Полет орлицы Агалаков Дмитрий

Эту ночь Жанна не спала. «Его светлость приказал вырезать всех жителей – и детей, и женщин, – всех! – преследовал ее голос стражника. – Вот будет потеха!» Утром служанка принесла еду – овощи, рыбу и хлеб. Вечером пришли д’Олон и д’Арки. Она уже давно разузнала, куда ведут коридоры башни, где ее держат в невольницах. Ее ординарцам разрешалось выходить за пределы крепости – Жан Люксембург был уверен, что они не убегут, не оставят свою госпожу. Скорее умрут. Он был рыцарем и верил в кодекс чести, а Жан д’Олон и братья д’Арки внушали ему доверие.

Выходя из ее комнаты, мужчины недоумевали: глаза Жанны сияли. С чего бы? Неужели кто-то принес ей новую весть – Филипп Бургундский погиб под Компьеном? Лорд Бедфорд заболел холерой, как некогда его брат – Генрих Пятый, и умер в муках?

Чуть позже служанка принесла Жанне ужин, солдат, грозивший Компьену расправой, вновь зашел за ней следом.

– Я хочу вина, – сказала Жанна.

Бургундец усмехнулся. Служанка, впервые услышав от Жанны такую просьбу, медлила…

– Ты не слышала? – спросила пленница.

Служанка поклонилась:

– Да, госпожа.

Она вышла, а бургундский солдат, держа левую руку на рукояти меча, неспешно прошелся по ее комнате. Когда он повернулся к Жанне спиной, у нее в руках была кочерга. Она ударила его сбоку по голове, второй раз – по затылку; тюремщик еще не успел грохнуться об пол, а Жанна уже вырвала из его ножен меч. Но удары получились что надо – охранник лежал без сознания. Тогда она стянула ему руки веревкой, сорванной с балдахина над кроватью, сорвала с охранника амуницию.

Вернувшись с вином, служанка огляделась – охранника не было. Жанна стояла, прижавшись спиной к стене. Неожиданно она шагнула вперед и, выставив вперед руку – с мечом – негромко сказала:

– Ни слова, или погибнешь! – Жанна потянула ее на себя и захлопнула дверь. Обмершая от испуга служанка взглянула в сторону – и кувшин с вином выпал из ее рук, разбился вдребезги. У кровати лежал охранник, на его затылке волосы слиплись от крови.

Служанка хлопала глазами, рот ее открывался, как у рыбы, выброшенной на берег, но меч Жанны, которым она указала на поверженного охранника, отрезвил ее.

– Протяни мне руки и не говори ни слова.

Через несколько минут служанка была связана и сидела рядом с тюремщиком, находившимся без сознания. Каждому досталось по кляпу.

Прихватив нож охранника, не выпуская из руки меч, Жанна вышла из своей комнаты и, подобрав к замку ключ, закрыла дверь. В коридоре она огляделась. За поворотом справа стояла охрана. Коридор, ведущий влево, заканчивался тупиком. Что ей было делать? Жан д’Олон и д’Арки находились через комнату – один из ключей в связке был от их двери. Жанна вновь открыла свою дверь и, вздохнув поглубже, что есть силы крикнула: «Стража! Стража!»

Двое всполошенных охранников выбежали из-за поворота – они увидели дверь, открытую нараспашку, что вела в покои Жанны. Вытащив мечи, оба бросились туда. Она захлопнула дверь за их спинами – щелкнула задвижкой, провернула в замочной скважине ключ. Дело было сделано. Жанна бросилась к дверям своих ординарцев. Подобрала ключ и отперла дверь.

– Выходите! – крикнула она.

Трое мужчин не верили своим глазам – перед ними был призрак, не иначе!

– Бежим! – сказала она. – Сейчас же!

Жан д’Арк развел руками:

– Но…

Ее верный оруженосец первым сообразил, что случилось:

– Жанна, я прошу тебя – опомнись! Это бессмысленно…

– Нам не выйти из замка! – оценив обстановку, кивнул Жан д’Арк.

