. Старый долг и новый грех в две руки тянут. Как ни крути — с утра в море уходить надо. О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, пленённых, и о спасении их, господу помолимся…

* * *

Наутро Яицкий городок был разбужен набатом. Жители как оглашенные выскакивали из домов, ухватив кто багор или ведро, кто охапку рухляди и укладку с деньгами. Лишь на улице всполошённые убеждались, что всё с божьей помощью смирно, а просто гулящие казаки снимаются с места, собираясь в море.

Струги, причаленные частью к деревянной пристани, а в большинстве и просто к берегу, быстро заполнялись народом. Яицких жителей тоже собралась немалая толпа. Одни пришли проводить постояльцев, с которыми судьба свела по-хорошему, другие, таких было куда больше, просто припёрли поглазеть, а некоторые явились порадоваться, что наконец-то незваные гости убираются в море, где, дает бог, отправятся на корм рыбам.

Разин в богатом охабне и собольей шапке возвышался на головном струге. Рядом, потупив глаза, стояла татарская девка, дочь князя Алея, отнятая во время прошлогоднего набега на едисанских татар. На девке было красное свадебное платье, смарагдовый венец и монисты чуть не в пуд весом. Разин неукоснительно требовал, чтобы полюбовница ежедневно одевалась невестой, хотя весь Яицк знал, что недавно татарка родила от Разина байстрючёнка, которого атаман, отняв от материнской груди, отправил с посыльными в Астрахань к архиепископу, прося воспитать младенца в христианской вере и приложив для того ровным счётом тысячу рублей.

— Хе! — прошептал Игнашка Заворуй, нагнувшись к Семёнову уху. — Атаман-то, гля, бабёшку с собой берёт, а нам велел голым и босым отправляться. Этак-то и я нашёл бы, кого с собой прихватить.

Семён ничего не сказал, но и он подумал об Анюте. Конечно, куда её в море, а всё расставаться жаль. К новому идёшь — старое всегда держит.

— Все собрались? — прогремел Разин, поднявшись на нос струга.

— Все здесь, — разноголосо ответили казаки.

— И я туточки… — подпел Игнашка Заворуй.

— Ну так с богом, хлопцы! Умрём за общее дело! Довольно мы бедовали — шилом из горшка патоки не натаскаешь, пора браться за ложку. Все видали, какие по нашенской Волге-реке персидские расшивы плавают. Так чего мы ждём? Нечего одним персюкам в золоте купаться, господь делиться велел! Только я так скажу: захотел новой жизни испробовать — на старое неча оглядываться. Потерявши голову, по волосам не плачут. Кто старые рухляди да барахлишки жалеть станет, тот нового не наживёт. Кто за мной вдти вздумал, у того ни дома, ни семьи, ни нажитков быть не должно. Совсем ничего, кроме сабли в руке и креста на груди. В этом я, ваш атаман, буду вам первым примером… — Разин повернулся к нарядной татарке, положил широченные ладони ей на плечи, — вот, дивитесь, люди, нет мне ничего любезней этой девки. Красавица, невеста! Век бы с ней вековал. Повязала ты молодца по рукам и ногам… Да только я не таковский, чтобы повязанным быть.

Татарка, привыкшая за последний год торчать на виду, словно пугало на огороде, но так и не выучившая русского языка, стояла, заученно улыбаясь, и, кажется, ничего не понимала. Лишь когда атаман, обхватив не успевшую потончать после недавних родов талию, поднял женщину над головой, она негромко и испуганно вскрикнула.

— Э-эх! — громко выдохнул Разин и швырнул женщину в тёмную воду.

Такого не ждал никто; крик полонянки был заглушён плеском воды и испуганным гомоном сотенной толпы. Тяжеленный груз серебряных монет мгновенно увлёк жертву на дно. Глубина у пристани была больше четырёх саженей — не всякий пловец донырнёт… да никто и не пытался броситься на выручку.

Такого поступка люди не ожидали. После первого вскрика на толпу пала оторопелая тишина, которую неожиданно и нелепо нарушил Игнашка Заворуй.

— А!… — заорал он. — Где наша не пропадала!… — и метнул за борт торбу с пожитками и собранными в дорогу харчами.

— Правильно! — громовой голос атамана перекрыл нарождающийся гул народа. — Кто не баба — айда за мной!

Толпа не успевших загрузиться казаков хлынула на струги. Один за другим корабли отваливали от бревенчатых причалов и, поймав речную струю, поворачивали к морю. Люди на берегу молчали и часто крестились.

* * *

Первую ночь в море провели на небольшом островке, с которого хорошо был виден астраханский берег. Располагались под вольным небом, у костров. По разрядам никто не бился, сидели вольницей, кому с кем веселее. Семён пристал возле того же костра, что и Игнаха, — всё знакомая душа. А так народ у огня подобрался пёстрый, со всячиной. Звончее прочих выдавался Орефа — мужик из-под Нижнего, слывший колдуном и чуть ли не волхвом. Сам Орефа о том распространялся больше всех, пугая близким знакомством с богородицей и со стародавним богом Гориновичем, что в реке Яик живёт и может по своему хотению послать вольному люду удачи и всякого богатства, а может и отдать в руки властей, а то и просто потопить в полуаршине от берега вместе со стругом и всем добром. Припомнив утренние события, Орефа принялся было врать, будто Степан Тимофеевич по его, Орефиной, указке отдал девку в жертву Гориновичу. Никто Орефы не поддержал, неладная история смутила всех. Пошедшие с Разиным люди готовы теперь были идти за ним хоть в преисподнюю, но всё же первая невинно загубленная душа, скрепившая воровское братство, смутила очень многих.

Не услыхав одобрения, Орефа немедленно озаботился другими делами.

— Будь моя воля, — привычно кипятился он, люто посверкивая серыми глазёнками, — я бы их всех собственной рукой порешил!

— Кого? — сонно спросил один из казаков, поворачиваясь к огню озябшим боком.

— Да инородцев, погань пришлую! Всю Россию осели, по кускам разворовывают? Куда ни плюнь — всюду чужаки, родного, святоотеческого в заводе не осталось. Кровь сосут, что упыри ночные… да мне богородица сама жалилась, что упыри они и есть. Кровь в них нерусская, вот они на Русь и злобствуют. А царь им земли даёт да чины.

— Чего ж тогда даёт? — спросил из темноты тот же ленивый голос.

