Я дрался в Новороссии! Савицкий Георгий

- Вот. А у этих... У них в спальне батареи горячие. А надо, чтоб у нас. Получается, они - террористы, но с отоплением. Разве это правильно?

Семка снова набил рот.

Пашка поковырял вилкой в гуляше, выхватывая кусочки мяса. За соседним столиком девчонки обсуждали, как скоро Украину возьмут в Евросоюз и как там, в Евросоюзе, все хорошо, и можно жить на пособие, потому что пособие, как две или три зарплаты. И все бесплатно, вплоть до массажных салонов и фруктов. Мальчишки рядом шептались о бронежилетах, касках и дальности стрельбы. Польские бронежилеты были дерьмо, а вот новые украинские, с добавлением тонких бетонных пластин в упор держали тридцать миллиметров. "Ей-богу, не вру!" - приговаривал какой-то рыжеволосый пацан, хлопая белыми ресницами.

Сепар, прихлебывая чай из стакана, беседовал о чем-то с поварихами, одна смотрела в пол, другая улыбалась. Не о булочках же?

В спальне они снова все вместе спели гимн Украины и долго скакали на кроватях, даже когда сепар отрубил свет.

- Хто не скаче - той москаль!

- Украна -- в стрибку дина!

Ночью Пашка почему-то проснулся, полежал, покрутился, слушая темноту, в которой похрапывали и вздыхали экскурсанты, приподнялся на локте.

Дурацкое световое пятно дрожало на стене, вобрав в себя несколько фотографий. Убитые мальчишки и девчонки, казалось, с затаенной обидой взирали на спящих. И на Пашку в том числе. Будто он был виноват в том, что живой.

Или в том, что они мертвые.

- Я вам нчого поганого не робив, - тихо произнес Пашка и скрестил пальцы.

Утром на него навалился Семка, будто сепар какой.

- Вставай, Украина!

- Отстань! - задушено крикнул Пашка из-под Семки.

- Сегодня квитки отоварят, - Семка надавил на Пашку, заставляя качаться кровать. - А ты, дурень, спишь!

Они умылись в туалетах на первом этаже, позавтракали салатом из свежих помидоров и огурцов. Еще были хлеб с маслом и яйца в скорлупе, которыми тут же устроили битву: нацгвардия против сепаров. У кого яйцо побилось, тот и сепар.

Украна понад усе!

Затем появился вчерашний сопровождающий, хмурый, будто похмельный, построил их в две колонны и повел в город.

Только пошли они не по проспектам и не в центр, а на одну из окраин, сначала по тротуарам, бетонным плитам, затем углубились во дворы. Пока попадались люди, было даже весело. Грохнешь всей толпой, поравнявшись: "Слава Укран!" - сразу или вздрагивают, или крестятся. Или матом кроют. Смешно.

Сепары, одним словом! Ватники!

Правда, когда обезлюдело, и потянулся чахлый скверик, веселье из Пашки улетучилось, как из шарика воздух. И девчонки заоглядывались.

Сепар, будто почувствовав, подгонял:

- Вперед, вперед, маленькие украинцы. Экскурсия начинается!

Микрорайон за сквериком встретил их давней воронкой, залитой талой водой. Обойти ее пришлось по мосткам. На обочине ржавел медицинский "уазик", весь в разнокалиберных дырках. Внутри болтались провода и обивка.

Было тихо. Так тихо, что Пашка нарочно пнул камешек, и он заскакал, выстреливая звуками в пространство.

- Микрорайон накрыли "градами" после выборов, - произнес сепар, - то ли в отместку, то ли по плану. Или просто выпустили два залпа наудачу. Ваши власти отпирались потом, мол, подразделение им не подчинялось. Только... Мы все оставили как есть. Для экскурсий. Для памяти. Чтобы и вы помнили.

Голос его искажался, отражаясь от стены близкого дома, приобретал странное, металлическое дрожание. Под ногами захрустело стекло.

