Я дрался в Новороссии! Савицкий Георгий

- Сейчас выкручу на полную.

Телефон в руке парня захрипел и заплевался помехами. Ш-ш-ш. Хромой мужчина, морщинистый, бровастый, прислушиваясь, поворачивал голову то одним, то другим ухом.

Ян тоже стал прислушиваться.

- ...красная... мимо блокпоста... - неожиданно раздался голос из телефона. - На Рудакова - две воронки... Северной окраине вообще не сладко...

- Это кто? - тихо спросил Ян.

- Это пацан на крыше с биноклем передает, - ответил хозяин мобильника. - Через квартал отсюда.

Ш-ш-ш...

От долгого шипения у всех синхронно вытягивались шеи.

- ...лупят "гвоздиками" по блокпостам у заправки... наши попрятались в траншее... в лесополосе перебежки... ...поймешь, кто...

Даже взрывы казались тише.

Ш-ш-ш...

- Четыре танка со стороны Артемовска... бмп-2, автобус с нациками... ...ля! Лупят по жилым домам! По частному сектору!

Полная женщина, сидящая рядом с Яном, вскрикнула:

- Там же мои!

Ладонь ее замерла на груди.

- Вот, возьмите, - кто-то передал женщине таблетку, - под язык.

Ш-ш-ш...

- ...пара "сушек", кружит... передают, колонна техники из-под Донецка... лупят, как в копеечку...

Хромой, слушая, покачивался.

- А "сушка" это бублик такой? - шепотом спросил Ян.

- Нет, - повернул голову парень с телефоном. - Самолет это. Су.

Ш-ш-ш...

В пустом шипении Ян успел нарисовать над домом самолет с крестами. Для второго самолета не хватило места, и получились только крыло и хвост.

Что вам надо? - спросил их Ян. Улетайте. Мы вас не хотим.

- ...уки! - разразился возгласом телефон. - Бьют по подстанции! ...метами с холма...

Ш-ш-ш...

- ...женцы, человек пятнадцать... по обочине дороги... куда-то они не туда, прямо на укропов...

Дом содрогнулся. Что-то посыпалось, зазвенело снаружи.

- Это в нас попали, в нас!

- Миной, скорее всего, по верхнему этажу.

- Ничего, ничего. Живы же.

Ш-ш-ш...

- Тише, - сказал парень, и все примолкли.

- ...беженцы... - глухо прозвучал в подвале голос из телефона. - ...дут, машут руками... ...ля... - голос на мгновение умер и воскрес, омертвелый, клокочущий: - ...треляли из стрелковки и кпвт, всех... Звери, суки штопанные! И детей!

- Твари, - сквозь зубы произнес хромой.

Кто-то зарыдал. Ян с удивлением посмотрел на свои сжавшиеся кулачки.

Ш-ш-ш...

- "Сушка" влупила... кажется, нурсами... по рынку...

- Я их зубами, - выдавил кто-то, - зубами! Никому пощады! Только увижу - всех! Не могу...

Говорящий, сутулясь, вышел в проем, заходил там тенью.

- Вот так, Янчик, - сказала полная женщина, проведя ладонью по его макушке.

По щекам ее бежали слезы.

- Не плачьте, тетя, - сказал ей Ян. - Я сейчас их всех...

Ш-ш-ш...

- Стрельба... - проговорил телефон. - Минометами еще раз по окраине... "сушки" на второй заход... Ненавижу... трупы лежат...

Многие плакали. Ян не заметил, что тоже плачет. Он сжал фломастер в руке. Это оказался красный фломастер, самый-самый нужный.

Вы - фашисты, прошептал Ян нарисованному самолету. И закрасил его - словно фашиста охватил огонь.

Вот так.

- Есть! - завопил телефон. - Есть! Сбили "сушку"! Какие молодцы!

Кажется, парень на крыше затанцевал - потому что эфир наполнился бряканьем, уханьем и звяканьем каких-то железок.

- Так! - сказал хромой, стукнув по столу.

- Горит!

Ян в это время зачеркал крыло и второму самолету.

- ...ля! - заорал парень на крыше чуть ли не во все горло. - И второй достали! Отлетался, сука! За всех, за всех!

Он захохотал.

А Ян подышал на кончил фломастера и взялся за танк.