— Да уж я-то знаю, кто царю глаза отвёл! Знаю, кому вера православная поперёк глотки стала! Господь терпит до поры, а они и пользуются. Понасело на нашу шею инородцев, татарове поганые да калмыки: Аксаковы, Корсаковы, Карамзины, Бекетовы, Тургеневы — всё инородцы, позор и поношение Русской земли! Ещё немного, так наши умники из-за моря примутся арапов черномазых привозить и русскими обзывать.

— Патриарх бывый, Никон, тоже, говорят, не русский, — подсказал расстриженный поп, которого казаки уважительно звали попище Иванище.

— Из каких он? — заинтересовался Орефа, боевито встопорщив клочковатую бороду.

— А бес его знает… Меря, никак, или черемис.

— А-а… — протянул Орефа, отчего-то сразу потеряв к опальному патриарху интерес. — Это что, а вот теперь немцев понаехало на нашу голову да ляхов, прах их раздери! Достоевские, Лермонтовы, Мусоргские…

— Мусоргские, они татаре, — поправил Иванище. — В Польше тоже довольно татар осело.

— Один шайтан, Русской земле от них никакой пользы. Перебить бы их всех или назад погнать, откуда пришли, вот тогда Русь святая с колен подымется и славой воссияет! А то ведь ещё жиды есть, а от них самый вред происходит христианской вере.

— Христос жидом был, — не удержался Семён.

— Чево?! — Орефа подпрыгнул от негодования. — Да какой же он жид, если он сын божий? Христос — русский! Уж я-то знаю, мне сама богородица говорила.

— Чо она тебе говорила? — радостно вскинулся Игнашка, мигом учуявший, что рядом запахло сварой.

— То и говорила, что Христа она родила от русского.

— Ты, Орефа, не греши, — возвысил голос Иванище. — Богоматерь Христа родила от духа святого.

— А дух, что, не русский?

— От тебя дух не русский, а вонючий! — Тот казак, что цедил слова лёжа и как бы сквозь сон, резко сел и, глядя на Орефову безумную харю, с расстановкой произнёс: — Дурак ты, Орефа, вот что я тебе скажу по секрету, чтобы все соседи слышали. И волком на меня не смотри, я на твой дурной глаз плевал с высокой каланчи. Кузнеца не сглазишь. Я и не такие ковы, как твои, походя расковывал.

— Это с чего же я дурак? — нездорово ощерился Орефа. — Ты же, Онфирий, сам говорил, что бояре Россию вразнос продают.

— Ну и говорил. Только беда не в том, что понаехало на наши головы иноземцев, а в другом вовсе. Вот я — кузнец и знаю, что говорю. Сам посуди, железо мы варим и в неметчину продаём. А как? Крицами и поковками — в штабиках. А что обратно покупаем? Гвозди, скобы, топоры, иглы — всё из нашего железа! А деньга за работу утекает ганноверским мастерам. Ты мне дай, я не хуже гвоздь скую, или пусть немец сюда приедет, здесь в казну налог платит, а я с ним поревную, и ежели что, поучусь, убогий, у него, у разумника. Так нет, такого лакомства они мужику не позволят, лучше переплатят втрое. Тут бояре все одинаковы. Меня воевода Хрущёв по миру пустил, а в нём, никак, ни татарских, ни польских кровей не замечено. Ты лучше погляди, что персы делают? Шелками торгуют какими? — крашеными! Сырец шах за кордон возить не велел, приказал кумач дома варить, а дорогу и набойку катать тоже у себя.

— Вот и славно, — встрял Заворуй. — Нам сразу крашенное достанется.

— А мы чем торгуем? — Онфирий гремел в голос, не слыша Игнашкиных глупостей. — Смолой, дёгтем, мылом, пеньковой куделью, льном непряденым, воском, мягкой рухлядью. Их делать — работа копеечная, грубая. Вот где Россия иноземцам утекает! Лес сведём, руду покопаем — с чем останемся?

— Да у них же назад отнимем, — подсказал Игнашка. — Вот как теперя.

— Эх! — Кузнец сплюнул в костёр и повалился на налёженное место. — Что с вами говорить… Спать давайте. Батька велел с утра в поход быть готову.

* * *

На второй день плавания разбойная флотилия встретила струги Серёжки Кривого, который утёк с Четырёх Бугров от головы Авксентьева. С Серёжкой шли семь сотен казаков, отсидевших зиму на приволжских островах. Корабли сошлись бок о бок, встречу отметили дружным оранием, потом атаманы прямо средь моря устроили совет. Серёжка, мужик смолёный и просоленный, битый людьми и ветрами, казалось, не имел ни званья, ни возраста. Лицом был тёмен, скулами косоват. Чёрная повязка скрывала вытекший глаз. Наряжен второй атаман был ещё пестрей Разина. Расшитый кафтан толстого немецкого сукна, что зовётся брюкиш, шапка на седом бобре, шёлковые шальвары с дегтярным пятном на правом колене, да шамшевые сапожки, в каких ни ходить, ни ездить, а только на пиру красоваться.

Серёжкины люди были наряжены под стать атаману, но и лицом, и телом казались поплоше разинцев — зимовка на море никого не красит.

Разницы угостили товарищей пивом, погуторили обо всём и дружно решили поворачивать в сторону Дербента. Прежде этот город никто не тревожил, значит, обыватель жирком оброс и подошло время проверить дербентские подвалы, благо что людей стало довольно, да и моряна силу набирает — за день шустрые кораблики смогут прибежать в дербентский присуд.

Вновь замаячили перед Семёном притопленные дербентские башни, но на этот раз вместо рогатки на шее была пищаль в руках и сабля на поясе. Тогда Сёмка был говорящим товаром, а ныне собирался выйти на базар набольшим хозяином.

В городе вовремя заметили полосатые паруса. Когда корабли пристали к берегу, их встретили запертые ворота и охрана на стенах. Медные пушки Нарынкалы гамкнули в сторону незваных гостей, и хотя никого не побили, но заставили призадуматься. Призадумавшись, казаки решили дуром на стены не лезть и, пограбивши окрестные посады, вернулись на лодки.

Семён в этих делах замешан не был, у него нашлись свои заботы — поважнее. С небольшим отрядом, отгонявшим для воинского пропитания овечьи стада, Семён поднялся недалеко в горы, где обреталось знакомое имение обнищавшего Фархада сына Нариманова.

