Беги, Василич, беги Северюхин Олег

Глава 44

— Дело у меня к вам есть, — сказал отец Андрей и оглянулся примерно так, как постоянно оглядывается летчик-истребитель в боевом полете или пограничник в составе пограничного наряда, проверяя, идет ли сзади младший наряда и осматривая прилегающую местность. — Конфиденциальное, — и он поднял вверх указательный палец, как бы призывая в свидетели истинности его намерений того, кто находится Там.

— Пойдемте в дом, там и поговорим, — пригласил я и попросил жену приготовить нам чай. Каждое дело должно начинаться с чувством, толком и расстановкой и приход священника был как раз тем моментом, который дал нам возможность еще раз обдумать план дальнейших действий.

Выпив по полстакана чая и откинувшись на спинки стульев, мы начали разговор.

— Дошло до меня мнение народное о том, — начал священник примерно так же, как начинались все дела, когда сознательный гражданин, не имеющий больше терпежа, писал письмо в компетентные органы и просил принять меры против злостного тунеядца, который пишет какие-то бумажки, в которых клеймит нашу родную совецкую власть, — что вы собираетесь тут добывать нефть и сланцевый газ, нарушая, значит, знаменитую экологию Подмосковья и создавая конкуренцию народному достоянию в лице «Газпрома», а так же пытаясь получить прибыль от прихожан его церкви путем поставки им бесовского создания.

— Какого еще бесовского создания? — не понял я.

— Что же тут непонятного? — подхватил отец Андрей, обрадовавшись возможности просветить неразумных мирян. — Хозяин поземного мира создал себе запасы газа, чтобы жарить грешников на вечном огне, так как деревья там не растут по причине полной непригодности мира того для произрастания растений, требующих солнечного света для создания хлорофилла, и вот неправославные христиане в Америке стали отбирать этот газ у хозяина Ада и представлять его как Божий подарок людям, вызывая трения как у Создателей и Ниспровергателей, так и у людей на этом свете, запутавшихся в том, чьими природными дарами они пользуются.

— Чего-то я не пойму, — вмешался в разговор Гудыма, — у «Газпрома» газ от Бога, а у Америки газ от Дьявола?

— Вот-вот, в самую точку попали, товарищ Гудыма, — сказал отец Андрей и перекрестился. — Америка нам дана в наказание за грехи наши. От них к нам идет все зло. Они высасывают из нас все соки и жируют там на своих миллионах, а люди наши могли бы жить еще лучше них, да вот козни американские не дают такой возможности.

— А ты откуда знаешь, как меня зовут? — сказал старый чекист и все поняли, что дело приняло неожиданный оборот. Откуда этот попик мог знать Гудыму? А? А только от органов, которые и послали его сюда. — Ты с каким заданием сюда подослан? — и Гудыма встал.

Так они и стояли друг напротив друга, проверяя силу своих взглядов. Отец Андрей держался за серебряный крест на серебряной цепочке, а Гудыма держался за отблескивающий серебром потертостей маузер товарища Дзержинского, висевший на его шее вместо креста на кожаном шнурке.

— Так кто тебя сюда послал? — зловеще повторил свой вопрос чекист, ласково поглаживая наградное оружие. — Ты у меня сейчас вспомнишь не только то, как всех апостолов звали до их крещения, а и то, куда ты кладешь заначку от своего начальства, продавая опиум для народа.

— Я наркотой не занимаюсь, — сдавленно прошипел отец Андрей, понимая, что разошедшегося чекиста остановить очень трудно.

Но тут в комнату вошла моя жена и сообщила, что к нам приехал непосредственный начальник отца Андрея.

Глава 45

Скажу честно, я думал, что сейчас в комнату войдет генерал, начальник местного КГБ, но в комнату вошел священник в парадном одеянии и с колодкой медалей и орденов на груди. Отец Андрей в это время мышкой выскользнул из комнаты. Вышколенный товарищ.

— Честь имею, архиепископ Можайский и Бородинский Евлампий, — четко сказал он, прищелкнув каблуками лакированных ботинок, — полковник, бывший командир отряда милиции особого назначения, ЧОН по-старому, воевал в Чечне и в других горячих точках, свидетельством чему все эти награды, а ныне тружусь на ниве духовного просвещения граждан после окончания высшей духовной академии и присвоения звания архиепископ.

— Присаживайтесь, товарищ архиепископ, — пригласил Гудыма и закрыл полу распахнувшегося пиджака, убрав от взоров подарок председателя ЧК. — Чем обязаны?

— Да, как вам сказать, — несколько замялся Евлампий, но потом по-военному сказал, — одним словом — дело обстоит так. Внешняя разведка получила информацию, что в библиотеке Папы Римского в Ватикане хранится доклад епископа Адальберта Магдебургского, склонявшего князя Владимира к принятию христианства. В нем было сказано, что на его стороне активно выступали языческий жрец Гудыма и посланник Перуна по имени Олег. Они склоняли князя к принятию католического уклада христианства и доказывали, что православие принесет России немалые невзгоды, однако князю понравились богатые одеяния греческих священников и он склонился в сторону греческого ответвления христианства. Преследуемые князем, Гудыма и Олег исчезли в неизвестном направлении, стреляя в княжеских дружинников из диковинного оружия, не пробивавшего доспехи воинов. И к докладу приложена пуля калибра 7,63 миллиметра от пистолета Маузер «Боло». Нашему сотруднику удалось сфотографировать эту пулю. И вот, по данным оперативно-технического управления МВД, пуля эта выпущена из оружия, подаренного председателем ВЧК оперуполномоченному Гудыме за успехи в борьбе с мировой контрреволюцией. Похоже, что стреляли из этого маузера, а, товарищ Гудыма?

— Вы, Ваше преподобие, белены не объелись? — спросил чекист Гудыма, не моргнув глазом. — Вы хоть представляете, когда князь Владимир был и какой сегодня год?

