Беги, Василич, беги Северюхин Олег

Глава 35

— Спасибо, товарищ Гудыма, — поблагодарил я его, — приятно, что ты меня помнишь и принимаешь участие в моей судьбе. Да только я для этих дел не предназначен. Сам понимаешь, писатель, нужно все описать, что со мной произошло и напечатать все, чтобы в памяти ничего не стерлось.

— Так ведь никто же не поверит, — засмеялся Гудыма. — Я тут как-то начал рассказывать о крещении Руси, так все подумали, что я обкурился чем-то. Я и бросил рассказывать им сказки.

— Знаю, что не поверят, — согласился я с Гудымой, — однако, придет время, когда все мои рассказы могут быть чем-то проверены и тогда выяснится, что я правду говорил.

— Ладно, пиши, — согласился Гудыма, — а меня как описывать будешь?

— Да вот так и буду описывать, — сказал я, — какой ты есть, таким и опишу.

— Ты смотри, не пиши о том, что я в криминальных авторитетах числюсь, — сказал Гудыма, — нехорошо это бывшему чекисту перекрашиваться в уголовника, ты ведь знаешь, что бывших чекистов не бывает. У меня даже сейчас холодная голова, горячее сердце и чистые руки…

— Так уж и чистые, — усмехнулся я.

— Если не напишешь, — сказал чекист, — то никто ничего не узнает. Вон, Гоголь, написал смеху ради про одного городничего, который мошенника за шишку принял, так вся Россия над этим чиновником до сих пор смеется. Перо, понимаешь ли, стреляет почище пушки. Чего, думаешь, Сталин одних писателей золотом с головы до ног засыпал, а других расстрелял, и никто не знает, где их могилы. Все поэтому. Маузер свой я возьму себе, а тебе подарю другой, безымянный, но со знаком почетный чекист. Бьет ровно в центр на расстоянии двадцать пять метров, а на расстоянии в пятьдесят метров нужно брать пониже. Потом проверишь. Вот еще две пачки патронов к нему. Пистолеты от ТТ тоже к нему подходят. Почти тот же калибр и почти тот же патрон. А сейчас поедем и вспрыснем нашу с тобой встречу. За чудесное спасение двух заблудших душ.

Гудыма позвонил по внутреннему телефону и отдал распоряжение. Через пять минут мы уже сидели в бронированной машине и ехали в ресторан «Легенда» на улице Панфилова, дом 12.

В ресторане мы посидели от души. Поели нечто из кавказской и японской кухни. Кавказцы здесь заказывают суши и салат из кальмаров, а японцы едят суп-харчо и шашлык по-карски, хотя шашлык этот относится к категории турецкой кухни. Я вам скажу, кто в Химках умеет готовить шашлык по-карски? Никто. То, что нам подавали, был просто шашлык, а я вам сейчас расскажу, что такое шашлык по-карски.

Берем мякоть жирной баранины и нарезаем его на куски. Затем мясо маринуем. Сначала посыпаем его солью, перцем, мелко нарезанным репчатым луком. Добавляем уксус или лимонную кислоту, коньяк или водку, сушеную зелень. Все это перемешиваем в стеклянной или керамической посуде и ставим в холодное место часов на шесть.

Потом маринованное мясо и курдючное сало нанизываем на шампур и жарить на мангале так, чтобы мясо и сало прожаривалось равномерно. А потом с шашлыка срезается поджаренный слой мяса и сала, а оставшееся мясо с салом поджаривается до готовности. Срезанное мясо украшается репчатым луком, нарезанным кружочками, зеленью укропа, кинзы или петрушки. Вот это и есть настоящий шашлык по-карски. Мини шаурма.

Потом на сцене плясали лезгинку бравые хлопцы в бешметах и с огромными кинжалами. Затем нам исполнили танец с саблями Арама Хачатуряна и на закуску был исполнен танец гейш нихон-буё в системе «иэмото», в котором я понял, что жила-была маленькая девочка, которая осталась без родителей и добрые люди отдали ее на обучение гейше. Девочке приходилось выполнять всю черновую работу, украдкой подглядывая на то, что делает ее хозяйка-учительница. И в один прекрасный день девочка становится гейшей и превосходит по своему искусству ту, которая ее ничему не учила. Уязвленная хозяйка-учительница убивает свою соперницу и кончает жизнь самоубийством.

Под выпитое и под шашлычок с креветочным салатом этот минибалет воспринимается особенно тонко. Я видел проблески слез у Гудымы и у посетителей, сидящих поодаль от нас за линией столиков с охраной.

Если спросить у этих людей, почему они плачут, то они, все как один, ответят чисто по-русски: птичку жалко.

— Давай, по последней и в баньку, девки там уже заждались, — хлопнул меня по спине Гудыма и поднял рюмку с водкой.

Глава 36

Мы вышли из ресторана в распрекрасном настроении и сели в ожидавшую нас машину.

— Ох, и гульнем мы с тобой, — сказал Гудыма, — поехали, — это уже относилось к водителю.

Проехали мы метров двести, как впереди я увидел вспышку, затем облако дыма и грохот такой, как будто рядом реактивный самолет преодолел звуковой барьер. В следующий момент нашу машину приподняло и бросило набок под яркую вспышку и новый грохот.