За прошедшие годы хозяйский дом, казавшийся когда-то бог весть какой хороминой, похилился и впал в ничтожество. Краска на стенах облезла, сад задичал. Но всё же усадьба стояла на холме, видная отовсюду, и не могла не привлечь опасного внимания рассыпавшихся по округе лихоимцев.

Семёну повезло: зная, куда идти, он оказался возле Фархадова дома прежде всех своих приятелей. Дом казался пустым, ворота плотно замкнуты, но опытный глаз приметил на задворках какое-то шевеление, и, ни минуты не сомневаясь, Семён принялся барабанить в запертые ворота. Ему долго не отпирали, так что Семён уже собрался сигать через ограду, но тут на дорожке послышались шаркающие шаги, засов с грохотом упал, и перед Семёном предстал Фархад Нариман-оглы.

Не ожидай Семён увидеть старого хозяина, ни за что не признал бы его. За двадцать с лишним лет Фархад не просто состарился. От прежнего сала-узденя не осталось, почитай что, ничего. Лицо сморщилось и посерело, остатки волос клочьями ваты пушились за ушами, некогда дородная фигура усохла. Бывший господин более всего напоминал привратника в собственной усадьбе. И тем не менее природная гордость не покинула старика. Выпрямившись, сколь позволяли годы, он смотрел поверх головы явившегося разбойника, хотя не мог не понимать, что тот единым щелчком способен прекратить течение его жизни.

— Что нужно тебе на моей земле и в моём доме? — гневно потребовал старик.

— Напомни мне, хозяин, что говорил мудрейший Газали о ненужной жестокости.

— Не мучайте тварей Аллаха… — растерянно произнёс уздень, опуская полуослепший взор на лицо страшного гостя.

— Здравствуй, Фархад-ага, — улыбнулся Семён. — Я тоже не забыл этих слов и пришёл с миром. Не узнаёшь?

Семён проговорил с Фархадом-агой дотемна. Узнал историю узденева разоренья и возвышения Васаят-паши. Играя желваками на сжатых челюстях, выслушал, как забирали из дома невольницу Динару. От знакомых купцов старый Фархад знал даже, что его любимица была вскоре перепродана и сгинула где-то в Кундузе. Семён слушал, кивал, морщился, обкусывая усы.

Лишь единожды мирная беседа была грубо прервана. На улице раздался шум, какие-то крики и дружное баранье меканье. В комнаты без стука влетел парнишка в мохнатой шапке и знакомым пастушьим посохом в руках.

— Хозяин! — закричал он. — Разбойники овец переняли, на корабли уводят!

Фархад-ага лишь усмехнулся безнадёжно, но Семён резво вскочил и через резную калитку пустился на улицу. Четверо казаков, нещадно ругаясь, гнали к берегу небольшую отару. Сразу было видно, как изрядно поубавилось у Фархада скота. По счастью, среди грабителей оказалось двое знакомых: попище Иванище, так и не сменивший подрясника на более подходящую к промыслу одежду, и лютый поповский недруг колдун Орефа. К ним и устремился Семён.

— Мужики! — крикнул он. — Не замай! Это моего приятеля овцы, не забирайте последнее. Фархадка хоть и бусурманин, а человек душевный.

— Не суйся под горячую руку! — предупредил Орефа, замахиваясь древком пики не то на Семёна, не то на слишком шуструю овцу, вздумавшую ломануться в распахнутые ворота.

Но зато Иванище сразу принял Семёнову сторону.

— Остынь! — осадил он поделыцика. — Грех одно-конечно человека зорить. Что тебе, других стад мало? Загоняй скотину во двор!

Орефа нещадно матерился под дружный гогот двух незнакомых Семёну казаков, а Семён и попище Иванище тем временем загнали отару в огороженный садик, где ей вовсе не место было, и затворили ворота. На прощание поп широким знамением благословил выползшего наружу Фархада и получил взамен благословение во имя Аллаха.

Семён задержался у Фархада дотемна, когда было уже опасно уходить, поскольку, дождавшись темноты, обиженные бусурмане могли взяться за ножи и показать беспечным налётчикам, кто на самом деле хозяин в этих местах. Перед уходом Семён оставил бывшему хозяину свою шапку и велел:

— Если снова появятся недобрые люди, покажешь шапку и скажешь, что ты мой кунак. А я предупрежу на стругах, чтобы к тебе в дом не вламывались.

— Эх, Шамон, — вздохнул бывший хозяин. — Видно, не слишком уютно жилось тебе в христианском отечестве, что ступил ты на этот путь.

— Разбойников везде хватает, — не то согласился, не то возразил Семён.

И уже совсем уходя, оглянулся на обнищавшую усадьбу, и вдруг почудилось, что сейчае из женской половины дома выбежит конопатая Дунька, звонко крикнет что-то… Почему-то Дунька представлялась по-прежнему пятнадцатилетней, какой была когда-то, полжизни назад.

Семён не смог сдержать вздоха. Вот она, жизнь… Хотел как лучше, а не принёс девке ничего, кроме беды. Теперь он вдовый, и тоже через своё бессердечие, а появись здесь Дуняша, что тогда? Ведь знал, куда едет, а Анюте обещал вернуться. Не помнилось тогда о нечаянной мусульманской жене. Мечтая о Дербенте, думал про месть, а о хороших людях, которых, даже будучи рабом, встречал немало, — запамятовал.

* * *

Разграбивши Дербентский присуд, Разин повернул на Ширван. До столицы Ширван-шаха города Шемахи было не достать, город оказался хорошо укреплён и удалён от берега. Зато тем горше пришлось прибрежному торговому городишке Баке. Стремительным налётом город был разорён напрочь. На струги стаскивали отнятые пожитки богатых горожан, купеческие товары, волокли пленных татар. Свой первый выход Семён вместе с полусотней товарищей провёл в невольничьи ряды, откуда привёл целую толпу народа. Всех, кто был выставлен на продажу, казаки освободили, посбивав цепи, колодки и ошейники. Пленные русичи немедля хлынули на ватажные корабли, понимая, что только там можно быть в безопасности. Туда же приволокли и похватанных купчин, требуя за них выкупа золотом и русскими рабами. Обрадованная татарская голытьба, как уже и на Волге бывало, и не думала давать отпора пришельцам, а кинулась грабить своих богатеев. Ещё целую неделю после ухода казаков город горел.