— Называйте меня просто — Ваше Преосвященство, — сказал Евлампий, — я-то представляю, а вот органы не представляют и хотят это дело выяснить прямо сейчас в хорошо изолированной камере с магнитофонами и видеокамерами, потому что они считают, что ничего невозможного нет, да вот только не хотят тревожить организованную преступность, одним из лидеров которой вы являетесь. Вот они меня и послали с вами переговорить, чтобы вы добровольно и без стрельбы сдались и ответили на все интересующие их вопросы.

— А они не боялись за последствия, направляя вас сюда, Ваше Преосвященство? — спросил я.

— Они ни за кого не боятся, — сказал бывший полковник, — они боятся, что их с работы попрут за неисполнение приказа, а без работы им не на что семьи свои содержать. Потом, конечно, и их обвинят в том, что они выполняли преступные приказы, а куда им деваться? То-то и оно. А за себя я не боюсь, ухну так, что чертям в аду станет тошно, а ангелам на небе это фейерверком покажется, — и он достал из-под рясы руку с противотанковой гранатой.

Вот, попы пошли, особенно те, которые из бывших офицеров. Те, которые из партийных работников, те вперед себя массы посылают, а офицеры сами идут и еще матюгами солдат подбадривают, чтобы не отставали.

А нас с Гудымой они четко прищучили. Вот ведь епископ католический, приехал, написал рапорт и пульку ему принесенную к цидулке приложил. Ни дать, ни взять, а хорошо подготовленный разведчик из земли далекой, приехал просвещать, в свою веру обращать, да и разведку проводить. Сейчас к нам миссионеры со всех сторон едут. Позвонят в дверь и спрашивают:

— О вере не хотите поговорить?

Стоит только спросить кому, о какой Вере они хотят говорить, то они тут же прямо через закрытую дверь начинают читать лекцию, да еще таким бодрым голосом, как будто представители канадской торговой компании хотят вас сделать самыми счастливыми людьми в мире, всучив вам залежалый товар.

Вот и получается, что люди эти вербуют наших граждан в свою веру и, как правило, вера эта предполагает, чтобы ты отдал свое имущество и деньги на эту веру, а сам с сумой пошел побираться по домам, собирая средства на распространение этой веры во всемирном масштабе, имея в запасе обещание получить тепленькое местечко в раю.

— Вы, Ваше Преосвященство, чайку тут похлебайте, а мы с товарищем перебросимся парой слов, — сказал я Евлампию.

— Идите, ребята, потолкуйте, — сказал священник и долил себе чашку свежим чаем.

Глава 46

— Ну, товарищ Гудыма, что делать будем? — спросил я.

— Примем бой, — сказал старый чекист и снял с шеи свой маузер, — мне живым даваться нельзя, свои уже, значит, сдали, пойду как организатор всей организованной преступности, а это срок светит, если власть захочет бороться с нашим братом. А тебе я все время говорил: не оставляй завтра, что можно сделать сегодня…

— Так сегодня и сделаем, — успокоил я Гудыму, — сейчас отправим попа с посланием, что придем сдаваться, а сами сделаем то, что хотели.

— А что именно? — спросил Гудыма.

— Потом расскажу, — сказал я и мы вошли в комнату.

— Что ж, Ваше Преосвященство, — сказал я, — нам выбирать не из чего. Так что, передайте товарищам, что мы после обеда и придем к ним, а то на голодный желудок в тюрьму садиться неохота.

— Да что вы, ребята, — замахал руками Евлампий, — в какую тюрьму, мы же правовая страна…

— Ладно, товарищ полковник, — сказал Гудыма, — мы знаем, какая у нас правовая страна. У нас законы действуют по приказу свыше. Прикажут — законы действуют. Прикажут — законы не действуют, сплошное беззаконие при полном одобрении единогласно и волшебным образом избранных товарищей.

— Вас будет защищать церковь, — не сдавался Евлампий.

— Какая церковь? — вступил я в спор. — Вы горазды красиво бахорить, а церковь ваша давно превратилась в инквизицию, в отдел пропаганды правящей партии и в пятое управление прежнего КГБ, которое ведало всей интеллигенцией, кто с кем переспал, кто кого послал, и кто джинсы навыворот одел. Я с перестройкой думал, что вот, наконец-то, церковь с народом, можно с кем-то поделиться заботами, поверить то или иное понимание истины, выслушать наставление, а что получилось. Две девчонки по сути, две молодые матери, спели песню про царя в пустой церкви, обратились по-своему, по-скоморшьи к Богородице. И что получилось? Их судили светским судом как ведьм по уложениям Трулльского церковного собора и впаяли им «двушечку», два года тюрьмы, не посмотрев на то, что у них малолетние дети. Убийцу, убившую среди бела одну из сестер, а другую сестру сильно покалечив, по-церковному пожалели, дали условный срок с отсрочкой до четырнадцати лет, пока ребенок не вырастет, а там и давность преступления пройдет. Это что, по-божески? Где вы были, овцы божьи? Рясы золотосеребряные надевали, бороды свои подбривали? Ряженые вы все, как и казаки ваши и хоругвеносцы черносотенные. Придет еще власть народная, которая повыдергает бороды у всех председателей избиркомов и будут выбирать тех, кто народу люб, а вас с вашими рясами мы до народа не допустим. Еще Иисус гнал торговцев их храма, так и мы вас отделим от торговли, повернем лицом к народу. Вы делаете все, чтобы наша страна развалилась на части и еще ввели уголовное наказание для тех, кто будет предостерегать от этого. Скоро вы и врачей будете судить за то, что они будут сообщать больным, что у тех есть серьезные и опасные заболевания. Пусть они живут себе в неведении и помирают только лишь по воле Всевышнего…

— Говорили мне, — процедил Евлампий, — что вы, писатели, одним миром мазаны, да только злато и почести шибко любите, при чем каждый в отдельности и помногу. Вот мы и перекупим вас всех, запишем в писательский союз, зарплаты положим министерские, орденами и премиями обсыплем и будете вы писать о том, что это церковь открыла ядро атома и что церковь водила руками живописцев, а партия и правительство, вдохновленные заветами Библии, построили самое справедливое общество в мире, управляемое пожизненными президентами. Вот так. А вы, оставшиеся единицы, так и будете единицами. Для вас еще будет счастьем устроиться дворником или кочегаром в котельной. Лучше уезжайте за границу прямо сейчас, не ждите, пока на вас обрушится гнев народный…

— Спасибо, батюшко, за милости ваши, — сказал я, — да только заждались дружки ваши, пятнадцать снайперов за нами следят, прицелами сверкают с разных сторон, как бы и вас не подстрелили ненароком, а нам пообедать нужно, да узелок с сухарями с портянками приготовить в дорогу дальнюю.