Нам повезло. Когда машина перевернулась на крышу, то открылась боковая дверь. Если бы ее заклинило, то нам с Гудымой пришла бы настоящая хана.

Я выскочил в дверь и помог выбраться Гудыме.

По нас стреляли из противотанкового гранатомета. Вторая граната угодила в моторный отсек и воспламенила машину. Откуда-то слышалась стрельбы из автомата.

— Подкараулили, — крикнул мне мафиозный чекист, — бежим в сторону озера.

— А где оно? — спросил я, совершенно не ориентируясь в незнакомом мне городе.

— Беги в том направлении, — и он указал направление рукой, — я буду прикрывать.

Озеро оказалось в близлежащем парке, в роще. Как так получается, что его видим только мы, а другие люди не видят или оно появляется только в какое-то определенное время или кто-то сверху открывает задвижку, закрывающую озера от взглядов других людей. Сейчас не до выяснения таких второстепенных фактов.

Я уже подбегал к роще, как услышал за спиной насмешливый голос:

— Эй, мужик, стой, посчитаться надо.

Сзади меня стояли ухмыляющиеся Мыкола с Василем, многозначительно постукивающие своими резиновыми дубинами по руке.

Почему-то в органы внутренних дел набирают самых мстительных и склонных к насилию людей с маниакальными чертами характера. Чему удивляться, когда слышишь сообщение, как яицилим входит в гастроном и начинает отстреливать посетителей как куропаток. Люди, которые в человеке не видят человека, это делают без зазрения и угрызений совести.

А у Мыколы с Василем свои счеты со мной. Похоже, что они оба из братской нам республики, получившей незалежность в результате распада великого государства. А тут мужик с именным маузером, и, хотя он не угрожал этим пистолетом, но мало ли что могло произойти, если бы они продолжали проявлять агрессивность в отношении меня. Тогда они снивелировали предыдущую агрессию в отношении меня, направив ее в отношении себя, огрев друг друга палками по спине. И били, надо сказать, с удовольствием, примерно так же, как били бы меня.

— За что посчитаться? — спросил я.

— Сам знаешь, — зловеще сказал Мыкола.

Из всех бывших братьев самыми лучшими являются те, кто не жил в составе СССР и кого не делали ранее не существовавшей нацией, ненавидящей русских.

— А если я с вами посчитаюсь? — раздался сзади скрипящий голос Гудымы. — Я вам сейчас проковыряю дополнительные дырки где надо. Вы чего-то подозрительно часто стали попадаться мне на глаза, — вкрадчиво заговорил чекист, поблескивая именным маузером, который явно был опознан обоими яицилимами.

— Да что вы, товарищ Гудыма, — стали оправдываться яицилимы, — мы тут случайно и товарища вашего тоже случайно встретили, не опознали сначала.

— А ну, брысь отсюда, чтобы глаза мои вас не видели, — сказал чекист и махнул маузером. — Крышуют всех, и национальную преступность, и этническую преступность. Какой-то аморальный интернационал.

Яицилимов как ветром сдуло. Вот и думай тут, кто же все-таки охраняет безопасность граждан? По-моему, вообще никто. Организованная преступность поддерживает какой-то баланс между ночной и дневной властями, стараясь держать на определенном уровне уровень напряженности в народе, чтобы он не восстал и не наподдавал и ночным, и дневным, и вообще всем тем, кто мешает людям жить. Тогда всем мало не покажется. Из среды народной вырастут новые наполеоны, тутанхамоны и суворовы с кутузовыми.

— Пошли, — сказал Гудыма и бесстрашно бросился в кусты. — Мы здесь будем в безопасности. Никто сюда не сунется.

Пройдя метров пятьдесят, мы вышли на берег озера и увидели мостки примерно в том месте, где я десантировался на берег.

— Придется тебе прыгать здесь, — сказал Гудыма, — разрушенное место осторожненько пройдешь по боковым жердям. По-другому нельзя. Если мы сдвинемся в сторону по берегу, то я попаду черт знает куда и в неизвестно какое время. Я уже это пробовал, а потом по сантиметрам проверял расстояния, чтобы попасть туда, откуда выходил.

— А ты что, не пойдешь со мной? — спросил я.

— А что там у вас делать, — ответил Гудыма, — я уже прижился здесь, здесь моя жизнь, а в твоей жизни меня вообще нет. Может, я даже до ворот с тобой не дойду, исчезну как фантом, а мне этого не хочется. Хочется еще пожить, почувствовать, что я существую и все мои органы фунциклируют как надо.