Зеленым он потом хотел еще нарисовать наших.

Андрей Кокоулин

Украинские хроники. Пашка

рассказ

Мамка начала собирать его с ночи. Приготовила квиток, свидетельство о рождении, иконку бумажную, портретик Бандеры, памятку с гимном и рубашку желтую с надписью на нагрудном кармашке "Слава Укран!".

А утром Пашке показалось, что она и не ложилась. Как засыпал он - мамка собирала ему рюкзак, так и проснулся - все то же. Тетрадь. Носки в полоску. К рубашке - синие штаны. Моток ленты желто-синей. Чай в бутылке.

Они, конечно же, спели гимн. На два голоса у них хорошо выходило. Еще бы батя был, так вообще! Соседи за стенкою тоже пели.

- Ще не вмерли Украни н слава, н воля...

В гимне было много торжественности и грусти. Мамка глотала слезы, Пашка тоже пару раз шмыгнул носом.

- ... покажем, що ми, браття, козацького роду.

Он замерз, пока стоял на холодном полу.

Батареи работали еле-еле, потому что москали не хотели давать газ. Но зиму как-то пережили, а значит, Украине - слава!

Мамка согрела ему на электрической плитке немного воды, и Пашка помылся. Сначала чуть-чуть горячей из ковшика, затем - заряд ледяной из душа. Как он не старался не стучать зубами назло москалям, а челюсти сами находили друг друга.

- Це контрастний душ, Павлик, дуже корисний, няка хвороба тебе не взьме, - приговаривала мамка, мочалкой натирая ему плечи.

Потом они смотрели телевизор.

Президент говорил, что никакой оккупации Киева нет, что никаких условий террористов ни он, ни Рада не приемлют, что Европа уже готовит новый список санкций взамен отмененных, а американский флот везет гуманитарную помощь. И помощи этой будет - каждому. Хоть залейся по самое горлышко.

Закончил он, проникновенно глядя на мамку с Пашкой с экрана:

- З вами ми все подоламо, крана вдродиться, тому що нам, укранцям, сто сорок тисяч рокв.

Они снова спели гимн. Соседи в такт стучали по батарее.

К половине девятого Пашка уже был одет и собран. Все документы мамка сунула ему во внутренний карман куртки, и только квиток заставила держать в руке - очень боялась, что потеряется. В верхней одежде Пашка согрелся и даже задремал. Поэтому когда дверной звонок неожиданно брызнул задушенной трелью, он чуть не напустил в штаны. Сердце забилось где-то в животе, и стало так страшно, что захотелось сжаться и стать не больше пылинки.

Мамка с изменившимся, бледным лицом, прижимая приготовленный сыну рюкзак к груди, подобралась к двери.

- Хто?

- Гавриленко Павел десяти лет здесь живет? - глуховато спросили с лестничной площадки.

Пашка сглотнул слюну.

- Тут, - тихо подтвердила мамка.

- На экскурсию по квитку.

- Зараз вн вийде, вн вже готовий, - мамка отщелкнула собачку замка и впустила говорящего в квартиру. - Здраствуйте, пан сепа... - она осеклась и выдавила жалкую улыбку. - Не знаю, як до вас звертатися...

- Как хотите, так и зовите.

Сепаратист был громадный, слегка небритый, в теплых штанах и куртке. Разгрузка, "калаш" на плече. В ладони - планшетка с адресами. Пахло от него табаком и порохом.

- Ну, что? - присев, он большой ладонью взъерошил Пашкину макушку. - Не вмерла Украина молодая?

В серых глазах его, окаймленных лучиками морщинок, не было ни грамма веселости.

- Украна понад усе! - выдавил Пашка.

- Вот и посмотришь, - непонятно сказал сепаратист, выпрямляясь. - Вы собрали ему что-нибудь в дорогу? - обратился он уже к мамке.

- Вн же ненадовго?

- Через день приедет обратно, - сказал поклятый сепар, принимая Пашкин рюкзак. - Ну, пошли, что ли?

Он легко подтолкнул Пашку к выходу.

- Синку, - вдогонку крикнула ему мамка, - не слухай, що вони тоб будуть говорити, ц сепаратисти. Украна дина, а вони вбивц будуть проклят!