Выходящий Евлампий уже не щелкал каблуками и не хвалился офицерской выправкой. Он был в великом гневе. Вот и получается, что после революции большевики стреляли священников, а сейчас, после контрреволюции, священники будут стрелять тех, кто за большинство, в угоду агрессивному быдлу, чьи верноподданнические чувства оскорбляются людьми, способными сказать правду в лицо.

Глава 47

— Ну что, товарищ Гудыма, — сказал я, — времени у нас в обрез, надо рвать когти, а то эти когти у нас и повырывают.

— Ладно, банкуй, — сказал старый чекист и мы пошли на улицу.

Отношение к уголовному сленгу, фене, как к родному языку воспитывается в чекистах с молоком альма-матер, в которой учились все дети Феликса Дзержинского. Это потом они разделились на НКВД и МГБ, что совершенно не поменяло их сути, а посему иногда служебные совещания в этих органах несведущими людьми, сидящими в приемной, воспринимаются как сходка криминальных авторитетов, переодевшихся в государственные мундиры.

На улице все находились в тревожном ожидании. Иначе и быть не может. Все прекрасно понимали, что в нашем обществе развитого демократизма любой человек может быть обвинен в любых преступлениях и осужден по уложениям либо инквизиции, либо по основополагающему учебнику любой из существующих конфессий.

— Был бы человек, — говаривал один из классиков ушедшего века и очень популярный в веке нынешнем, — а уж преступлений для него мы найдем столько, сколько блох у шелудивой собаки. Человек, не осужденный до сих пор, не является показателем своей непорочности, это всего лишь следствие плохой работы карательной тройки.

Наши времена вообще отличаются особенной простотой. В шесть утра тебе спиливают петли на дверях и врываются в квартиру в надежде на то, что ты не успеешь уничтожить какие-то улики. Какие улики? А хрен его знает, какие улики. Какие найдем, те и навесим. И сразу у человека изымают все семейные фотоальбомы, детские игрушки, мобильные и не мобильные телефоны, компьютеры и имеющиеся денежные средства с ювелирными изделиями, хранящимися либо в блюдечке на стенке, либо в деревянной шкатулке, оставшейся еще от бабушки. Мало ли что. Так, обычно, всегда делают оккупанты на захваченных территориях, для которых все граждане захваченных стран являются потенциальными врагами, не смирившимися с тем, что им приходится подчиняться тем, кто победил их родную армию и правоохранительные органы, поставленные на защиту их, захваченных врагами граждан, прав и свобод.

Ребята из охраны Гудымы уже соорудили хороший ворот над колодцем и стояли в готовности опустить туда любого, кто подойдет первым.

— Давай, Олег, ты первый, — предложил мне Гудыма, — а то я по горячности своей, могу еще дров наломать в том месте, куда мы с тобой стремимся. Да идти туда, где тебя дожидается твой друг, намного приятнее, чем одному шагать в дикий лес.

Попрощавшись с женой и приказав ей идти в дом, я привязался к веревке, вернее, надел пояс монтажника-высотника с лямками и прыгнул в колодец.

Яркий свет ослепил меня, как и всех, кто стоял рядом. Но это был только свет, а не испепеляющие солнечные лучи. Хотя, многие научные работники, взявшиеся читать этот не вполне научный отчет о моих экспериментах с неизвестным, мне сразу возразят, что свет в любой его форме — это электромагнитное излучение, воспринимаемое человеческим глазом. Свет одними учеными людьми рассматриваться как электромагнитная волна, скорость распространения которой в вакууме постоянна, а другими учеными рассматривается как поток фотонов, то есть частиц с определённой энергией, импульсом и нулевой массой, то есть не весящей ничего, иначе нас бы придавливало к земле солнечными лучами. А так как свет преломляется на спектр, запоминаемый по правилу «каждый охотник желает знать, где сидит фазан», то свет может быть красным, оранжевым, желтым, зеленым, голубым, синим, фиолетовым, по-разному воздействуя на организм человека и окружающую его среду. Красный свет теплый, фиолетовый холодный, но тот и другой способны уничтожить человека, либо испепелив его, либо сделав мертвыми его клетки. Да и другие цвета света тоже недалеко ушли от основных цветов и еще не вполне ясно, какой же цвет света является самым основным, потому что число оттенков спектра невозможно подсчитать не то, что практически, но даже и теоретически.

Я спускался в колодец с закрытыми глазами, ожидая соприкосновения с холодной колодезной водой.

Глава 48

Приводнение было действием малоприятным. Холоднющая вода пронзила все тело мельчайшими иголками, через которые в организм поступил леденящий холод, ставший частью этого тела и оттого ставший вдруг теплым и согревающим. Кровь снова запульсировала в организме, приводя меня в состояние эйфории.