На базаре Семён пристально расспрашивал прибылых купцов о Мусе и даже отыскал нескольких, Мусу знававших. А что толку с тех рассказов? Лишь один тезик сказал, что видел Мусу этой весной в Бейруте. Значит, выжил ыспаганец и ждёт встречи с бывшим рабом… значит, стоит искать встречи.

В Баке казаки перехватили и русское посольство, отправленное тишайшим царём к Аббас-шахову величеству. Послы везли грамоту, в которой много говорилось о бездельных казаках, шатнувшихся на простор Каспийского моря. Грамоту прочли на кругу:

— …посланы на них нашего царского величества ратные люди, велено тех воровских людей побивать и разорить. И ныне после бою и разоренья достальные воровские люди от устья Волги реки на Хвалынское море побежали, избывая своей смерти, где бы от наших ратных людей укрыться. А наши царского величества ратные люди за ними вслед неотступно промысл чинят, и чтоб тех воров искоренить и нигде б их не было. А вам бы, брату нашему Аббас-шахову величеству, своей персидской области околь моря Хвалынского велеть остереганье учинить, и таким воровским людям пристани бы никто не давал и с ними не дружился, а побивали бы их везде и смертью уморяли без пощады. И для извычайного промыслу над теми ворами, от чего они будут с вашие стороны страшны, при сём же нашем посланном поехал к вам верные службы годного и хвального рыцерства полковник рыцарь Пальмар, который может от злых людей славно и честно государство ваше оборонять.

Рыцарь Пальмар стоял здесь же, трясясь краще овечьего хвоста и ожидая себе всяческой смертной муки. Однако случилось так, что на атаманов напала добродушная минута, и царское посольство, лишённое даров и грамот, было всего лишь выдрано плетьми и отпущено восвояси.

Вечером атаманские мысли переменились, Разин напился пьян, во гневе рвался порубить успевших скрыться послов, злобно грозил воеводам и самому царю. Ночью в городе заполыхали новые пожары, а утром огрузневшая флотилия снялась и, бросив истерзанную Баку, шатнулась на юг.

Месяц грабёжники бесчинствовали посредь моря, налетая на прибрежные деревеньки, грабя рыболовов и побивая беспечных купцов, высунувшихся на простор со своим товаришком. Среди челнов и стругов всё больше становилось купеческих бус и плоскодонных морских лодок. Клич «нечай!» гремел от Апшерона до Мангышлака. По реке Куре ватага поднялась в Грузинский уезд, показав, что не только узбекам и персам, но и старым знакомцам — туркам, которым принадлежит Грузинская земля, не стоит забывать о казацкой вольнице.

Всё это время Семён был как в угаре. Жизнь развернулась и пошла по второму кругу, раздавая долги и сводя счёты. Особенно сильно нахлынуло это чувство, когда ему повстречался обоз бааб-аги, привычно собиравший среди грузин отроков для султанской службы. Семён, не колеблясь, объяснил сотоварищам, кого им довелось поймать, и народ рассвирепел. Янычары, идущие с бааб-агой, были немедля порублены, а сам ага повешен. Тех рекрутов, что постарше, казаки отпустили восвояси, малышей отвели к дому грузинского священника и препоручили заботам батюшки, велев переправить детишек по домам.

Возвращались к реке гордые добрым делом, а Семён вдруг вспомнил, как сучил ногами, дёргаясь в неумолимой петле, седобородый бааб-ага, и на сердце стало прескверно. Вроде бы поделом досталось злокозненному аге, а радость куда-то пропала. Сторицей воздаёт господь старым обидчикам, и от этого мщения новый круг жизни улит кровью сторицей против первого.

Всё дальше на юг отплывали челны, отмечая свой путь насильством и пожарами, и вскоре перед стругами заголубел гилянский берег, мелководный Энзели-кальи, холмы, покрытые знаменитыми гилянскими дубравами, а за ними дразняще замаячил прохладный город Ряш, любимый персидскими толстосумами.

Казацкие струги безбоязненно вошли в тесную горловину залива, но не успели пристать к берегу, как обнаружили, что попали в заботливо расставленную ловушку. Вместо жирных купцов и беззащитных летних усадеб на берегу сурово замаячили ряды персидского войска. Добрались-таки царёвы посылыцики до шах Аббасова величества, а быть может, великая наглость ширванских грабежей подсказала Будан-хану — наместнику шаха в Гилянских землях, что налётчики не насытятся взятым добром и решат высадиться в Гиляни.

Первой мыслью казаков было повернуть вспять, но и там дорога оказалась заперта: поперёк узкого пролива уже была натянута великанская цепь, выкованная, как врёт предание, ещё во времена Александра. А за железной преградой неустанно кружили каики и бусы, на которых также ожидали шах-севены.

Войско шах-севенов сродни турецким янычарам, хотя и набирается среди правоверных. Но учат будущих солдат так же старательно. К тому же появилось новое персидское войско совсем недавно — при отце нынешнего шаха — и потому ещё не успело избаловаться и службу помнило. Неудивительно, что даже бывалых казаков пробрала жуть.

Разин приказал поспешно волоком тащить челны через неширокий перешеек, стремясь уйти из неудобного места. Но, очевидно, и персы понимали, где именно могут утечь гяуры, и позаботились заблаговременно перекрыть и этот путь. Два войска сошлись на узкой песчаной косе.

Впервые со времён незабвенного маскатского сидения Семён участвовал не в налёте на дурно вооружённых степняков или мирные татарские становища, а в настоящем бою против обученных воинов. Преимущество в ружейном огне помогло казакам отбиться, но провести корабли в море не удалось. К тому же чуть не четыре сотни казаков остались лежать на песчаной косе. И неважно, что персов погибло чуть не вдвое больше, у Будан-хана войск не занимать.

Ночью в казацком лагере царило беспокойство. Впервые казаки призадумались, что даже великое войско бывает побито, ежели схватится с величайшим. Знатоки припомнили, что уже бывало такое: лет с пятьдесят тому ушёл с Яика в бухары тысячный казацкий отряд, а домой не вернулся ни единый человек. Сказывали, что дед нынешнего хивинского хана объявил газават и казаков, сунувшихся в Хорезм, побили всех до последнего.

Атаманы тоже понимали, что дело худо и приходится думать не о добыче, а о собственных головах. На следующий день с утра трое казацких есаулов отправились в ханскую ставку на переговоры. Результат превзошёл все ожидания: Будан-хан предложил своим вчерашним врагам поступить к нему на службу. Казакам было обещано прощение, жалованье и земли из рук шах-ин-шаха, всё награбленное оставалось в их владении, а кроме того, Будан-хан от имени своего господина торжественно обещал, что христианские наёмники никогда не будут посланы воевать против своих единоверцев, а лишь против турок и бухар.