- Ну да, - хмыкнул гость и закрыл за собой дверь.

Они спустились по короткой лестнице мимо разрисованных свастикой стен и плакатов "Перемога!", "Голосуй за Юлiю", "Проживемо без Одеси".

Перед подъездом, заехав колесом на разбитую асфальтовую дорожку, стоял "пазик", грязно-белый, с зеленой полосой, из окон которого пялились на Пашку такие же, как он, юные экскурсанты. Пашка узнал Семку Татарчука, а еще Нику Сизовскую из одного с ним класса.

С приподъездной скамейки поднялся местный участковый, толстый, усатый дядечка, достал листик, хлопнул папочкой.

- Это все?

- Леха! - крикнул сепаратист в открытую створку. - Сколько уже набралось?

- Восемнадцать, - ответил водитель.

- Ну, наверное, хватит, - сказал сепаратист.

- Вы это... распишитесь тогда, - милиционер несмело протянул листок.

Пашка посмотрел на него презрительно.

Все нормальные милиционеры еще осенью сгинули в АТО, а этот, живой, в Киеве, перед сепаром выкаблучивается. В Киеве!

Он сжал кулаки. Эх, был бы постарше!

Сейчас, конечно, перемирие, новое разграничение, президент своей доброй волей допустил, чтобы в целях сближения детей из Киева, Житомира и Кировограда возили на экскурсии в непризнанные области. Но есть же патриотизм!

К тебе сепар, а ты ему - пулю! И хоть бы что потом!

- Ты иди, иди в автобус, недоумок, - покраснев под Пашкиным взглядом, окрысился на него участковый. - Посмотри еще мне! Люстрации захотел?

Пашка вытянул из рук сепаратиста свой рюкзак.

- Ще подивимося, кого люстрируют, - прошептал он под нос, забираясь в "пазик".

В автобусе Семка Татарчук сразу подвинулся, освобождая ему место рядом с собой, Ника Сизовская, вся в желто-синих бантиках сфоткала его на смартфон. Остальные мальчишки и девчонки были Пашке не знакомы, но он крикнул: "Слава Укран!", и ему в разноголосицу, но искренне прокричали в ответ: "Героям - слава!". Сразу стало спокойнее и вообще понятно, что они заодно.

- Был бы у меня автомат... - произнес Семка на ухо усевшемуся Пашке и глазами показал на широкую спину сепара.

- Ага, - кивнул Пашка. - Або у мене граната.

Сепаратист что-то подписывал участковому, а тот заглядывал сбоку и в конце даже пожал ему руку. Предатель с листочком!

- Ну, жовто-блакитные, - оббив подошвы от грязи, поднялся в салон сепар, - квитки все взяли?

Ему не ответили.

Пашка даже порадовался, что вот молчат они, все в синем и желтом, как флаг Украины, и сделать с ними ничего нельзя.

- Ясно, - кивнул сепар. - Саботаж. - И вдруг, стянув "калаш" с плеча, звонко передернул затвор. - Руки с квитками подняли живо!

Пашка и сам не заметил, как пальцы у него будто сами по себе выстрелили вверх. Страшное рыльце автомата смотрело поверх голов.

- Пятнадцать... семнадцать, восемнадцать, - досчитал сепар. - Поехали.

"Пазик", фыркнув, тронулся, Пашкин дом сместился и пропал, мелькнуло какое-то шествие с плакатами, они повернули, увеличили скорость, распахнулся проспект Миколи Бажана, дымный от горящих на обочинах покрышек.

Сепар сел на место рядом с водителем и уставился в лобовое стекло.

Несколько секунд Пашка ненавидящим взглядом сверлил его стриженный затылок, затем, переглянувшись с Семкой, подпрыгнул на сиденье.

- Хто не скаче - той москаль!

Семка подпрыгнул тоже.

- Хто не скаче - той москаль!

Остальные подхватили. Желто-синие волны раскачивали "пазик", заставляя его жалобно скрипеть рессорами.

- Хто не скаче - той москаль!

Весело!

Затем они спели песенку про Путина, с десяток раз крикнули про Украину и героев, смеялись и били ногами в спинки кресел. Сепар так и не обернулся.