— Ладно, — сказал я, — а почему другие люди не видят это озеро? Оно же никуда не девается. Увидят его простые люди, выловят и сожрут в ухе всех страшил водяных, а потом и будут шастать туда и сюда, кто князю Владимиру по сопатке даст за крещение, кто за Мамаем станет гоняться, чтобы с ним сфотографироваться, монголо-татар вооружат современным оружием и пойдут завоевывать Европу до океана…

— Вот поэтому Бог и не дал рогов бодливой корове, — сказал Гудыма. — Я точно не знаю, но старик Олигерьев что-то говорил о том, что у каждого человека есть в организме частота колебаний и вот если эта частота совпадет с частотой двери, то человек может попасть туда, куда нормальный человек попасть не может. Мы живем в трех измерениях, а в четвертое измерение нам ходу нет, потому что четвертое измерение доступно только нашим душам, когда они покидают наши тела в момент смерти. И вес души как вес пули, девять грамм. Вот и получается, что мы с тобой постоянно ходим по грани, как по лезвию острой бритвы, и поэтому наша душа как бы уже не в нас, но все же пока еще находится в нас, но на краю и близко к границе нашей ауры. И таких людей очень мало.

— Но почему я сам не могу найти это озеро? — спросил я.

— Тут тренироваться надо, — сказал чекист, — потому что озеро это может возникнуть в любом месте, где ты находишься. И оно возникает только тогда, когда ты очень хочешь его найти, усиливая частоту своей души. Давай помогу тебе перепрыгнуть на мостки, а то мне идти нужно. Знаешь, как в нашей среде? Тебя два часа нет, а там за трон нешуточная борьба разгорается с поножовщиной и стрельбой. Нужно порядок наводить.

Мы нашли крепкую ветку, Гудыма помог ее натянуть в сторону берега, затем хлопнул меня по плечу, и я полетел в сторону мостков. Приземлился удачно, помахал рукой чекисту и пошел к дому.

Гудыма тоже не стал задерживаться и исчез в густых зарослях.

Глава 37

Через пять минут я уже был у дома и открывал замок спрятанным в срубе ключом.

Я не любитель диких сериалов о том, что милиция обладает самым совершенным оборудованием, чтобы выявлять преступников по их чиху на месте преступления, поэтому я и не стал делать соскобы из-под ногтей, чтобы, положив их в полиэтиленовый пакет потом когда-нибудь доказать свой факт пребывания при дворе Владимира Красное Солнышко.

Клара Никаноровна и жена встретили меня как обычно.

— Иди мой руки, обед уже готов, — сказала мне жена.

— У вас левая брючина чем-то запачкана, — сказала Клара Никаноровна.

По всему выходит, что отсутствовал я совсем непродолжительное время, а там прожил почти что целую жизнь.

Я обедал и ощущал, что та пища, которую я ел до этого, была совсем не такой по вкусу и по способу приготовления. Если взять те кулинарные изыски, которые были там, то они очень далеки от того, что нам предлагают по рецептуре как бы наших предков. То, что готовят при помощи электрических и газовых плит, микроволновых печей и блендеров и мультиварок даже близко не напоминает безыскусную кухню предков. Возможно, что в княжеских хоромах еда лучше, но я этого как-то не заметил. Если на серебряный поднос положить кусок малопрожареного мяса, то оно все равно не будет вкусным. Верхний слой подгорел, нижний не прожарен, это основа приготовления целых туш на вертелах. Ни о каких мясных термометрах наши предки понятия не имели и все определяли на глазок, а англичане по цвету крови в бифштексе.

Я с аппетитом пообедал и пошел отдохнуть в кабинет старика Олигерьева, который уже стал моим прибежищем и местом, где я мог предаваться размышлениям и работе над своей книгой.

Первым делом я спрятал полученный от Гудымы маузер с памятным знаком в ознаменование пятой годовщины образования ВЧК.

Традиционно, любой свободный гражданин России имел право иметь оружие, а дворяне были просто обязаны иметь его, потому что дворянский мундир предполагал ношение шпаги. Офицерам не возбранялось покупать себе оружие по вкусу. А вот рабам — крепостным крестьянам, как и рабам в Риме и Греции и в других просвещенных странах, оружие иметь не полагалось, они были лишены родины и не могли быть гражданами той страны, в которой они проживают.

В России рабов призывали в армию на двадцать пять лет, и они ценой своей жизни покупали себе волю.

После октябрьского переворота и гражданской войны большевицкие вожди стали бояться собственного народа и разоружили его, зато были вооружены мало-мальски значащие чиновники, органы безопасности и офицеры новой армии. Потом и этих всех разоружили, а человек стал иметь право при наличии разрешения органов внутренних дел покупать себе гладкоствольное оружие для охоты. Зато криминал не был ограничен ни в чем.

Рабская психология, заложенная с монголо-татарского ига и выражающаяся в самых низменных потребностях и желаниях, поддерживалась и царями, и генсеками, и президентами. Быдлу ничего не нужно, кроме того, чтобы нагадить кому-то и постоять на площади во время казни.

Даже сегодня, в России двадцать первого века шестьдесят процентов населения соответствуют вышеперечисленным критериям и готовы рвать не себе волосы, лишь бы над ними был диктатор, пускающий кровь всем, в том числе и членам его семью. Хуже нас только северные корейцы, которые вообще потеряли понятия достоинства и ощущения себя людьми, у которых есть собственные понятия и мысли по всем вопросам, происходящим вокруг.

У молодежи каша в голове. Таксист, молодой парень на «мазде» с умным видом рассуждал, что нам сейчас нужен Сталин.