В такую великую удачу никто поверить не мог, в стане упорно говорили, что просто Будан-хан побоялся нового боя и теперь всего лишь усыпляет бдительность казаков сладкими обещаниями, а сам намерен подтянуть войска и перерезать ненадёжных союзников. Всякий, кто знает нравы Востока, согласится с таким мнением. Тем не менее на следующий день к Будан-хану отправился уже сам Разин в сопровождении войсковой старшины и людей, умеющих разбирать персидскую речь. Толмачи Разину были не нужны — атаман бегло говорил на нескольких языках, в том числе и по-персидски, но давно известно — чем больше ушей в посольстве, тем больше они смогут услыхать.

Казакам предложили занять земли по Кызыл-узеню на восток от города Ряша. Судя по подслушанным разговорам, земли там были плодородные, да и близость реки говорила сама за себя. Разин, однако, на такое предложение не согласился, прося у шаха мест пусть не столь обильных, но крепких и безопасных.

— Земля там, может, и благодатная, — сказал он ближним людям, — а челны проведём ли по реке — бог весть.

Покладистый везир склонил слух к казацкой просьбе и, посоветовавшись с окружением, подарил пришельцам для поселения остров Миян-Кале, а на прокормление отдал изрядный клин прилежащей земли.

Разин к тому времени уже выделял Семёна среди других бойцов, отмечая знание языков и чужеплеменных обычаев, поэтому, когда выборные люди осматривали жалованное место, Разин подошёл к Семёну и спросил вполголоса:

— Ну, как тебе именице? Улыбнулось?

— Именице-то славное, — ответил Семён, — вот только надо ли мне было из янычар бежать, чтобы в шах-севены податься? Велика ли разница, какому бусурману служить?

— Не горюй! — Разин сильно хлопнул Семёна по плечу. — Не на век продался. Перезимуем, а там и поглядим, откуда ветер подует. Зато здесь зимовать будет сытно, а на острову нас сам чёрт не возьмёт.

Миян-Кале был островом лишь по названию, на деле соединяясь с метёрой землёй длинной и узкой косой. От «кале», что значит — крепость, тоже было лишь одно название — остатки оплывшего вала и какие-то развалины в центре. Атамана это, однако, не смутило, и вскоре вал был насыпан заново, причём не только вокруг лагеря, но и поперёк песчаного перешейка, соединявшего остров с землей.

Угодьев возле Миян-Кале оказалось куда как меньше, чем по Кызыл-узеню, впрочем, бывшие пленники, освобождённые казаками в Ширване и знающие, как возделывать каменистую иранскую землю, сказали, что и здесь место пристойное; постараешься — урожай снимешь, не чета российскому. Русским мужикам, впервые попавшим в чужую землю, такое показалось странным.

— И это они землёй называют? — горестно восклицал Тимошка Акимов — сменщик Семёна по вёсельной работе. — Ежели это земля, то как её орать? Тут же одно каменье! Ничо не вырастет.

— Потом польёшь — вырастет, — успокаивал Семён. — Хочешь, давай исполу делянку расчистим?

— Казаки шепчут, что мы здесь только перезимуем, а по весне домой двинем.

— Так до весны времени сколько угодно. Тут края тёплые, зимы почитай что и не бывает.

— А то давай! — вдруг загорелся Тимошка. — Чо сажать-то станем?

— А хоть редьку. Здешняя редька спорая, на Николу Вешнего вытаскаем.

Вдвоём Семён и Тимошка вручную вскопали клинышек земли, выкладывая на меже низенький дувал из собранных камней, а затем Семён засеял делянку маргеланом — зелёной редькой, что прежде всех овощей созревает на восточных огородах.

Другие казаки посмеивались над землекопами, но и присматривались к их работе. На насмешки Семён отвечал просто:

— Персы за нами тоже присматривают. Пусть видят, что мы надолго устраиваемся. Нам же спокойней будет.

С Семёном соглашались, но копать землю по осени никто больше не решился.

Между тем Будан-хан честно выполнял свои обещания. Шах-севены отошли от казацкого лагеря, а вскоре и вовсе отправились в Нишапур, воевать эмира Бухарского. Русских наёмников власти покуда не тревожили, понимая, что на новом месте следует сначала устроиться, а уж потом нести службу. Воинский казначей привёз казакам жалованье за полгода вперёд. Следом подошёл обоз с хлебом. То есть не с хлебом, конечно, — какой хлеб в Персии? — а с полбой и китайским горохом — чечевицей. Несколько выбранных казаков побывали в Ряше и вернулись невредимыми. Семёнова делянка к марту месяцу зазеленела дружными всходами, и в лагере стали поговаривать, что, может, никуда и не стоит отсюда сниматься, мол, от добра добра не ищут, так почему бы и не послужить шахскому величеству?

А потом и сам Степан Тимофеич собрался в дальнюю дорогу.

Как-то о полдень по лагерю пробежал посыльный казачонок и просил быть к атаману всех прежде живавших в Персии. Когда народ собрался, Разин вышел из своего шатра, обряженный в халат из нанковой дороги, с плоской пуштунекой чалмой на голове и в стоптанных канибадамских сапогах. Внимательно оглядел лица пришедших на зов и произнёс раздумчиво:

— Замыслили мы с дружками малость по Персии побродить, но только чтобы на нас не глазели лишнего. Для того и переоделись. Ну как, станишники, сойдём мы за бусурманских гостей?

Собравшиеся молчали, не зная, что сказать, лишь Семён сплюнул на сторону и коротко ответил:

— Повяжут вас на первой же заставе.

— Отчего же так? — прищурился атаман.

— Купцами нарядились, — охотно объяснил Семён, — а едете на конях. Кони в Персии дороги, купцам на них разъезжать невместно.

— Что же мне, на ишаке ехать?

— На верблюде, — твёрдо сказал Семён. — И товаров с собой набрать, вьюков хотя бы полста.

— Хорошо… — протянул Разин. — Вот коли ты такой знаток, то при мне караванбаши и поедешь. И присоветуй-ка, караванбаши, каких товаров с собой взять, чтобы расторговаться с прибылью?