Скоро "пазик" притормозил у блокпоста, объехал несколько расположенных змейкой бетонных блоков и вырвался на Бориспольское шоссе. Водитель утопил педаль газа. Полетели мимо поля и домики.

- Хто не скаче...

Слова у Пашки застряли в горле. Замолчал, прижавшись к стеклу, и Семка Татарчук. Стихли голоса. По обе стороны от шоссе потянулась стащенная в кюветы разбитая техника. Очень, до дрожи, до слез хотелось, чтоб она была сепаратистская, но по камуфлированным бортам мертвых, обожженных, с дырками попаданий танков и бмп бежали белые опознавательные полосы. Валялись гильзы и железки, тряпки и какие-то бумажки, пятнала асфальт гарь. На по-весеннему голой земле то и дело возникали грядки из черных пластиковых мешков.

В мешках угадывались человеческие фигуры.

- Ще не вмерли Украни, - тоненько запела Ника Сизовская, и они всем автобусом подхватили, отдавая погибшим героям последнюю дань.

Пашка потер кулаком предательски увлажнившиеся глаза. Ненавижу, подумалось ему. Уроды, твари, сепаратисты, всех вас надо убить! Сепар, словно что-то почувствовав, повернул голову. Пашка спрятал взгляд и стал глядеть на носки ботинок и на болтающийся шнурок.

- Через час - остановка, - объявил сепар. - Кто хочет, сможет сходить в туалет.

- А мы едем в Донецк? - спросил кто-то с задних сидений.

Сепар усмехнулся.

- Да. В самое логово.

- А нас погодують?

- Покормят, покормят. Еще будет фильм и прогулка по памятным местам. Но это завтра.

- А зачем это все? - наивно спросила девочка, сидящая за Никой Сизовской. - Вы думаете, что мы станем думать о вас лучше? Вы же против Украины.

На голове у нее была желто-синяя пилотка.

- Я думаю... - произнес сепар, и лицо его, разгладившись, приобрело странное, отрешенное выражение. - Я думаю, это как-то поможет вам самим.

Под ровный гул шин и покачивание салона Пашку сморил сон, и проснулся он только на второй остановке.

Они с Семкой выбрались из "пазика" и спустились в низинку, в заросли орешника, успевшего разродиться сережками. Высоко в синем небе плавали перышки облаков.

Пашка долго сбрызгивал накопившимся жухлую прошлогоднюю траву и почему-то никак не мог остановиться. То ли растрясло так, то ли чая перепил.

- Это от страха, - авторитетно заявил Семка, застегнув молнию на штанах. - По себе знаю. - И добавил: - Может, дернем от сепаров?

Пашка посмотрел на видневшееся сквозь орешник поле и трактор, застывший на пашне.

- А квитки? - спросил он.

Энтузиазм Семки сразу увял.

- Ну да, блин, не дотумкал.

Сепар посмотрел на них, вернувшихся, с ехидной хитрецой. Словно спрашивая: "Что, украинцы, не бежится?". Водитель, молодой парень в тельняшке и джинсах, разминая плечи, вышагивал перед капотом. Берцы шоркали по асфальту. Мимо проскакивали автомобили и фуры с гуманитаркой.

В автобусе Пашка перекусил бутербродами. Сало в пакете совсем размякло и жевалось как волокнистая веревка. А у Семки была колбаса и огуречные дольки, но он отвернулся к окну, отгораживаясь от Пашкиных страданий и предпочитая жрать свое в одиночку. Вот Пашка бы, блин, поделился!

Затем появились девчонки, уходившие в какие-то совсем далекие "кустики", и водитель и сопровождающий сепар заняли свои места.

Тронулись.

"Пазику" махали с редких блокпостов, разбитая техника попадалась еще три или четыре раза, водитель притормаживал, объезжая полузасыпанные воронки. Мелькали, ощетинивались досками и шифером разбомбленные дома. Вздергивались из земли обгорелые борта грузовиков. Затем перед глазами, будто кривой заборчик, проскочили самодельные кресты. Пашка сжал кулаки. Сепары! За все ответят!

Небо загустело, редкие капли нанесло на стекла.

Пашку снова сморило. Донецк - это все-таки далеко. Наверное, километров пятьсот от Киева, если не больше.

Разбудил его звонок от мамки.

- Синку, ти живий?

Мамкин голос был полон беспокойства.