Я слушал его разглагольствования и сказал ему:

— Если бы у нас был Сталин, то тебя завтра бы расстреляли за низкопоклонство перед Западом, космополитизм и занятие частнопредпринимательской деятельностью с целью получения нетрудовых доходов. А если бы в твоем кармане нашли пять долларов, то твою семью пустили в нищету после конфискации всего имущества.

Сразу задумался, примолк, а потом и говорит:

— А я бы тогда в НКВД пошел на работу. У меня дядька в кадрах НКВД работает. Если меня хотят под распыл пустить, так лучше я пойду в число тех, кто расстрелами заниматься будет.

— А если и тебя свои расстреляют за то, что ты своими расстрелами подвел под плинтус имидж страны? — спросил я.

— Так что же тогда делать? — взмолился парень. — Страну разворовывает кучка кэгэбешников, дзюдоисты прикарманили все нефтяные и газовые трубы, министр обороны разворовал всю оборону, образование и науку уничтожили, попы стали главными комиссарами, конституцию читать опасно — могут арестовать за ее чтение, одного человека положено только два раза избирать президентом, а он в третий раз избран, на выборы надежды никакой, с кем ни поговоришь, все говорят, что не голосовали за правящую партию, а она восемьдесят процентов голосов набирает. В стране царит аморальный интернационал. Кто же может порядок навести?

Что ему сказать? Думать надо. Есть люди, которые своими силами борются с коррупцией, готовы возглавить государство и государство, то есть конкретные люди, его боятся как огня, пытаются правдами и неправдами посадить в тюрьму. Вот за кого голосовать надо. Неужели глаза ничего у людей? Не видят. Рабская психология не позволяет свободно думать и решать так, как велит совесть, а не начальство.

Глава 38

Я вроде бы слегка задремал, но жене понадобилось тормошить меня, чтобы разбудить:

— Вставай, там снова бандиты пришли.

— Боже, что за жизнь, — пронеслось у меня в голове, — одни бандитские разборки, причем они со всех сторон, в форме и без формы, с оружием и без оружия, при должности и не при должности, то ли сидят в большом кабинете, то ли слоняются по рынкам и барахолкам и все они хотят тебя уничтожить или поставить на колени, чтобы ты ползал у них в ногах и вымаливал себе прощение за то, что существуешь, и чтобы они позволили тебе дальше существовать. Я в своем доме и свой дом буду защищать с оружием, несмотря на то, что вся властная рать стоит на стороне бандитов, охраняя их своими законами от якобы превышенного предела обороны обыкновенного гражданина, защищающего свою жизнь и жизнь своих близких. Все равно придет и народная власть, которая всех преступников поставить в положение преступников и разрешит гражданам защищаться от любого произвола.

Я снова достал спрятанный маузер чекиста Гудымы, проверил патроны, загнал один патрон в ствол и поставил курок на предохранитель. Маузер спрятал на поясе на спине и пошел спрашивать, кто там и чего им нужно.

Подойдя к воротам, я посмотрел в щель и увидел только черный внедорожник, стоящий около въездных ворот. Милицейского сопровождения я не обнаружил.

— Кто там? — крикнул я, не открывая калитки и встав за столб-опору, чтобы не получить пулю на голос.

— Товарищ Гудыма приехал к вам, — сказал довольно звонкий голос, принадлежавший человеку, умеющему голосом командовать людьми.

— Какой еще Гудыма? — крикнул я.

— Ваш личный товарищ Гудыма, — ответил голос.

— А где он? — спросил я. — Я его в упор не вижу.

— Да вы не бойтесь, — сказал голос, — он сидит в машине, возраст у него не тот, чтобы козликом прыгать. Откройте ворота мы заедем.

— А чем этот ваш Гудыма занимается? — не унимался я.

— Как вам сказать, — ответил молодой человек, — он на своей территории строго соблюдал старые и новые законы.

— Авторитетом был? — спросил я.

— Почему был, — сказал голос, — он и сейчас в авторитете, а сюда мы приехали по его приказу, потому что он говорит, что здесь живет его лучший друг.

Сомнений уже не было. Это Гудыма. Чекист. Жив. Сколько же ему лет? Ладно, потом посчитаем.

— Хорошо, я открываю ворота, — крикнул я и стал открывать ворота, да только давненько их никто не открывал и поэтому я попросил приехавших помочь мне. Втроем мы открыли ворота, и водитель въехал на большой машине во двор.

Заглянув в машину, я увидел глубокого старичка, в котором опознал чекиста Гудыму.

— Гудыма, ты ли это, друг мой? — воскликнул я и протянул руки к нему.

— Я это, я, — сказал старик и протянул ко мне руки.

Два охранника помогли выйти старику из машины, и мы обнялись.

— Сколько же мы не виделись, — сокрушенно сказал Гудыма.

— Да, почитай что два дня, — сказал я.

— Два дня! — воскликнул старик, — а у меня прошло целых двадцать лет, — и он заплакал.

У сильно пожилых людей обостряется сентиментальность и все происходящее воспринимается ими как последнее, что они видят в жизни, как бы прощаясь со всем, что окружает их.

— Заходи в дом, товарищ Гудыма, — сказал я и подхватил его под руку, помогая взойти на крыльцо.