— Нафту везти в бурдюках, — Семён потёр лоб, соображая. — Лес, опять же, орехи…

— Провоняем нефтью, — недовольно возразил Разин, — а лес и вовсе везти не с руки — пупы разошьются. Может, шёлку набрать, его у нас знатно поймано.

— Шёлк в Ыспагани свой получше здешнего, — не согласился Семён. — Шёлк отсюда на Москву идёт и в Веденесию через Трапезун и Ляп-город. А на Ыспагань лесной мёд отправляют, вощину… — Семён помолчал, вспоминая, — ещё посуда деревянная ценится, только её здесь делать не могут, только бочки да ушата. А им мисы нужны, ставцы, кумки, чашки расписные… Ложки тоже, какие потоньше, полубоские.

— Тьфу, пропасть! Да что, у них своих лошкарей нет? Работа грошовая — баклуши бить, с неё и барыш копеечный!

— Э, нет! Работа, может, и недорогая, а из чинары ложки не вырежешь, тут липа нужна. На востоке деревянная посуда наравне с медной идёт. Это в Нижнем она дешева, так за морем и телушка — полушка.

— Вот оно как, — досадливо молвил старшой. — А я гадал, с чего это персидские гости у Макарья на щепной товар бросаются? Знал бы — захватил всякой всячины. А так, видно, не судьба нам лошкарничать. Придётся здешним товаром пробавляться. Так что пройдись завтра по амбарам и присмотри кой-чего годного. А в четверток, помолясь, выедем.

Так и вышло, что через пару недель шестеро знатоков фарси, перерядившись гилянскими купцами, подъезжали к шахиншаховой столице — славной Ыспагани. Семён, прежде бывавший здесь, стал в караванишке как бы за главного: разбирался с таможней, скупо платил на заставах, ежеминутно поминая Аллаха, доказывал что-то начальным людям. Степан Тимофеевич, слушая скаредные речи, только крякал от восхищения.

— Тебе, Семён, и впрямь не казаковать, а гостевать с руки. Нажился бы торговлей…

— Нет уж, — отмахивался Семён, — побродил на своём веку с барышниками. Мне эта торговля поперёк глотки стоит. А что с аскерами торгуюсь, так если с ними не торговаться, то они сразу недоброе заподозрят.

Расчёт прост — кто деньгой сорит, тому она легко досталась. А лёгкая деньга по всему миру одна — ворованная.

На такие слова Разин морщился, но терпел. А что сказать, если и впрямь живёшь на воровские деньги?

Шёл караван борзо, так что вскоре увидали на горизонте минареты ыспаганских мечетей. Город в Ыспагани плохонький, из глины насыпан, а посад столь велик, что в русских землях такого не найти. Лавки каменные в два этажа с арками, майдану края не видать. Бедный люд в посаде теснится в каменных домах, а кто побогаче — беки да тюфянчеи, те строят деревянные дворцы от столицы в стороне, среди садов. Сам шах так же живёт. Там же, неподалёку от города, стоит и невеликий дом богатого купца Мусы. В доме этом Семёну бывать не приходилось, едва объявившись в родном городе, Муса передавал раба судейским, и всё время, покуда хозяин жировал среди домашних, Семён кормил вшей в темнице. Однако где стоит купеческий дом — знал. Болтливый мавла однажды при выезде из города показал жилище Мусы. И теперь, как жених о встрече с невестой, мечтал Семён, чтобы купчина оказался в семейном кругу. Чего бы только не отдал за таковую удачу… о том ведает знающий душу людей.

Остановились путники в караван-сарае неподалёку от базарной площади. Арендовали лавку, раскинули товары. Расторговывались по дешёвке, как бы не ради корысти, а для знакомств и деловых связей. Такое поведение никого не удивляло, богатый гость на новом рынке, бывает, в ущерб себе торгует, лишь бы народ его запомнил и потом по старой памяти пошёл к щедрому торговцу в те дни, когда цены поднимутся. Убыточная торговля очень устраивала тароватого атамана. Сам Разин в лавке, считай, и не бывал, просиживал в чайхане, беседовал по душам с городской шелупонью, выспрашивая, о чём в городе болтают, быть ли войне, сколько в округе войск, где шах-севены квартируют и споры ли на подъём. Военные тайны завсегда лучше у ветошных людишек узнавать: денег им платить не надо, а о дворцовых делах они наслышаны не хуже везирей. Везир, может, ещё и соврёт, а оборванцу зачем врать? — он государевых секретов хранить не клялся.

Семён распоряжался в лавке, говорил с гостями, лгал и божился, казалось, весь был в торговле, а сам только о Мусе и думал. Среди захаживавших в лавку торговцев видел Семён знакомые лица, тех, кто с Мусою дело имел. Гости Семёна не узнавали, глядели уважительно, вели долгие речи. Семён им вторил, а сам хотел, но не решался спросить о главном.

Наконец товар начал иссякать, а Разин успел узнать всё, что было ему потребно. Начали собираться в обратный путь. Залежалые остатки привезённого продали за пустую цену на вес, батманами. Наутро назначили отъезд.

Этого дня и ждал Семён для сведения счётов. Предупредил батьку, получил доброе согласие и пошёл на встречу с Мусою. В кисете нёс огниво и изрядный запас трута, на поясе висел осетинский кинжалец, а сабля привычно была скрыта от нескромного взгляда.

Дом Мусы находился неподалёку от Тевризской дороги. Семён поднялся на холмик, с которого Ибрагим указывал плоскую крышу купеческого гнезда, огляделся. Недоумённо потряс головой, прошёл немного вперёд, зорко вглядываясь в буйную зелень садов. Может, местом ошибся? Где дом? Ещё прошёлся по дороге, стараясь смирить колотящееся сердце. Вот ведь, думал вовек не позабыть, где аспид нору устроил, а на деле — не найти, словно леший по округе водит.

Семён отловил взглядом босоногого мальчишку, спешащего куда-то по неотложным мальчишеским делам, щёлкнул пальцами. Бача немедленно понял знак, подбежал, готовый на посылку и на всякую иную мелкую услугу.

— Слушай, — растягивая слова, произнёс Семён. — Я ищу дом моего знакомого купца, рыжебородого Мусы. Он должен быть на Тевризской дороге. Не знаешь ли ты такого дома?

Мальчишка на лету поймал брошенную монетку и с готовностью ответил:

— Так он здесь уже полгода не живёт. Осенью пожар случился, и дом по воле Аллаха сгорел дотла. Ханум Гюльнаб, матушка хаваджи Мусы, погибла в пламени. Она была очень стара и много лет не могла подняться с постели. Слуг дома не оказалось, и старуха сгорела вместе с домом.