- Так, тльки бутербродв ти мало поклала, - сонно ответил Пашка, все еще чувствуя в горле склизость сала.

- Так скльки було. Ну, все, цлую, а то оворити дорого, - сказала мамка и отключилась.

Пашка положил телефон в карман и склонился на другой бок, уткнувшись лбом в плечо сопящего Семки. Ей дорого, подумалось ему, а мы тут с сепарами воюем. И вообще, наверное, скоро победим.

Ему снилось, что сепаратисты лезут в родной двор, волнами захлестывая оградки и качели, а Пашка бьет по ним из окна короткими очередями, пулемет толстый, неповоротливый, диск с патронами, как у Сухова в "Белом солнце", сошки скачут по подоконнику. Ну и Ника сбоку мечет коктейли Молотова...

Высадили их у какой-то школы.

Было уже темно, над козырьком дымным светом горел плафон. Полная женщина пересчитала клюющих носами, вялых экскурсантов, и повела вместе с сепаром на второй этаж, полутемный, пахнущий краской и свежим деревом.

- Сюда. Только отремонтировали, - она открыла дверь в уставленное кроватями помещение, зажгла свет. - Располагайтесь.

Они побросали вещи на койки, заправленные тонкими, болотного цвета одеялами.

- Я здесь буду спать!

- А я здесь!

- А я хочу з Нкою поряд!

Сепар со странной улыбкой наблюдал, как под скрип панцирных сеток идет дележ мест.

- Хватит! - прикрикнул он, когда всерьез начал разгораться подушечный бой. - Я вам не нянька. Ну-ка, за мной на ужин.

Экскурсанты высыпали из спальни. Пашка задержался, чтобы только посмотреть, что за портреты в три ряда повешены на стене у выключателя. Оказалось, такие же мальчишки и девчонки как они. Где-то постарше, где-то помладше, первоклашки.

Глаза у всех были серьезные, Пашке даже не по себе стало.

Он привстал на цыпочки, чтобы прочитать мелкие буквы в белом квадратике с края портрета.

"Сережа Саенко, 9 лет, убит 14 августа".

- Ну ты че? - окликнул его Семка, просунув голову в дверь.

- Тут це... - сказал Пашка. - Здесь это...

- Чего?

Семка вывернул шею, чтобы позырить на фотографии.

- Вони, може, тут навчалися, - произнес Пашка.

- Ну и что? - Семка потянул его за собой. - Это ж сепары. Их еще жалеть, учились, не учились... Или ты это, - Семкины глаза расширились, - призраков боишься?

- А от якщо б ти...

- Ти, якшо б ти, - передразнил Семка. - На халяву ж кормят!

Оставив Пашку, он заторопился по темному коридору к спускающимся по лестнице ребятам. Сепар как раз остановился и, заметив отставших, махнул им рукой.

- Эй, вы там что?

- Блин, он сейчас тебе врежет! - видя Пашкину нерешительность, прошипел Семка. - Может, еще свою порцию уступишь?

- Так йду я! - разозлился Пашка.

В столовой уже гулко стучали ложками. Высоко на стенах висели плакаты "Донецк. Новороссия", "Выбор сделан!". И на каждом - сепары в камуфле, с оружием, на бронетранспортерах или танках. Подумаешь, до Киева дошли! Ничего, освободительная армия во Львове накопит силы и ка-ак врежет этим уродам! Освободит и президента, и жителей, железным катком пройдет до Ростовской области.

Кормили вкусно.

Две тоненькие девчонки-поварихи накладывали в тарелки макароны с тушенкой или мясной гуляш, наливали соки в стаканы, только не улыбались. Глядели странно, будто с трудом сдерживались, чтобы не влепить черпаком. Пашка даже постарался побыстрее отойти от раздаточного стола, мало ли.

- Разжирели сепары, - шепнул ему Семка, нахлобучивая вилкой разом десяток макаронин, - у меня дома-то мясо не каждый день бывает.

Он запихнул наколотое в рот и, жмурясь, зажевал, заворочал щеками. Мясная подлива коричневой кровью выступила на губах.

- Надо разбомбить здесь все, - сказал он, набирая новую порцию, - а то вообще... У вас горячая вода есть?

Пашка мотнул головой.

- З листопада нема.