Девятиэтажка повернулась к экскурсантам фасадом, и две или три девчонки охнули. Казалось, от здания кто-то отъел часть крыши с верхним этажом и - насквозь - кусок в две квартиры сбоку. Отъел не аккуратно, просыпав вниз кирпичи, штукатурку, вещи, доски, жестяные листы. Гарь пожара вылизала целый этаж.

- Здесь были убиты двенадцать человек, - глухо сказал сепар. - Одной девочке было как вам, десять лет. Ей оторвало руку. Пока ее нашли, она истекла кровью.

- А как ее звали? - спросил кто-то.

- Оля.

- Так ей и надо, - шепнул Семка. - Родители ее наверняка были сепары.

Пашка отпихнул его подальше.

Через арку они прошли во внутренний двор. Вторая девятиэтажка не имела среднего подъезда. Вместо него был холм из бетонных перекрытий и мусора. Торчала арматура, белела чудом уцелевшая дверь. Наверху провала, с одной сторон, висело кресло, пойманное за колесико петлей провода.

- Здесь вашими солдатами было отнято еще семнадцать жизней, - сказал сепар. - Никто из них не держал в руках оружия.

- Вы врете! - крикнул вдруг рыжий, обсуждавший за завтраком бронежилеты.

- Почему? - как-то устало спросил сепар.

- Потому что мы не воюем с мирным населением. Это все знают. Мы бомбим сепаратистов и террористов! Слава Укран!

Его поддержали, но нестройно и неуверенно. Пашка и вовсе шлепнул губами и замолк. Действительно ли слава?

Сепар кивнул.

- Хорошо. Пошли дальше.

Через усыпанную щепками и осколками бетона детскую площадку он повел их мимо гнутых газонных оградок, мимо одинокого крестика, скрученного из двух веточек, мимо перевернутых скамеек к просвету между домами.

Солнце, холодное, весеннее, плеснуло навстречу не греющим золотом. Затем оно протаяло, открыв Пашкиным глазам насыпь строительного мусора, стиснутую остатками стен. Мусор настолько слежался, что разобрать, где в нем что, было уже невозможно.

Сепар остановился.

- Раньше здесь был дом, - сказал он. - Четыре подъезда по тридцать шесть квартир. Сорок семь человек, не выехавших, не успевших спрятаться и, видимо, уверенных, что по ним стрелять не будут. Шесть детей, одному не было и годика.

Семка толкнул Пашку плечом.

- Брешет!

На насыпь взбежала лохматая собачонка и залаяла на экскурсантов. Краснела воткнутая между кирпичами гвоздичка.

- А мы стоим под Киевом, но нет, не лупим по кварталам, - сказал сепар словно бы самому себе, - хотя и очень хочется. Все, экскурсия окончена. Вас ждет обед и кино.

- А что за кино? - спросил кто-то.

- Полезное.

- Мейд ин Новороссия?

- Мейд ин Украина. Вам понравится.

На обед был наваристый, мясной борщ и рис с котлетами. Семка уплетал за обе щеки. Пашка больше смотрел на плакаты и на пристроившегося в уголке сепара. Сепар пил кофе вприкуску с сушкой. Девчонка-повариха принесла ему второе, но он мотнул головой, отказываясь. По оголившемуся предплечью у него, оказывается, шел шрам. Извилистый и длинный.

Это наши его, подумал Пашка.

От мамкиного звонка он вздрогнул, захотелось почему-то спрятаться под стол.

- Синку, ти квиток не втратив? - спросила мамка.

- Ни.

- Бережи. Грицько з екскурс ковбаси шоколаду привз п'ять клограм, йому з того квтку видали. Зрозумв?

- Зрозумв. Все, у нас кно зараз.

- Ось сепаратисти проклят!

Мамка не успела обругать донбасских - Пашка отключился.

На кино их собрали в одном из классов. Часть парт была новая, а часть - старая. Они расселись. Сепар опустил перед классной доской полотно экрана. Затем прошел перед окнами, запахивая шторы, убирая дневной свет.

- Здравствуйте, дядь Вова.