Сияющий небосклон качнулся и обрушился на неудачливого мстителя.

— Покажи, где это было… — через силу проговорил Семён, бросив мальчишке ещё один медный фельс.

— Слушаю и повинуюсь! — с готовностью вскричал босоногий и, призывно махнув рукой, свернул на неприметную тропку.

Значит, правильно Семён нашёл место, не ошибся. Вот только дома на месте уже нет.

— Хозяин-то уцелел? — как бы невзначай спросил Семён.

— Так его дома не случилось, — не оборачиваясь, протараторил мальчишка. — Он и прежде домой раз в пять лет приезжал, не любил дома бывать. А где теперь живёт — никто не знает.

Мальчишка остановился возле недавнего пожарища. Весенняя зелень, пробившаяся на углях, еще не успела забурьянеть, казалось, перед путниками открылась огромная праздничная клумба, готовая расцвесть мальвой, фиолетовыми и алыми маками.

Семён, опустив голову, присел на отдельно валяющийся камень. Мальчишка потоптался немного, но поняв, что больше монеток не будет, молча ушёл, оставив Семёна наедине с невесёлыми мыслями.

Почему-то думалось не о том, как не удалось насолить недругу, а о больной персидской старухе, нашедшей конец в пламени пожара. He верилось, что краснобородый хищник мог родиться от женщины, и эта женщина ещё недавно была жива. Потом отчего-то вспомнилась тёмная кладовушка в родном доме и парализованный отец, запертый там. Семён бежал на Дон, не повидавшись на прощание с родителем. Не мог простить прошлого и верил, что по грехам батюшка муку принимает. Знать бы, отчего Муса не любил бывать в родимом доме… Аллах видит правду и воздаёт по справедливости и тем, и этим!

В караван-сарай Семён вернулся за полночь. Степан Тимофеевич, привычно не спавший, встретил его, поглядел на убитое лицо, спросил:

— Что, не удалось посчитаться со старым обидчиком?

— Господь посчитался, — хмуро ответил Семён. — Дом уже полгода как погорел, все домашние в огне остались. А где сам бродит — неведомо.

— Ладно, будет убиваться! — успокоительно протянул Разин. — Жалеешь, что своеручно счёты свесть не сумел? Ты, брат, так подумай: злодей наказан, а греха на тебе нет. На казачьих душах и без того многонько висит, никакому попу не разрешить. Давай лучше к дому собираться. Завтра с утра выходим, а нам ещё товары вьючить…

— Какие товары? Мы же своё всё как есть распродали, а чужого не покупали…

— Это ты не покупал, а я, покуда тебя не было, прикупил кой-чего. Вьюков полтораста будет. Пошли, поможешь укладывать.

Взглянув на купленные товары, Семён ахнул. Чего там только не было: шелка сырцовые и крашеные, медная чеканка, лазурит, опийный мак… Товары индийские, иракские, китайские и даже гилянские, те самые, что были привезены сюда самими разинцами. Оказывается, Степан Тимофеевич не только о военном деле промышлял, но и присматривал, кто у них и что покупает и куда купленное везёт. А вечером, пока Семён ходил Мусу искать, пятеро казаков налетели на хранилище иноземных товаров, охрану частью перерезали, частью повязали и вывезли всё, что только смогли. Страшно помыслить, в какое разорение вверг донской атаман персидских купцов. Это уже деньга не воровская, а разбойная. Хотя что их жалеть, торговцев… все они, с Мусою вместе, одним миром мазаны.

Упаковывались спешно, чтобы поспеть через заставы, прежде чем в городе пробьют тревогу. Правда, завтра пятница, праздничный день, так сразу беды могут и не хватиться, но всё же лучше поспешить.

На таможне Семён сказал, что везёт хорасанскую набойку и индийский лат. Самоцветы предъявил и уплатил немалый процент. А товары стражники и досматривать не стали — всё равно ничего дороже хорасанской набойки в тюках быть не может. Взяли пошлины по две аббасы с тюка и отпустили с миром. Узнав сумму платежей, даже щедрый Степан Тимофеевич покряхтел, но Семёновы поступки одобрил. До Ряша верблюдам ещё шагать и шагать, а конная стража скачет быстро и перехватить беглецов может запросто. Пусть лучше ограбленные купцы по городу татей ищут, а на ушедших караванщиков не грешат.

Не выдали святые угодники, обоз вместе со всем грабёжным добрался до казачьих зимовок. Степан Тимофеевич выслушал доклады старшин, переговорил с глазу на глаз с Серёжкою Кривым и велел созывать большой круг.

На гром литавры мигом сбежался народ. Да и без того казаки догадывались, что раз атаман с разведки вернулся, то будет дело, а перед тем — круг.

— Хлопцы-молодцы! — гаркнул Разин, выйдя наперёд. — А что, сабли у вас не заржавели? Говорят, кое-кто из вас огороды начал на жалованной земле разбивать, репу сеять задумал…

— Не было этого! — зашумели в толпе.

— Славно, коли не было. А то бы я тех, кто в земле мараться принялся, мигом из казаков обратно в помещичьи мужики переписал. Так я говорю?

— Так! — в сотню голосов грянул круг.

— Ну так что ж мы стоим? Я вон с пятерыми молодцами полный караван всякого добра привёз, так неужто тысячей народа город Ряш проведать не сумеем? Шах-севенов поблизости нет, их послали бухар воевать, город без войска, а лавки богаты. Тут уже не зипунами, а парчовыми кафтанами пахнет! Гайда, хлопцы, расчехвостим бусурман!

— А-а!… — поднялся над округой сплошной рёв.

В полчаса новоиспечённое персидское войско вскинулось с места, обуянная жадностью лавина хлынула к городу. В станице осталась невеликая охрана, которой поручено было присматривать за стругами, держа их на всякий непредусмотренный случай в постоянной готовности.

В Ряш-городе никто не ожидал нападения, за полгода гилянцы привыкли, что неподалёку живут русские беженцы, привыкли к виду казаков и звукам русской речи. В державе шаха Аббаса немало народов, и на всякого чужака не надивуешься, особенно если живёт он смирно и исполняет шахскую службу. А тут вдруг в одно мгновение привеченные властями русичи обратились в убийц и хищников. Тысячное войско обрушилось на город, который обещалось беречь. Грабили всех без разбора, лишь бы было что грабить. Не щадили ни мечетей, ни медрессе, ни гаремов знатных горожан. Если кто и пытался сопротивляться нахлынувшей орде, то его стаптывали походя и, не заметив, спешили дальше. Скорей! Впереди всегда самая желанная добыча!