— Вот так и замерзают люди, выбившиеся из сил в ледяной стуже, — пронеслось в моей голове, — он засыпает и ему кажется, что он идет по раскаленному пляжу, а рядом плещется спокойное, теплое и синее море. А навстречу ему идет его родная мама или жена, протягивающая к нему руки и шепчущая: милый, как давно я жду я тебя здесь. Возможно, что такая смерть и называется легкой и приятной смертью, а не та, когда человек лежит в палате интенсивной терапии и не соображает ничего или лежит в своей постели, прекрасно понимая, что ему осталось всего несколько минут и он не может решить, что же самое главное он еще не решил или же наоборот, думающий о том, что он сейчас закроет глаза и проснется на том свете, только в каком качестве и на каком том свете…

Я уже начал было задыхаться от отсутствия воздуха, когда почувствовал, что вырвался из воды и несусь в пространстве, наполненном воздухом. Я глубоко вздохнул и поднял глаза вверх. Надо мной качалось зеркало прозрачно чистой воды, подсвечиваемой невидимыми прожекторами. Где-то вдалеке виднелись головы людей, всматривающихся в глубину колодца, но не различающих ничего, зато я их видел как в микроскоп. Вот Гудыма, приложивший козырьком руку ко лбу, вот моя жена, которая выскочила из дома и машущая мне рукой, вот здоровенный охранник, не понимающий, как это все возможно. Затем лица пропали, и я продолжил свой полет.

Я это очень долго рассказываю, но все происходило в течение секунд и считанных минут. Попробуйте размотать двести метров веревки, и вы поймете, сколько времени нужно на то, чтобы опуститься куда-то в глубокое место.

Всем любителям острых ощущений я скажу просто — не ищите себе на задницу приключений, жизнь интересна и без них. Знать и уметь нужно все, но полученные знания нужно применять только в случае необходимости и не для удовлетворения желания выделиться этим перед толпой. Иногда толпу называют аудиторией или публикой, чтобы потрафить толпе. Но толпа так и останется толпой и законы толпы никуда не исчезнут от изменения ее называния. Если толпа держится за руки или каждый человек в толпе стоит близко друг к другу, то они могут оценить ваши выкрутасы, а если толпа состоит из людей, отстоящих друг от друга на расстоянии около метра, то вас не оценят, но заплевать заплюют, в зависимости от уровня интеллектуального развития собравшейся аудитории.

Почему нынешняя власть так боится даже индивидуальных выступлений против нее? Почему сразу начинаются репрессии? Потому что власть боится революции, которая зреет внутри общества, недовольного разворовыванием страны и превращением ее в самую отсталую часть света.

Как только люди собираются вместе, у них начинает формироваться единство целей и власть начинает провоцировать ее, чтобы иметь обоснование применения избыточной силы. Власть совершенно не понимает того, что законы общества подчиняются законам физики, открытым Исааком Ньютоном. Сила действия всегда равна силе противодействия. Как аукнется, так и откликнется. И даже откровенные держиморды, называющие граждан оккупированной страны хомяками, начинают понимать, что от действия ньютоновских законов никуда не спрятаться. У них нет вилл на Лазурном берегу и миллиономиллиардных счетов в иностранных банках. За все придется платить по местным счетам. А с тем правосудием, какое у нас есть, возможен только народный суд по новгородскому типу.

Мои мысли были прерваны ударом о твердь, которую я и не заметил, но зато ощутил подошвами и болью в ногах.

Глава 49

Парашютист десантируется со скоростью пять метров в секунду или восемнадцать километров в час. Я спускался на веревке и спускался достаточно быстро, так как мой вес увеличивался пропорционально увеличению веса веревки в зависимости от увеличения ее длины. Возможно, что веревка рвалась из рук тех, кто меня опускал вниз, но она не вырвалась и не свалилась на меня. Я подергал веревку, и через какое-то время она стала подниматься вверх. Следовательно, мой сигнал услышан кем-то из держащих веревку людей. Представьте, насколько нужно быть чутким человеком, чтобы почувствовать легкое подергивание двухсотметровой веревки.

Я находился в нешироком коридоре, который вел куда-то вправо от того места, куда я приземлился. А земля ли это? Конечно, это земля, возможной, что и рай земной находится на земле. Если бы это был рай небесный, то нужно было бы куда-то лететь на космическом корабле или хотя бы на самолете. А раз рай земной, то это без сомнения земля. Я нагнулся и царапнул то, на чем стоял. Обыкновенная земля. Но кто же рыл все эти коридоры? Кто-кто, дед Пихто. Шутки шутками, но кто же все это делал? По-щучьему велению только в сказках дела делаются.

Прямо от места моего приземления вдаль тянулся неосвещенный коридор и всюду стояла благопристойная тишина. Есть звенящая тишина. Есть мертвая тишина. Есть настораживающая тишина. А есть умиротворяющая тишина. Вот такая же тишина была в этом коридоре.

Через какое-то время я услышал маты сверху и увидел болтающиеся ноги старого чекиста Гудымы.

Гудыма летел на меня и махал своим именным маузером. Хорошо, что не догадался открыть стрельбу в тех местах, которые называются чертогами Бога.

Чертог — это вообще-то дом Бога покровителя в Сварожьем Круге. Этот круг что-то вроде греческого Олимпа или место, где живут четыре китайских Небесных Царя. С таким же успехом чертог может быть и обиталищем Князя Тьмы. Как бы то ни было, но они все родственники и есть какой-то самый Верховный Бог, который создал малых богов и руководит ими.

Освободив старого чекиста от привязей, мы пошли вместе по коридору, прислушиваясь и к своим шагам, и к тому, что можно услышать впереди.

Внезапно сзади послышались шлепки, как будто кто-то плескал воду на то место, с которого мы только что сдвинулись.

Вернувшись назад, мы увидели стреляные гильзы и ямки, вырытые пулями калибра пять с половиной миллиметров.

Так и есть. Наш дом взят штурмом, кто-то из начальников дал несколько очередей из автомата в колодец, но веревку не вытащили, то ли будут ждать нашего возвращения, то ли полезут по ней вслед за нами. Интересно, полезет ли туда Евлампий? Душа верующего будет говорить, чтобы владелец ее не занимался святотатством, а душа полковника будет требовать движения вперед, чтобы точно вызнать, есть ли Бог на свете. Сколько времени они будут решать, спускаться или не спускаться, но спускаться будут обязательно. Нам нужно уходить отсюда.

Впереди ничего не было слышно, а вот в стенах раздавались какие-то шорохи и всхлипы и пару раз я как будто бы слышал голоса, зовущие меня к себе.