Мальчишка лет пятнадцати, коротко стриженный, неулыбчивый, притащил в класс проектор, поставил в проходе фанерную конторку, протянул провод, включил. Яркий световой прямоугольник заполнил весь экран.

Кто-то тут же заполз "рожками" из двух пальцев под лампу.

- А это боевик будет? - спросил Семка.

Сепар посмотрел на него остановившимися глазами.

- Кому-то и боевик.

- Дядь Вова, - обернулся от проектора мальчишка, - можно я не буду снова?

В его голосе прорезались жалобные нотки.

- Хорошо, - отозвался сепар. - Только покажи мне, как тут... какие кнопки... Я же не бум-бум в мирной технике.

- Тут просто...

На экране застыла непонятная картинка, затем резкость ее поменялась, очертился человек, бегущий сквозь пламя.

- Все, ага, понял, - сказал сепар мальчишке. - Ну, ты давай.

Мальчишка вышел. Свет потух. У Пашки почему-то екнуло сердце.

- Кому станет плохо, может выползти в коридор, - предупредил сепар.

Кто-то недоверчиво фыркнул слева.

Затем началось кино. Это были жестокие, не приукрашенные кадры, документальные хроники послемайданной Украины, спрессованные в минуты.

Стало тихо.

Киев. Одесса второго мая. Девочки, разливающие бензин в бутылки. Ор толпы. Маски, цепи, рюкзаки. Огонь. Море огня. Прыжок из окна. Добивай, добивай, суку! Господи, что вы делаете? Остановитесь! Безумные, бессмысленные глаза. Смерть ворочается в человеческом море, подминая отдельные фигурки. Полотно лопаты вонзается в ногу. Выстрелы. Снова огонь. Взмах руки. Ах, полетела! Колорад, гори! Колорад, гори!

Ще не вмерла Украна!

На колени! Просите прощения у людей! Вы не "Беркут", вы - убийцы! Хто не скаче - той москаль! Хто не скаче - той москаль! Безумие топит площади и скачет, скачет, скачет. Трупы лежат там и здесь, обгорелые, убитые, оставленные без помощи и участия. Кровь сворачивается на мостовых, память вглядывается седой старушкой.

Ватники! Все вы ватники! Убить, убить, убить!

Га-а, небесная сотня! Га-а, Украна понад усе! Марш-марш, правой-левой. Территориальные батальоны, бойцы национальной гвардии, добровольцы и патриоты, не дадим топтать ворогу рдну украну! Смерть замурзаним шахтарям! Только мова! Только Украина!

Женщина лежит, обнимая ребенка. Бедро рассечено. Видны мясо и кость.

Дымки разрывов. Вздрагивает, покачивается земля. Бегут, неловко горбясь, люди. Летят щепки. Стреляй! Стреляй, это не люди - это сепаратисты!

Грохот перемалывающих асфальт гусениц. Трясется небо, прошиваемое очередью зенитной установки. Клубится пыль, укрывая лежащих рыжим саваном. Плачет ребенок, в плече застряла щепка. Звенит стекло.

Пашка забыл, как дышать. Ему выстрелили в сердце, и он умер.

Его Украина выглядывала из окопов молодыми голодными солдатиками, нетрезво покачивалась на ногах бойцами "Правого сектора", тяжело блевала, мочилась, заряжала "грады", стреляла по своим, не забывая вещать о мире жадным до смерти ртом, таращилась мертвыми глазами, грабила и жгла.

Он видел. Только это было еще не все.

Последние двадцать минут кино содержали фрагменты записей с камеры одного из бойцов батальона "Азов".

Снимай, Петр, снимай! Ты потом еще на развалинах Кремля меня снимешь! Не сомневайся, дойдем! Чумазые лица лезут в камеру, тычут в объектив "калашами", бойцы в разношерстной одежде гогочут и улыбаются, кто-то щурится из-под яблони, кто-то курит, кто-то жрет, доставая грязными пальцами из большой трехлитровой банки маринованные помидоры...

Снимай, Петр! Это пленный.