Мои женщины с тревогой ожидали известий от меня о результатах переговоров с бандитами.

Мы вошли в гостиную комнату и вдруг Клара Никаноровна всплеснула руками и чуть ли не закричала:

— Дядя Гудыма, это вы?

— Кларочка, деточка моя, — сказал Гудыма и снова заплакал.

Охранник вместе с моей женой притащили второе кресло, и мы усадили стариков друг против друга. Они оба плакали, увидев свою молодость и вспомнив, вероятно, что-то, что знали только они одни.

— Вы знаете, Олег, — сказала Клара Никаноровна, — это мой старый товарищ детства. Мне было десять лет, а он был блестящим чекистом в хромовых сапогах, синих галифе и темно-зеленой гимнастерке, перепоясанной широким кожаным ремнем. Просто картинка героя Отечественной, пришедшего на побывку с фронта одна тысяча девятьсот пятнадцатого года.

— Вы что-то путаете, Клара Никаноровна, — сказал я, — Отечественная война началась в одна тысяча девятьсот сорок первом году…

— Ничего я не путаю, молодой человек, — сердито сказала наша хозяйка, — Отечественная война началась в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году.

Глава 39

— Война была Отечественная, — строго сказала Клара Никаноровна. — Не мы объявляли войну, а нам объявили войну. Первого августа Германия объявила России войну. Возможно, что Россия вообще бы не воевала, если бы не Германия. А потом большевицкие вожди вонзили нож в спину воюющей России. И все пошло прахом. Большевики объявили Отечественную войну империалистической, зато потом империалистическую войну объявили Отечественной.

— Это какую еще войну? — не понял я.

А вот это как раз ту войну, которая началась в одна тысяча девятьсот сорок первом году, — сказала женщина. — Эта война была империалистической. Гитлер создал европейскую империю, а Сталин удержал в руках царскую российскую империю. Сначала императоры договорились о разделе Европы, но Германии показалось мало территориальных приобретений, и она использовала наивность Сталина для решения своих вопросов по расширению лебенсраума на Восток.

Я слушал старушку и удивлялся ее познаниям. Вроде бы в полном отсутствии средств массовой информации в доме так все подробно знать и обсказывать мог только действительно высокообразованный человек.

— Но Сталин спас Россию, — многозначительно изрек Гудыма, подняв вверх указательный палец для придания важности им сказанному.

— Сталин спас Россию? — язвительно переспросила старушка. — Россию спас Гитлер и именно тем, что напал в июне тысяча девятьсот сорок первого года. Если бы он напал на нас на год позже, то России бы не было вообще и никакие ленд-лизы, и никакое партизанское движение не смогло бы нас спасти.

— Это почему же так? — изумились мы все и я в том числе.

— Эх вы, мужики, — укоризненно сказала Клара Никаноровна. — К тысяча девятьсот сорок второму году в армии вообще бы не осталось ни одного мало-мальски соображающего генерала, а в промышленности — нормальных директоров и конструкторов. Всех бы перемолола сталинская мясорубка в бериевских лагерях. На западной границе были бы собраны огромнейшие запасы оружия и всякой военной амуниции для войны на чужой территории и малой кровью. А в сорок втором году Сталин мог бы решиться на такую же авантюру, на которую решился Гитлер в сорок первом году. Вот это была бы катастрофа, перед которой катастрофа сорок первого года была всего лишь небольшой бурей. Армия, готовившаяся воевать на чужой территории, разбежалась бы в разные стороны, а доведенные до ручки крестьяне вилами бы вычистили совецкую власть.

Гудыма сидел в кресле с выпученными глазами и что-то искал за спиной, вероятно, свой именной маузер. Такой антисоветчины он не ожидал от той маленькой девочки, которую он знал раньше.

Клара Никаноровна была в целом-то права. В той войне народ воевал не за Сталина и не за советскую власть. Он воевал за себя, потому что Гитлер сразу поставил задачу сделать из русских рабов и рабочий скот, а лишних — уничтожить. Если бы прибалтийский идеолог Гитлера не был преисполнен ненависти ко всему русскому и не внушил это Гитлеру и всему фашизму, а сказал бы, что война имеет целью возвращение народов России в лоно европейских народов, например, так же, как сейчас Европейский Союз пытается заполучить к себе Украину, оторвав ее от России, то война была бы легкой прогулочкой от Бреста до Свердловска. Как во Франции, а потом торжественный парад под триумфальной аркой в честь победы России над Наполеоном.

— Да как ты смеешь такое говорить, — шипел Гудыма, — если бы не Сталин, то нас бы не было…

— Если бы не Сталин, — возражала ему старушка, — то мы бы были не менее развитой страной, чем Америка и еще неизвестно, была вторая мировая война или нет. Мы бы были в числе победителей в Отечественной войне и не позволили бы западным странам унижать до плинтуса Германию, оставшуюся в одиночестве на заключительном этапе войны. Даже закоренелых преступников не рекомендуется унижать, чтобы не создавать из них таких монстров, с которыми потом можно и не справиться. Тюрьмы и лагеря не воспитывают патриотов и героев, а тюремщики и вертухаи суть есть пособники врага в сердце нашей родины, готовящие озлобленных людей, для которых враг становится другом. А самым лучшим воспитателем является внешний враг, перед лицом которого могут объединиться все люди.