— Иди ко мне, — тихим и слабым голосом шептала невидимая женщина. — Иди ко мне, я лучше, — шептал голос помоложе. — Нет, иди ко мне, я лучше всех…

— Ты слышишь что-нибудь? — спросил я шепотом у Гудымы.

— Какие-то голоса зовут меня к себе, — шепотом ответил Гудыма, — говорят, что меня ищет сам товарищ Дзержинский, желающий лично вручить мне знак почтенного чекиста Российской Федерации.

Все понятно, каждый слышит то, что он хотел бы услышать. Не исключено, что нас будут преследовать и зрительные образы людей, которые сохранились в нашей памяти.

С другой стороны, в земле зарыто столько людей и столько душ за все время существования планеты Земля, что каждая песчинка может обладать своей душой и что-то говорить тем живым существам, которые соприкоснулись с ними.

Мы шли дальше по полутемному коридору, освещаемому непонятно откуда идущим светом, или этот свет давали песчинки почвы, в котором был прорыт тоннель.

В тоннеле было тепло. Тепло, но не жарко, можно сказать, комфортно. Та одежда, которая была на нас, не была лишней, но и в ней нам не было жарко. Главное, что под ногами не было чудовищ, готовых нас сожрать, как на дороге в прошлое, откуда мы недавно вернулись.

Глава 50

Через полчаса пути дорогу нам преградила решетка, в которой была маленькая калитка, закрытая на висячий замок. На маленький висячий замок из чистого золота. Что-что, а в золоте я разбираюсь. Вам вместо золота могут подсунуть полированный рандоль — бериллиевую бронзу, из которой делают пружины в манометрах, вентили на кислородных баллонах, хорошие рыболовные блесны и «золотые» зубы для уголовников. Еще цыгане промышляют ювелирными изделиями из рандоля. Если взять рандоль и потереть его в руках, то от влажности рук происходит окисление бронзы и выделяется неприятный металлический запах. А этот замочек не терял блеска и был приятно тяжелым, как и все остальное золото.

— Эй, люди! — крикнул я в пространство, а Гудыма позвякал своим маузером по решетке.

Через какое-то время к решетке подошел босой старик в белой длинной рубахе, подвязанной веревкой, на которой висели золотой и серебряный ключи.

— Вы кто такие? — спросил он.

— Мы бедные странники, — сказал я, — приютите нас на какое-то время.

— У нас здесь не гостиница и не вертеп для хорошего времяпровождения, — сказал старик, — к нам приходят на постоянное нахождение и по хорошим рекомендациям. Кто вас рекомендовал?

— Меня рекомендовал сам товарищ Дзержинский Феликс Эдмундович, — гордо заявил Гудыма, — а вот этого, — и он показал на меня рукой, — сам товарищ Олигерьев.

— Сейчас сверимся с записями, — сказал старик и ушел.

— Мне кажется, что ты зря полез со своим Дзержинским, — сказал я Гудыме, — о председателе ВЧК нужно было говорить со старичком с серебряным ключом.

— А кто тот старичок с серебряным ключом? — спросил Гудыма.

— А это тот самый, кто сейчас подходил к нам, — сказал я.

— Ты чего меня путаешь? — возмутился Гудыма. — Ключи на поясе носят тюремщики, а мы что в тюрьму у него просимся?

— До чего же у вас в чека необразованные люди, — сказал я, — ты не знаешь элементарных вещей. Этот старичок есть Святой Петр, который является хранителем ворот от Рая и одновременно является хранителем ворот от Ада. Есть, то есть был такой художник Перуджино, который в пятнадцатом веке написал картину «Вручение ключей Петру». Картина находится в папской резиденции в Ватикане и хранится в Сикстинской капелле. Нарисовал он, как Петр стоит перед Христом на коленях, выражая почтение, а Христос вручает ему ключ: золотой от врат Рая и серебряный от врат Ада. Ключи огромные, в локоть длины и килограммов по пять весом каждый. Эти два ключа, расположенные крест-накрест, являются символом Папы Римского.

— Иди ты, — сказал восхищенно Гудыма. — Правильно сказал товарищ Ленин: век живи, век учись.

— Не Ленин это говорил, — поправил я чекиста, — а народ все время так говорил, только вот полнее он об этом говорил. Владимир Даль в своем толковом словаре написал так: Век живи, век учись, а помри дураком.

— Чё-то вы запутали все совсем, умники, — обиделся Гудыма, — что ни скажи, а оказывается, что об этом уже кто-то говорил и неоднократно. Как будто великому человеку ничего нельзя сказать. Надо как в картах, карту походил и все тут. Так и с умными словами. Кто последний сказал, тот и автор.

— Все у вас по-большевицки, — сказал я, — как-то на саммите президенты хвалились дорогими подарками от своих супруг. У кого зажигалка золотая с бриллиантами, у кого часы золотые. А ваш генсек достал из кармана золотой портсигар с бриллиантами, а там вокруг бриллиантов гравировка «Графу Орлову от Екатерины с любовью».

— Все вы клевещете на совецкую власть, — начал было Гудыма, но тут неслышно появился старичок с ключами на поясе.

— Дзержинский ваш не в нашем заведении находится, — ядовито сказал он Гудыме, — а вот о господине Алигьери и его родственниках есть особая запись: принимать без ограничений и без всяких расспросов со спутниками. Так что, будьте любезны проходить, — Петр открыл дверь и показал мне рукой, в каком направлении нужно двигаться. Гудыма смиренно пошел за мной, засунув маузер за пояс брюк.

Глава 51

Место, в которое мы пришли, были большим и освещенным холлом со стойкой «ресепшена» как в обыкновенной гостинице.

Петр дал нам по квитку бумаги и предложил заполнить все требующиеся от нас данные.

— А что писать, — спросил я, — у нас нет с собой никаких документов.

— А что хотите, то и заполняйте, — спокойно сказал Петр, — у нас как в иностранном легионе, что сказал, тому и поверили, и никому нет дела до того, кем ты был в той жизни. Называйтесь, как хотите, теми и будете числиться в списках.