Гарнизон крепости попытался было драться, но что могли поделать полсотни аскеров, вооружённых луками и короткими копьями, против такой толпы? А медные пушки — всего их в крепости было четыре — оказались к стрельбе не готовы: валялись себе возле ворот прямо на земле, круглые жерла понабиты всяким мусором. А ведь хорошие пушки были, отнятые в прошлую войну у турок. Разин орудия самолично осмотрел, выслушал сбивчивые речи Семёна, а потом велел стащить стволы на струги и привесть в божий вид. Так и у казаков появились не только малые пушечки, но и серьёзная артиллерия, какая встречается лишь в крепостях и на самых великих кораблях. А то ведь когда из Яицкого городка отплывали, то великие пушки с градских стен пометали в воду.

Семён по лавкам не гулял, оставаясь при Разине. Так ли, этак — он своё успеет получить. Сперва надо дело справить. Дождавшись подходящей минуты, Семён напомнил атаману:

— Под городом летних дворцов тьма. Шахиншахов летний дом тоже тут. Как бы людишки оттуда не утекли вместе с добром. Лучшие аманаты во дворцах живут.

— Валяй! — крикнул разгорячённый атаман. — Бери человек сто и ступай. Шахские палаты тебе дарю!

Охотники нашлись быстро, и вскоре отряд, набранный с бору по сосенке, спешил сквозь масличные рощи в сторону от разоряемого города.

Тревожные вести галопом скакали впереди пешего отряда, и, когда казаки добрались к летним дворцам, их встретила запертая решётка, по ту сторону которой маялся прошлый Семёнов знакомец — дворцовый улем в зелёной чалме. Рядом, отступив на пару шагов, топтался другой приятель — старый садовник, не сменивший, кажется, с тех давних пор ни драного халата, ни стоптанных до дыр сапог, ни истёртого жёсткой землёй кетменя. Позади этой несхожей пары выстроилось человек семь аскеров. Двое стояли с заряженными пищалями, но даже у стрельцов вид был самый несчастный. Ясно ведь, что узорная решётка супостата не удержит, а биться против этакой орды — только себя понапрасну губить.

— Воины! — протяжно крикнул улем. — Вспомните, что вы присягали верно служить царю царей! Вы клялись на ваших священных книгах и сполна получили жалованье из казны. Великий грех — нарушить присягу. Такое не водится ни между правоверными, ни среди христиан. Заклинаю вас вернуться в указанное место и честно нести службу!

— Ребятушки! — перевёл слова ходжи садовник. — Мулла не велит бунтовать. Приказывает вернуться откуда пришли и сидеть мирно.

— Погоди, ата, — остановил невольного толмача Семён и, повернувшись к мулле, выкрикнул: — Не тебе, ходжа, о грехах пенять! Ну-ка, вглядись, узнаёшь? Ведь это с твоего благословения шахские слуги меня в мечети вязали! Теперь скажи, кто из нас двоих злейший веропреступник?

Скорей всего мулла не признал Семёна, которого видал мельком больше десяти лет назад, но самого случая, разумеется, забыть не мог. Мулла попятился, прикрываясь рукавом, следом попятились солдаты.

— Аида, хлопцы! — крикнул Семён и первым полез через узорчатые ворота.

Улема Семён догнал возле самых дворцовых стен, несильно стукнул кулаком в шею. Ходжа немедленно упал, постанывая, пополз к ногам страшного казака, ожидая жестокой гибели и не надеясь вымолить пощады. Семён сдёрнул с плешивой улемовой башки зелёный шёлк богатой чалмы, крикнул: «Не тебе, паршивец, верой кичиться!» — и, пнув стонущего ходжу в рёбра, побежал к запертым дворцовым дверям, огромным, в три человечьих роста, искусно изукрашенным тонкой резьбой, какую в ином месте не вдруг и поглядеть удастся.

— Ломай! — выкрикнул Семён, ударяя в яровчатые плахи дверей.

— Пусти, пособлю! — попище Иванище стал рядом, двумя руками вздел пудовую булаву и обрушил тяжкий удар по хрустнувшей дверной красе. После третьего удара дверь с грохотом обрушилась, и Семён вместе с другими казаками очутился в покоях бостанпаши. Казаки с радостными криками помчались по комнатам, срывая бархатные занавеси, запихивая в торбы серебряные светильники, кальяны с мундштуками тёмного индийского янтаря, всё, что можно снять с места и, унеся, превратить в червонцы. Но Семёна добыча не влекла, он искал старого обидчика. В одной из комнат углядел горбатого карлика, испуганно зарывшегося в подушки, ухватил его за ворот испанского камзола, выдернул на свет:

— Где паша?!

— Там! — пискнул карлик, отмахиваясь ручонками. — В дальние комнаты побежал, где слуги!…

Семён швырнул горбуна обратно в кучу подушек и поспешил дальше.

Управляющий летними дворцами везир Васаят-паша дрожал, закрывшись в одной из комнат на женской половине дома. Почему-то казалось, что сюда тати не ворвутся, хотя что их может остановить, неверных… закон не для них писан. Крики, грохот, шум несусветный всё ближе, Васаят хотел с испугу под подушки лезть, как за минуту до того прятался его шут, да не смог, не карлик всё-таки… Вот что-то грохнуло за дверью, и в проёме появилась страшная фигура, грязная, оборванная за месяцы бесприютного житья, но исполненная силы и злобного торжества. В дочерна загорелой руке тонко изгибается сабельная сталь.

— В-ва!… — застонал раб божий Васаят.

— Здравствуй, Василий Яныч, — недобро усмехаясь, проговорил разбойник. — Не ждал встретиться?

— Семён… — ошеломлённо пролепетал везир, — Сёмушка, не погуби…

В тёмном коридоре вновь что-то грохнуло, и в покои ворвался Игнашка Заворуй.

— Сёмка! — заорал он. — А я гадаю, куда ты подевался? Ба! Да никак ты самого бостан-пашу словил? Волоки его на струг, пусть выкуп платит, Токо смотри, меньше чем за сто червонцев не отпускай!

— Я заплачу… — заторопился Васаят. — Я больше заплачу, двести дам…