— Да я, да я, — сипел Гудыма и мне стало жалко его, перед ним рушились все идеалы, с которыми он жил, считая, что сталинизм это самый лучший общественный строй для русского человека, такой же как крепостное право или монголо-татарское иго.

— Может, коньячку? — спросил я и Гудыма согласно кивнул.

Глава 40

Старичкам налили по рюмке коньяка (или коньяку?) и они успокоились.

— С чем пожаловали, товарищ Гудыма, с какими делами? — спокойным и ровным голосом осведомилась Клара Никаноровна.

— Да какие у нас дела, Кларочка, — засмеялся Гудыма, — все дела у прокурора, а у нас стариковское, местечко для могилки подобрать, да такое, чтобы никто тебя после смерти не обгадил, не оплевал и портрет не поцарапал ржавым гвоздем.

— Где ж ты устроиться хочешь, товарищ Гудыма, — спросила старушка, — уж не у меня ли на огороде?

— Да вот все раздумываю, — сказал чекист, — может мне вообще не надо умирать, а получить бессмертие? Вот только не знаю, в раю или в аду?

— Зачем же тебе рай или ад? — спросила Клара Никаноровна. — Дедушка мой говорил, что рай и ад он здесь вот, прямо на земле среди нас. Некоторые думают, что они попали в рай, а оказалось, что это кромешный ад. Другие думают, что вся жизнь у них ад, а если сравнить это с настоящим адом, то у них настоящий рай.

— Чего ты все так запутанно говоришь, что если разобраться, то и рая никакого нет, а просто есть категории ада, — сказал Гудыма.

— А разве это не так? — спросила старушка. — И что такое бессмертие на том свете, если тебя не видит никто на этом? От бессмертия в раю может быть либо оскомина, либо отвращение от всей ихней патоки…

— Может, амброзии? — робко вставил я уточнение.

— Амброзии, патоки, елея — это все одно, когда во рту или в заднице все слипается, — не стала возражать старушка, — а бессмертие в аду — это вообще какой-то садомазохизм. Бессмертие возможно только среди реальных людей, которые могут подтвердить твое бессмертие, а то получится как у графа Калиостро, говорил, что ему две тысячи лет, а умер где-то в сорок с небольшим.

— А вот дедушка ваш, товарищ Олигерьев, говорил совсем по-другому, — ехидно вставил Гудыма. — Он, помнится мне, говаривал, что настоящее бессмертие начинается тогда, когда человек может существовать сразу во всех ипостасях, радуясь радостям рая, мучаясь муками ада и будучи летающей рыбой с ногами верблюда, зная все и вся и предвидя будущее.

— Типун тебе на язык, товарищ Гудыма, — мелко перекрестилась Клара Никаноровна. — Не дай Бог, еще ночью приснится такое человеческое совершенство, хотя, с течением времени, произойдет селекция таких людей и они, однако, станут совершенствами на самом деле. Я что-то помню из детства, когда дедушка рассказывал мне разные сказки. Оказалось, что не мне одному он эти сказки рассказывал, тебе тоже досталось. А ты хоть одного такого человека видел?

— Видеть не видел, — признался Гудыма, — но вот до войны дедушка ваш общался с одним пареньком по фамилии Беляев, и после этого описал судьбу двух парнишек, который в море мог плавать как рыба, а другой летать по небу как птица. Просто так это не опишешь, это нужно видеть или хотя бы знать принципы, по которым человека можно превратить в бессмертное существо.

— А что, если человек не будет знать, что ты бессмертный, и собьет тебя на лету рогаткой или в речке поймает на удочку и слопает в жареном или вареном виде, — не удержалась от язвительности Клара Никаноровна.

— Ах, Кларочка, — сказал примирительно чекист, — мы с родственничком твоим, — и он посмотрел на меня, — такого испытали, что я поверю во все рассказы о потусторонней жизни, и что люди оттуда наблюдают за нами, делая нам знаки, что можно делать, а что нельзя. И от нас зависит правильное понимание этих знаков. А мы, как дети малые, руками и ногами отбиваемся от всего этого, считая, что мы цари природы и сами с усами. А кстати, где дедушка-то ваш похоронен, хотел бы могилку его сходить, букетик цветов положить, а то так и не сподобился ни разу.

Клара Никаноровна почему-то притихла. Этот вопрос поставил его в тупик. Значит, есть от чего.

— Кто его знает, где могилка его, — сказала задумчиво хозяйка, — вышел из дома на прогулку и исчез. Чекисты ваши искали его и никаких результатов. Даже зацепиться не за что. Списали на то, что старенький человек мог заблудиться или сгинуть где-то в канаве или в какой-нибудь трубе застрять. Вообще, нагородили всякой ахинеи и дело закрыли. А, может, они его в какой-то лаборатории закрыли и держат там как подопытного кролика, выпытывая все секреты, которые он знает. А ведь он сказал, что через пятьдесят лет после начала самой большой войны, СССР капитулирует и развалится. Как в воду глядел.