Страшное, заплывшее лицо. Изодранный свитер. Трусы. И голые, отливающие синевой ноги в струпьях. Это, сука, сепаратист! Шлялся по улице. Теперь вот при деле. Снимай! Пленный безучастно волочет по земле мешок с песком, чтобы закинуть его вторым рядом на импровизированный блиндаж. Он кашляет кровью. Движения его полны боли. Петр, дивись, щас я его прикладом...

Тут, Петр, дома богатые. Не пошуровать ли? А война все спишет. Они же, уроды, снюхались, приютили... А мы? Они тут на наши деньги...

Снимай, Петр, мы тихонько.

Скрипит дверь, огонек зажигалки лишь слегка обрисовывает проем, старуха появляется неожиданно, привидением, набросившим платок на плечи. Ах вы ироды! Ах вы сучье племя! Вы чего это по чужим...

Выстрел звучит, как будто палкой ударили по железу. Старуха валится беззвучно. Сепаратистка, Петр, террористка, ха-ха! Зато никто не будет против!

Зажигается свет.

Несколько фигур наполняют ночь движением, гремят кастрюли, летят книги, скрипит мебель, кто-то поскальзывается на крови и с матом обрушивается на пол. Ты снял это, Петр? Слушай, и пожрать в холодильнике ничего нет. Спрятала, стерва старая. Мы за нее тут лишения терпим, защищаем ее... О, колбаса!

Лицо, откусившее здоровенный кусок от колбасной палки, вплывает в фокус, небритое, хмельное, морщит нос. Хочешь, Петр, часы себе с кукушкой?

Смотрите парни, кто здесь у нас!

Заспанная девочка в пижаме, моргая, закрывается от света и камеры. Она худенькая. Ей лет двенадцать-тринадцать. Любишь Украину, любишь? Мужские пальцы поворачивают ее за подбородок. Скажи в камеру, что любишь. Скажи! Девчонка отвечает еле слышно. Жмурится. В уголках глаз наливается слезная муть. Люблю!

А абка твоя сепаратисткой оказалась. Да. Найдешь, что пожрать, сможешь потом похоронить. И выпить, выпить ищи. У бабки самогон должен быть.

Камера плывет, выхватывая рожи, плечи, куртку, повешенную на спинку стула, красный след ботинка, осколки тарелок, кастрюли, криво висящие часы-домик.

"Азов"! "Азов"! Слава Укран!

Колбасная шкурка вьется стружкой. Не в одно горло, Микола. Ты как сепаратист, га-га-га! Лампочка качается, бросая тени на стены. "Азов" ходит, "Азов" чешется, "Азов" пинает попадающиеся под ноги предметы, курит, сплевывает, давит "бычки" о стены.

Петр, снимай!

Девочка выходит на свет с бутылью. Светлые волосы спутались. Ее колотит. Ступни ее в бабушкиной крови.

О! Молодец! Садись с нами! Прояви украинское гостеприимство. Сколько лет-то тебе?

Звякают кружки. Булькает мутное пойло. Любишь Украину? Тогда пей. Пей. Не отворачивайся. Грудки-то и нет почти. Хочу лапаю, хочу - нет. Сепаратистка что ли, сука?! Ну-ка, ты че это? Куда заспешила?

Трещит ткань.

Камера не успевает отодвинуться - девчонку стукают в нее лбом. Сейчас мы тебя научим Украину любить. Вернее, сейчас Украина тебя полюбит. Вчетвером!

Не на...

Дальнейшее настолько страшно, что Пашка, наверное, закрыл глаза, если б смог. Какая-то сила, беспощадная, не человечески сильная, сжала его, стиснула до полной неподвижности, шепнула изнутри: нет уж, смотри до конца. До конца.

Изображение, прогнанное через фильтр, туманится. Но голоса слышны отчетливо. Снимай, Петро! Штаны снимай, придурок! Твоя очередь.