— А много ли личного состава по списочному учету? — проявил чекистское любопытство Гудыма.

— А Бог его знает, — сказал просто Петр, — количество книг не поддается учету, да мы и не проводим никаких сверок, находящихся у нас душ. Мертвые души они и есть мертвые души.

— Получается, что и мы мертвые души? — спросил я, чувствуя какую-то неловкость от того, что мы как бы и живые, а пытаемся занять неположенное нам место среди усопших душ. — А много ли таких как мы вообще здесь?

— Да тоже учету не поддается, — сказал святой. — Каждый влиятельный человек своих пристроить хочет, кто брата, кто сына, кто племянника, кто любовницу, кто дочку незаконнорожденную. Мы, хотя и высшая инстанция, но все человеческое и нам не чуждо, так как Бог создавал людей по своему образу и подобию, передав им те же качества, которые свойственны и небожителям. Как говорится, соловья баснями не кормят, пожалуйте в переодевальню, у нас у всех единая форма одежды, как в армии, — и Петр рассмеялся от своей остроты, вызванной вопросом чекиста о количестве наличного личного состава.

В бесцветной стене вдруг нашлась дверь, хотя я не видел никаких контуров этой двери. Вот только что ее не было, а Петр тронул стену ладонью и появилась дверь. Не исключено, что там есть какой-нибудь сенсор, настроенный на хозяина ресепшена.

Мы вошли в просторную комнату с белыми стенами. Все вокруг тоже было белым. На стеллаже лежали два белых свертка, зато у стены слева стояли большие пластмассовые контейнеры, почти полностью наполненные парфюмерными изделиями, париками, портсигарами, кольцами и браслетами, орденами и медалями разного рода, погонами различных ведомств, в основном генеральскими, мобильными телефонами и разными гаджетами. Вот и верь в те слова, что легче верблюду пролезть в игольное ушко, чем богатому попасть в царствие небесное. Отдельно от контейнеров стояло черное пластмассовое ведро, почти доверху наполненное значками «Пятьдесят лет в КПСС». Вот это да! Агрессивные атеисты и вдруг в Раю.

Я спросил об этом у Петра и его ответ просто ошеломил меня.

— Коммунисты практически разработали божественную теорию о царствии небесном, переведя божественные заветы в моральный кодекс строителя коммунизма и мобилизовав людей на реализацию мечты об обществе, в котором все равны, — прочитал мне небольшую лекцию божий праведник. — Впрочем, вы сами все увидите. Если будут какие-то вопросы, то дежурные ангелы дадут вам разъяснения, только не докучайте им своими вопросами.

— А то что? — задал я естественный вопрос.

— Ангелам тоже не чуждо ничто человеческое, — отшутился Петр. — А сейчас, братья мои, раздевайтесь догола. Все из карманов бросайте в эти контейнеры, а вот и ваша одежда, — и он подал нам по белому свертку.

Сверток оказался белым балахоном до земли с длинными рукавами и вырезом для головы. Просто, функционально и практично.

— А где нижнее белье, — забеспокоился Гудыма, — а где обувь?

— Это нам не нужно, — сказал Петр, — а сейчас подойдите ко мне.

Я подошел первым. Святой наклонил меня над одним из контейнеров и провел рукой по волосам. Вся моя прическа вслед за его рукой свалилась вниз. Я провел по голове и не почувствовал никаких следов моих волос. Я был абсолютно лысый.

Гудыма что-то хотел сказать, но вдруг замолк и послушно подошел к контейнеру. Через несколько секунд и он лысый и в белом балахоне стоял рядом со мной.

— Оружие бросай туда же, — сказал Петр и рукой показал, что должен был сделать Гудыма.

Старый чекист торжественно взял маузер двумя руками, поднес к губам и поцеловал. Затем со слезами на глазах бережно опустил в контейнер.

— Запомните, — торжественно сказал Петр, — это ваши последние слезы. Наши души никогда не плачут. И помните наш девиз: Lasciate ogni abbigliamento, voi ch'entrate — Оставь одежду, всяк сюда входящий.

— Но почти такое же было написано и на вратах Ада, — уточнил я.

— На вратах Ада написано: Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate — Оставь надежду, всяк сюда входящий — уточнил Петр, — тем мы и отличаемся от них.

Глава 52

— Ну что, по-шли, — с разбиением на два слога скомандовал апостол Петр и мы пошли вслед за ним в голубую дымку, закрывающую вход в Рай. — Вы не бойтесь, это не дым, — сказал Петр, — это дезинфицирующий газ, убивающий все то, что было с вами на земле. Причем не только снаружи, но и внутри. Райское ноу-хау, наши посетители не болеют и не страдают никакими заболеваниями. Некоторые из наших ангелов хотели попрометеить и принести счастье людям, лишив их болезней и дав им вечную жизнь. Но мы этих ангелов проработали и отправили на трудовое воспитание за дверь, открываемую серебряным ключом.

— А чего же вы так людей не любите? — спросил Гудыма. — Правильно мы вели агитацию против вашего Бога, что он вместо благодати насылает на людей всякие бедствия.