— Так, а про Россию он что-то говорил? — грозно спросил Гудыма.

— Про Россию сказал, что ей шибко не поздоровится через сорок лет после развала СССР, если цари ее не перестанут восстанавливать сталинскую империю, — сказала Клара Никаноровна. — Двунадесять языков объединятся против нее, и с Россией будет то же, что и с СССР. Когда у царя ума нет, то и у народа этого ума с гулькин этот самый.

— Понятно, — сказал Гудыма, — валить надо отсюда. Вы, дамы, не серчайте на нас, но нам с Олегом потолковать надо о вещах неженских.

Глава 41

В кабинете старика Олигерьева мы долго не начинали разговор. Гудыма задумчиво курил, а я просматривал новости, ожидая, когда гость заговорит сам.

— Тут я вот что подумал, — сказал Гудыма, — все дело вертится вокруг тебя. Мы проживаем по десятку лет, а у тебя всего лишь прошел. Как это получается, ума не приложу, но вот хочу с тобой посоветоваться по вопросу дальнейшей жизни своей. Сам понимаешь, через пять лет сто годков стукнет, а люди у нас по стольку и не живут. А вот не хочется мне надевать деревянный пиджак и отправляться в последний путь в сопровождении братвы из органов и не из органов. Ты, может, что-то нашел в бумагах Олигерьева? Он неспроста исчез отсюда. Где-то он обитает и занимается своими делами, как и прежде. Может, и он такой же как ты: для нас проходят десятки лет, а для него считанные дни.

— Ты знаешь, а я и не удивлюсь, если мне придется встретиться с Олигерьевым — сказал я. — Я сначала тоже удивился, когда увидел, как ты направляешь на меня маузер в капище языческой Руси, а потом понял, что у тебя не было другого способа сохранить свою жизнь, кроме как забраться в глубину веков.

— В том-то и дело, — согласился Гудыма, — Олигерьев бросил меня в прошлом, исчез в неизвестность, а я никак не мог найти то озеро, по которому мы забрались туда. И только ты нашел это озеро. Даже в нашу прошлую встречу, я просто предполагал, где находится это озеро в Химках, но оно открылось только с твоим присутствием. Получается, что ты тот, кто может открывать ворота в неизвестное. И я верю в то, что Олигерьев рассказывал о рае и об аде. Ты смотри, что получается. Во всех сказках рассказывается, как убитого богатыря сначала поливают мертвой водой, которая затягивает все раны, а потом поливают живой водой, и он оживает. Сказка? Никакая не сказка. Все это было и никуда оно не делось. Диалектика, доказанная Ломоносовым: ничто ни откуда не возникает и не исчезает в никуда. В аду есть мертвая вода, а в раю живая вода. Но вода нам не нужна, нам нужна жизнь. Жизнь без конца и жизнь счастливая во всех отношениях. Значит — нам нужно попасть сразу в рай, минуя чистилище и ад.

— Мне это совершенно не надо, — сказал я, — меня все удовлетворяет здесь. Второе. Если открыть дверь в рай, то наши люди все там загадят и заплюют, и это будет не рай, а какое-нибудь Бутово или станица Кущевская. Причем, так сделают не только наши люди, а вообще все, если им сказать, что здесь все бесплатно, без меры и никакой ответственности за все содеянное.

— Мы не будем открывать дверь для всех, — шепотом сказал Гудыма, — только ты и я. Остальные перетопчутся. Ты представляешь, какие перспективы откроются нам после этого?

— Какие могут там перспективы? — саркастически спросил я. — Если человек попал в рай, то это уже навсегда и бесповоротно.

— Как ты не можешь понять, — шепотом начал убеждать меня старый чекист, — что со всеми можно договориться. Нет таки проблем, которые было невозможно решить, и нет таких людей, с которыми невозможно было решить эти проблемы. Мы созданы чем-то Сущим по своему образу и подобию, неужели ты думаешь, что мы не могли бы договориться и с ним, если бы знали, что ему нужно и для чего он нас создал вообще. Все живые существа могут договариваться, иначе бы от нас не осталось никого, как и от тех Сущих, которые создают для себя миры в бесконечности. Ты, главное, помоги мне. Ты же видишь, что наше сотрудничество, начавшееся так внезапно, благоприятно для нас обоих. Я твоя защита, а ты мой путеводитель и благодетель. Найди то место, в котором можно попасть в рай, и мы с тобой сдвинем горы. По рукам?

Я немного подумал и хлопнул по протянутой руке. Я ничего не терял и был уверен в том, что мне не придется колесить по округе, разыскивая дорогу в рай. Интересно, а как Олигерьев мог написать в своих записках о Пугачевой, страдающей в раю, если во времена их написания Пугачева еще не родилась?

Глава 42

День закончился шашлыками, которые мы жарили прямо во дворе на решетках, лежащих на приспособлениях, названных американцами барбекю.