Камера ходит вправо и влево, ловит чужое, нахрапистое дыхание, свет дробится на пятна, горбятся тени, меняясь, прихохатывая, пошлепывая ладонями по мягкому, по живому. Лицо девчонки никак не может попасть в фокус. Не надо, шепчет она. Не надо. Я маленькая.

Ух. Ах. Поверни ее.

Затем девчонку оставляют лежать в кухне, ничем даже не прикрыв. Бледным комочком, подтянувшим колени к животу. Она тяжело, с присвистом дышит через разбитый кем-то нос.

Ну, что, слава Украине, да? Комод, наверное, домой отвезу. Хороший комод с резьбой. Что еще взять? Унитаз разве что.

Кстати, подмигивает в камеру довольная рожа. Мы сегодня, значит, застрелили двух террористок. Снайперш. Ясно?

Человеческая фигура, выдернув пистолет из кармана, ныряет в кухню. Звук выстрела короток и глух, кастрюли, и те падали с большим звоном. Ну и подпалить бы не мешало, деловито замечает кто-то. Огонь - благо великое.

Снимай, Петр!

Камера, погаснув на миг, включается снова, показывая кусты, ящики и сизую вонь выхлопа, уходящую в желтоватое утреннее небо.

Ссышь, Петр? Ничего, сейчас погоним сепаров до самой Москвы. Слава Укран! У нас - что? У нас дух украиньский! Козацкий! Непобедимый! На-ка вот тебе таблеточки для храбрости, водой запей. Сам не заметишь, как станешь бессмертным.

Ух, Петр, погнали!

Слава Укран! Героям - слава! Небесные тысячи смотрят на нас!

Камера с гоготом упирается в далекий лесок, приближает его, фиксирует, затем в нечленораздельном вое и дымном сполохе спотыкается, переворачивается и глядит уже только в небо.

- Все, - сказал сепар.

В классе вспыхнул свет.

Пашка с удивлением обнаружил, что не может разжать кулаки. А через несколько секунд Семка надрывно выблевал весь свой сегодняшний обед. И, кажется, кто-то еще сделал то же самое.

- Сашка! - позвал сепар. - Тащи тряпку.

Действительность для Пашки затуманилась, и очнулся он уже в автобусе.

Они ехали обратно в Киев, и вместо квитка Пашка держал на коленях большой бумажный пакет, в котором прощупывались сосиски, колбаса, то ли сыр, то ли какие-то консервы, а сверху оранжевели мандарины, пересыпанные конфетами.

Пашка совсем не помнил, ни когда получил набор, ни как оказался в "пазике". В голове у него звучало: "Не надо. Я маленькая. Я маленькая..."

Ехали тихо. Не пели, не скакали, молчали и больше глядели в пол. Пашка случайно встретился взглядом с Никой Сизовской и не выдержал, отвернулся. А Ника сразу заплакала, словно он в чем-то был виноват.

Во рту горчило, льдистая дрянь засела в груди и колобродила там, колобродила.

Я маленькая.

- Может, вы еще не совсем потерянные, - сказал сепар, прощаясь.

Была почти полночь. Мамка встретила его на пороге, кутаясь в пальто, надетое поверх халата.

- Синок прихав! Дай я тебе, кровиночку, поцлую.

Она ткнулась сжатыми в гузку губами в холодную щеку сына.

- Ой, та гостинцв вд проклятих сепаратиств понавозив! Хоч такий зиск. Щоб м згорти, цим сепаратистам.

Пашка сглотнул. Пакет уплыл из его рук. Хлопнула дверца холодильника.

- сти будеш? - спросила мамка из кухни.

- Не хочу, - мотнул головой Пашка.

- А що так?

Она подошла и пощупала Пашкин лоб. Взгляд ее был так невинен, так прозрачно-чист, что что-то в нем перевернулось окончательно.

- Не хочу быть фашистом, понимаешь? - выкрикнул он, чувствуя, что еще чуть-чуть и разревется. - Фашистом быть не хочу!

И стойко снес звонкую оплеуху.

Андрей Кокоулин

Украинские хроники. Лекарь

рассказ

В Ждановку въехали к вечеру.