— Своей агитацией вы только подтверждали правильность Божьего провидения и Его предвидения, — философски сказал наш проводник. — Вот вам практические примеры. К Рождеству Христову на Земле жило триста миллионов человек. В тысячном году уже четыреста миллионов. В одна тысяча пятисотом году пятьсот миллионов, а в одна тысяча восьмисотом году уже миллиард человек. В одна тысяча девятисотом году больше полутора миллиардов, в одна тысяча девятьсот шестидесятом году три миллиарда, а в одна тысяча девятьсот девяносто третьем году более пяти с половиной миллиардов человек. В одна тысяча девятьсот девяносто девятом году шесть миллиардов, в две тысячи третьем году шесть миллиардов триста миллионов. В две тысячи шестом году шесть с половиной миллиардов, в две тысячи десятом году шесть миллиардов восемьсот миллионов, в две тысячи одиннадцатом году семь миллиардов, а в две тысячи пятидесятом году на Земле будет жить девять миллиардов человек. И вы заметили, как замедляются темпы прироста населения? И это все неспроста. Представьте себе, что за все годы с Рождества Христова был бы больший прирост людей и меньшая смертность. Сейчас на Земле проживало бы не меньше пятидесяти миллиардов человек. А что это такое? Площадь всей суши составляет сто сорок девять миллионов квадратных километров. Поделите количество населения на площадь суши и получится, что на каждом квадратном километре будет проживать триста тридцать шесть человек. Плюнуть некуда будет. Если даже население Земли будет составлять двадцать миллиардов человек, то на каждом километре будет проживать не менее ста тридцати человек. Это будет катастрофа. Столпотворение. Вы живете в отдельных квартирах и вам тесно, а здесь, куда ни ткнись, сотни людей и все предъявляют права на то, что по-вашему мнению является вашим. Начнутся кровопролитные войны с такими зверствами, по сравнению с которыми зверства прошлых войн будут казаться «шутками» африканских племен по отношению к своим соседям. А потом продумайте, как накормить все это население и как утилизировать все создаваемые ими отходы? Поэтому Бог и насылает на вас войны и болезни, чтобы уравновесить количество народонаселения. И продолжительность жизни вам отведена такая, чтобы старики не мешали жить молодым. Вот так-то. Если задаете какие-то вопросы, то пробуйте проанализировать предварительный ответ, чтобы сравнить ваши понятия с понятиями свыше. Каждая война и эпидемия очищают нацию и ведут ее вперед, как бы это ни звучало дико в устах либеральных сторонников прогресса и торжества науки. Вы уже надышались вволю, а сейчас по-шли!

Сразу за голубой дымкой оказался оазис.

У нас у каждого разное представление оазиса. У большинства это источник посреди огромной пустыни, вокруг которого растут пышные фруктовые деревья и все покрыто зеленью. У меня тоже такое же представление, но войдя в Рай, я увидел наши русские луга и поля, березовые рощи и аккуратно убранные дорожки, посыпанные желтым или красным песком. По дорожкам чинно ходили благообразные люди в белых балахонах, совершенно не обращая на нас внимания. Вдали виднелись какие-то строения. На небе было очень мало облаков. Светило ровное солнце и небо было такое синее-синее, что она казалось нарисованным на огромном холсте, подвешенном на большой высоте.

К нам неслышно подлетел ангел с белоснежными крыльями и поклонился апостолу Петру.

— Ваше преподобие, — доложил по-военному ангел, — на вверенном мне участке происшествий не случилось. Числится девятьсот душ контингента, эксцессов не было.

— Вот, Савелий, новички вам, — сказал Петр ангелу, — ознакомьте их с правилами и обеспечьте вливание в общую массу.

— Слушаюсь, — сказал ангел и попытался щелкнуть невидимыми каблуками невидимых сапог.

— Ничего себе, — подумал я, — здесь не разбалуешься, главное, чтобы не было казарменного хулиганства и неуставных отношений.

Глава 53

Взяв нас под свое покровительство, ангел Савелий критически осмотрел нас и сказал:

— Попали русский и американец в ад. Дьявол им говорит:

— Вы в какой ад хотите?

Американец спрашивает:

— А чем они отличается?

Дьявол:

— Ну, в американском одно ведро дерьма в день дают, а в русском два ведра.

Американец, конечно, пошел в американский ад.

Русский подумал-подумал, всю жизнь в России прожил, давай в русский. Через год встречаются.

Русский спрашивает:

— Ну, как у вас там?

Американец:

— Нормально, ведро дерьма съел и весь день свободен, а у вас как?

— А, у нас как всегда, — говорит русский, — то дерьма не довезут, то ведер на всех не хватает.

— Как, а-ха-ха!

— Смешно, — сказал я, — а про рай ничего нет?

— Да как же нет, — обрадовался ангел, — да у меня целая тетрадка про рай, — и он достал откуда-то из-за спины общую тетрадку в клетку в дерматиновой обложке, девяносто шесть листов, производства издательства «Учпедгиз». — Слушайте.

Попал человек в рай. Смотрит, а там все люди ходят радостные, счастливые, открытые, доброжелательные. А вокруг всё как в обычной жизни. Походил он, погулял, понравилось. И говорит архангелу:

— А можно посмотреть, что такое ад? Хоть одним глазком!

— Хорошо, пойдём, покажу.

Приходят они в ад. Человек смотрит, а там вроде бы на первый взгляд всё так же как в раю: та же обычная жизнь, только люди все злые, обиженные, видно, что плохо им тут. Он спрашивает у архангела:

— Тут же всё вроде так же, как и в раю! Почему они все такие недовольные?

— А потому что они думают, что в раю лучше.

И Савелий первым засмеялся над своим анекдотом.

Я смотрел на него и силился вспомнить, где я мог его видеть в той жизни. Что-то неуловимо знакомое было в его чертах лица и в поведении, особенно в методике рассказа анекдотов.

Помнится мне, в штабе Дальневосточного военного округа был один полковник, который сразу после военного училища был назначен в комендантскую роту командиром взвода охраны и отличался тем, что очень ловко и красиво затачивал карандаши своим перочинным ножиком. Все эти машинки для заточки карандашей быстро съедают карандаш, но не затачивают так, чтобы карандашом просто хотелось постоянно работать. А вот лейтенант так точить карандаши. И эти карандаши заметили на самом верху так, что командующий без этих карандашей жить не мог. И пошел лейтенант по служебной лестнице, даже академию закончил, полковника получил, а занимался тем, что затачивал карандаши для командующего и для избранных начальником.

Второй полковник отличился на ниве рассказывания анекдотов. Был душой компании, знал к месту сотни анекдотов, записывал их в общие тетради по девяносто шесть листов и всегда был душой компании. Бывало, его прямо с жены стаскивали и тащили в высокопоставленную баню и там, при угасшем настроении после пресыщения спиртным и девочками появлялся человек, завернутый в простыню, и компания сразу начинала надрывать животы от веселого смеха. И так, на одном месте/, человек дорос до полковника. Боже, какие это мелочи на фоне всех Вооруженных Сил во всемирном масштабе.