Ночью на сытый желудок мне снился сон о том, как я ведрами таскаю живую воду в огромный бак на повозке, в которую был запряжен огромный французский монстр с мохнатыми ногами. Тяжеловес, — подумал я, ощущая свинцовую тяжесть воды. Заглянув в ведро, я увидел, что вода действительно свинцового цвета и переливается как ртуть. Вылитая в бочку вода распадалась на маленькие блестящие шарики, сливающиеся в один огромный меняющий свою форму блестящий шар, из которого выскакивали руки, ноги и чьи-то головы. Одна голова вдруг улыбнулась и сказала ласковым голосом жены:

— Вставай, снова бандиты приехали.

Я встал и пошел к воротам. Все-таки, я хозяин и должен открывать ворота.

За воротами стояла черная большая автомашина повышенной проходимости одной знаменитой иностранной фирмы, а у ворот стоял улыбающийся как солнечный зайчик местный криминальный авторитет по имени Мардат.

— Ай-вай, Олег Васильевич, — шел он ко мне с протянутыми для объятий руками, — ну как вы не могли сказать, что являетесь лучшим другом для такого авторитетного чекиста как товарищ Гудыма. Ай, как нэхорошо получилось, а где сам товарищ Гудыма?

— В доме, отдыхает, — сказал я и Мардат полетел прямо к дому, однако его полет был прерван шкафом-охранником в черном костюме и белой рубашке с черным галстуком. Он как будто работал в похоронном бюро и были нанят специально для того, чтобы в какой-то момент вернуться по старому месту работы, но уже с готовым клиентом.

— Куда? — сказал охранник.

— К товарищу Гудыме, я его друг, — сказал Мардат и поднял руки, показывая, что у него нет дурных намерений и спрятанного оружия.

После обыска Мардат был пропущен в дом. Шашлыки шашлыками, а работа работой.

В доме Мардат обнимался с Гудымой так, как будто был его самым близким родственником и так рад появлению, что даже места себе не находил, чтобы сделать родственнику приятное.

— Товарищ Гудыма, — ворковал он, — все районное начальство сидит в машине и ждет сигнала, чтобы накрыть поляны в любом месте и на любое количество гостей по самому высшему классу. Каждый будет рад оказанной чести выстрелить из подаренного личного Дзержинским маузера старейшему чекисту нашей страны. Это все равно, что орден на грудь получить.

— Стар я стал, — начал дребезжать старый чекист, но с каждым словом голос его креп и наливался металлом, отлитым людьми с горячей головой, чистым сердцем и холодными руками, — однако слышал, что ты лапы начал протягивать на мое имущество, подаренное моему лучшему другу? Заруби себе на носу, — сказал Гудыма и в руке его с ловкостью фокусника появился маузер с чекистским знаком на рукоятке, — бывших чекистов не бывает. Мы все как одна семья, в горе и в радости, и в работе после окончания службы. Такие же, как и сотрудники НКВД, которые всегда работали семейно на всех постах, куда их посылала коммунистическая партия и советское правительство. Все семьи, как цыгане кочевали из города в город, подчиняя все вся своему командованию. Не будет меня, на мое место встанет другой и возьмет в руки этот маузер, как символ вечной власти, данной нам Лениным и Сталиным.

— Так точно, товарищ Гудыма, — сказал Мардат, — бес меня попутал. Сказывали люди, что чертовщина в этих местах водится, вот я и решил это место прикрыть, чтобы людям нашим жилось спокойно.

— Ты поосторожнее с бесами, — металлическим голосом сказал Гудыма, — у моего друга есть такое средство, которое бесов уничтожает на расстоянии. Поэтому не зли его, а мне уже поздновато пикники устраивать. Скажи спасибо районным начальникам за внимание, пусть занимаются исполнением своих прямых служебных обязанностей, а я уж тут немного отдохну, да поеду по своей епархии с инспекцией, не забудь, что я люблю кашку кукурузную с маслом сливочным.

— Будет сделано, — сказал Мардат и исчез так, как будто действительно был связан с бесами.

Глава 43

После ухода Мардата мы сидели тихо, и никто не решался произнести первое слово, как в том анекдоте, когда мужики с больными головами утром вспоминали, а с чего началась вчерашняя пьянка.

— Ну, как? — спросил Гудыма.

— Как как? — переспросил я, — трясти надо. Пойдем во двор.

Во дворе я осмотрелся и сказал одному из охранников поставить свой «джип» прямо напротив колодца. Водителя второй машины отправил в хозмаг за крепкой веревкой. Сказал, чтобы купили метров двести.

Собственно говоря, я и сам не понимал, что я делаю, потому что в записках старика Олигерьева было сказано, что в рай нужно подниматься к солнцу, а ад спускаться к звездам. Как можно подниматься к солнцу? Как йоги? Но йоги поднимались по короткой веревке, не более десяти метров длиной и то некоторые люди считают, что древние владели секретами пневматики, надувая полую емкость в веревках. Да и это объяснение совершенно не объясняло, как же йоги надували свою веревку. Не исключено, что они сдирали со змей шкуру и делали из них длинный кожаный мешок, склеивая все соединения. И даже это предположение не нашло никакого своего подтверждения.

Пока я занимался размышлениями, приехала машина с двумя бухтами крепкой капроновой веревки. Размотав одну бухту, мы занялись связыванием двух концов, используя морской узел. И главное — хватит ли двухсот метров веревки, чтобы добраться до рая?