От раздолбанного украинского блокпоста тянуло застарелой гарью, ветер рвал целлофан с окон горевшего рядом дома. Грязными наплывами лежал не стаявший снег.

Было тихо. Ухало где-то далеко за, да и то с большими перерывами. Над крыльцом поселкового совета одиноко горела лампочка.

Речник развернул "Ниву", подал Круглову ладонь:

- Ну, все, отметишься в комендатуре, там скажут, где сможешь переночевать. Утром заеду. Паек выдали?

- Выдали.

Круглов выбрался в поздний ноябрь и хлопнул дверцей. "Нива" мигнула стоп-сигналами на повороте и пропала.

- Стоять! - шевельнулась тень у широких каменных ступенек. - Откуда?

- С Ростова, - сказал Круглов.

- Оружие?

- Нет пока.

- Доброволец что ли?

- Почти.

- На свет выйди, - попросила тень.

- Без проблем.

Круглов шагнул под лампочку, сощурился. Тень встала с ящика, превращаясь в средних лет небритого мужика в бушлате и ватных штанах.

- Паспорт есть? Документы?

- Найдем.

Круглов сунул руку за пазуху и достал паспорт с вложенной бумажкой приказа. Мужик, раскрыв книжицу, подсветил фонариком фотографию.

- Ага. Покури здесь пока, - сказал он и скрылся с паспортом в дверях.

Круглов почесал затылок, оглянулся на темнеющее небо, на близкие дома, большинство окон которых были забиты деревянными щитами, затем сел на высокий бетонный бортик и нащупал в кармане куртки початую пачку сигарет.

Одну в рот, другую - за ухо.

Кожей он чувствовал, что в него сейчас целят один или два ствола, поэтому закуривал не торопясь, даже подул на сигаретный кончик, чтобы заалел, разгорелся - пусть видят, не нервничают.

Мужика с паспортом не было с полчаса.

Круглов успел продрогнуть и выкурить сигарету номер два. Даже подумалось: что они там, отделение милиции из паспорта пробивают?

В стороне прошмыгнул, почти сливаясь с забором и кустами на обочине, черный внедорожник. Какая-то женщина, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, прошла между домами.

- Ну, все, порядок, - вернувшийся мужик отдал Круглову паспорт. - Ты это, извини, что долго, связь барахлит.

Круглов пожал плечами.

- Мне бы по поводу ночевки.

- Это к Сергеичу. Налево и почти до упора. Он там еще.

- Спасибо.

Круглов поднялся по ступенькам. Дверь на разболтанной пружине скрипнула, не больно толкнула в плечо.

После квартировавшего в здании территориального батальона остались тряпки, бутылки, гора пакетов то ли из-под еды, то ли из-под какой-то медицинской дряни и стойкий запах дерьма. В полутьме, наступив на пластиковую, громко кракнувшую поллитровку, Круглов чуть не упал. У стен по нужному рукаву коридора лежали щепки, гильзы, крошево штукатурки.

- Разрешите?

Он просунул голову в дверь с выбитым напрочь замком.

- Что? - очнулс лысоватый, худой мужчина в камуфлированных штанах и свитере, скрючившийся под светом лампы на табурете. - Вы ко мне?

Он подслеповато сощурился, трехпалой культей опираясь на заваленный бумагами стол.

- Я - Круглов, - сказал Круглов. - Мне бы устроиться на ночлег.

- Ах, да, - кивнул мужчина, привстав, - это действительно ко мне. Луцкий, Иван Сергеевич.

- Круглов.

Они пожали друг другу руки.

- Что ж, - Иван Сергеевич опустил колпак лампы, осветив лежащую на столе карту Ждановки, испещренную пометками. - Сейчас многие дома пустуют, часть разграблена, отопления нет. Разве что центр...

- Нет-нет, - Круглов подошел к столу, - мне бы частный сектор.

- Там, конечно, люди готовы принять...

Круглов провел ладонью над картой. Пальцы кольнуло.

- Вот здесь.