— А что, Третьяк Иван Моисеевич тоже здесь? — спросил я. Генерал армии Третьяк тогда как раз командовал Дальневосточным военным округом, когда Савелий служил там в звании полковника. Ничего плохого он никому не делал, поэтому и попал в рай. И здесь Савелий тоже не дремал, своими анекдотами дорос от простого существования души до ангела.

— Иван Моисеич там, за дверью с серебряным ключом, — вздохнул ангел, — никак не простили ему сбитый корейский «Боинг».

— Кто же не простил? — не понял я.

— Как кто, — удивился Савелий, — американцы, конечно, они тут всем заправляют и определяют, кого в рай, кого в ад. Вы еще посмотрите, кто тут в раю обитает.

Глава 54

Оголтелый антиамериканизм меня всегда забавлял, хотя американцы сами много сделали для того, чтобы быть притчей во языцех. Люди, которые на полном серьезе считают, что они ежедневно спасают мир, мало чем отличаются от богоизбранных народов. Если бы американские президенты превращали Америку в свою пожизненную вотчину, отданную на кормление им и их приближенным, Америка была бы самой нищей страной и на нее клали бы свой прибор даже самые маленькие народы, которые в двадцать первом веке в составе своих микровооруженных сил имеют гусаров, улан и драгун. Но слова Савелия все равно имеют под собой какую-то основу, бэкграунд по-американски.

— Ну что, пойдем вживаться в местную флору и фауну, — сказал ангел и пошел вперед. Мы с Гудымой пошли за ним.

Плотность населения в раю была даже очень велика. Люди были повсюду. Ходили, стояли, сидели на траве, принимая то позу Сократа, то позу Наполеона или товарища Ленина, но все они были похожи на Махатму Ганди, такие же сухощавые, лысые и благообразные, и беседующие о чем-то между собой. Все на одно лицо. Непонятно, кто женщина, кто мужчина. И ни одного толстяка. Все прогуливающиеся говорят на одном языке, понятном для всех, но этот язык не был одним из тем, которые являются официальными языками организации объединенных наций. Это был, насколько я сведущ в языкознании, объединяющий всех язык эсперанто, созданный варшавским окулистом Лазарем Марковичем Заменгофом в конце девятнадцатого века. Двадцать восемь букв, двадцать восемь звуков, пять гласных, два полугласных, двадцать один согласный. Буквы латинские. Если «а», то это «а», если «u», то это «у», если «е», то это «е». Если написано Манчестер, то это никак не прочитать как Ливерпуль. Ударение в словах всегда падает на предпоследний слог. Есть заимствования слов из английского, французского, немецкого и славянских языков.

Как русскому патриоту, мне тоже хотелось, чтобы весь мир говорил на русском языке. Это у нас в крови так. Еще Гаврила Романович Державин, восхитившийся молодым Пушкиным, говорит, что славяно-российский язык, по свидетельству самих иностранных эстетиков, не уступает ни в мужестве латинскому, ни в плавности греческому, превосходя все европейские итальянский, французский и испанский, кольми паче немецкий.

— Кто здесь кто? — спросил я у Савелия.

— О, многих, вероятно, вы знаете, — сказал ангел, — вот наши, впереди Сталин, за ним Хрущев, Молотов, Маленков, Каганович, Берия, Суслов, Поспелов, примкнувший к ним Шепилов, Ворошилов, Вышинский. А вот американцы. Впереди Рейган, за ним Рузвельт, потом Гарри Трумен, Эйзенхауэр, Кеннеди, Паттон, Макартур, Нимиц, Джеймс Форрестол, это тот, который выбросился из окна с криком «русские идут». А вот англичане. Впереди Альфред Великий, рядом с ним король Генрих восьмой, сзади Джон Леннон с Уинстоном Черчиллем, Нельсон, Уильям Питт старший, Ллойд-Джордж, Чемберлен…

— А что это они все в одном возрасте, — спросил наблюдательный чекист Гудыма, — и как вы их всех различаете, они же такие же лысые, как и мы?

— А здесь порядок такой, — сказал ангел, — как кто сюда попадает, так ему сразу дается пятьдесят лет земного возраста. Кому меньше пятидесяти, тому добавляют, кому больше — отнимают. У всех возраст одинаковый. И вес тоже.

— А это как? — полюбопытствовал я.

— А хрен его знает, — просто сказал Савелий. — Небесные технологии.

— А как вот эти все в рай попали? — спросил я. — Им всем место только в аду.

— Как бы не так, — возразил ангел Савелий, — они в большинстве своем по должности тут находятся. Потом лауреаты всякие. Дворяне скрытые и открытые. Цари и императоры. Трубадуры и певцы. Сочинители панегириков великим людям. Режиссеры киношные. Вон идет Хичкок. Это он там был Хичкок, а здесь так себе, плюнь и разотри.

— Это же не справедливо, — возмутился я. — А как те праведники, которые жизнью своей заслужили себе рай?

— Погоди, — успокоил меня Савелий, — поживешь здесь, тогда и узнаешь, кому из них повезло. А сейчас пойдем, я вам ваше стойло покажу.

— Какое стойло? — завозмущался Гудыма. — Мы что, скотина какая?

— Это я так сказал, по-кавалерийски, — поправился Савелий, — хату вашу покажу. У нас здесь полный коммунизм. Как классики хотели, так все Господь и сделал. Каждому столько же, сколько и другому, и никакой отдачи не надо. Главное, что ни у кого нет зависти к другому. Никто и никому не строит козни, не ставит ножку на пути внедрения нового. Не доносит на ближнего своего. Нет никаких партий, классов, нет межпартийной и классовой борьбы. Главное, что нет никаких войн. Как это по-нашенски? С неба звездочка упала прямо к милому в штаны. Чего там дальше — забыл, а вот концовка примечательная: лишь бы не было войны.