Пьер тоже закивал головой.

– Если Господь даст – мы выйдем! – Она рассекла мечом воздух. – Ну же!

Мужчины раздумывали. В дверь комнаты, где томилась Жанна, изнутри дубасили кулаки обманутых охранников. Узкое окно ее комнаты выходило на густые пикардийские леса – мало было вероятно, что запертую стражу очень быстро услышат снизу. И все-таки нужно было торопиться…

– Я приказываю вам! – взорвалась она. – Или вы больше не служите мне?! – Жанна протянула мужчинам нож. – Это вам!

И они решились – вчетвером бросились по коридору. Они сумели обезоружить еще двух охранников, пройти два этажа…

…Их взяли на первом этаже – они нос к носу столкнулись с хромым привратником, обходившим коридоры. Он уже видел Жанну раньше, когда ее привозили в Больё, сам готовил для нее комнату на верхних этажах башни.

– Тревога! – что есть мочи заорал тот. – Ведьма сбежала!!

Припадая на левую ногу, он дал деру и захлопнул двери перед самым их носом. А когда они открыли эту дверь – их встретил отряд ночной стражи, с копьями и алебардами. Беглецов окружили – отточенное оружие оказалось у самой шеи бесстрашной девушки и ее верных спутников. Только случаем их не прикончили на месте.

В епископском дворце, в Нуайоне, Филипп Бургундский стоял у окна и смотрел на густо раскинувшиеся за крепостными стенами леса, которые уже укрывал вечер, и рваную ленту розовой Уазы. Скрестив руки на груди, герцог размышлял. Чуть поодаль стоял Жан Люксембургский.

Им было над чем подумать.

Филиппу только что сообщили, что Жанна пыталась бежать. Какова причина? Слуги пошутили: сказали, что он, Филипп Бургундский, собирается вырезать всех жителей Компьена, когда наконец-то возьмет город. Жанна хотела вырваться из плена и помочь несчастным… Но эти сантименты отчаявшейся дамы не могли вызвать в нем сострадания.

Только раздражение!

– Будет с нее вольностей, – сказал герцог. – Сколько можно потакать этой девчонке? Может быть, запереть ее в каком-нибудь подземелье? Или одеть кандалы?

– Я хочу перевезти ее в свой родовой замок, мессир.

– В Боревуар? – оглянулся Филипп.

– Да, мессир. Ей будет спокойнее в окружении дам. Моя тетка лучше ста солдат проследит за ней. А потом, в Боревуаре ее не найдет никто – ни французы, ни даже англичане. Неприступная крепость в самом сердце владений Люксембургов – чем не клетка для принцессы? Ее не будет преследовать ненависть солдат, у Жанны появится достойное общество – моей супруги, тетки и падчерицы.

Жан Люксембургский скрыл истинную подоплеку этого решения, как чуть раньше скрыл от своего сюзерена встречу с братом Луи, посланником лорда Бедфорда. Их властная тетка, Жанна Люксембургская, когда-то блиставшая при французском дворе, а позже, во время гражданской войны, навсегда покинувшая Париж, хозяйка многих земель, пожелала, чтобы плененную Деву Жанну, пока ее не выкупит Карл Седьмой, привезли в Боревуар. На том же горячо настаивала и супруга Жана Люксембургского – тоже Жанна, в девичестве де Бетюм.

Со своей стороны, Филиппу Бургундскому тоже было что скрывать от своего вассала. Насколько сильно было желание англичан и церкви заполучить Деву Жанну, настолько безразлично отнесся к ее судьбе Карл Валуа. Через герцога Савойского, но уже в обратном порядке, король Франции ответил письмом своему кузену. Он приветствовал стремление Бургундии к миру, но не передал никакой весточки о составлении купчей – точно и не было никогда у Карла Валуа такого полководца, как Дева Жанна! А ведь она дорого стоила – если не мира, то хотя бы денег. И продать ее стоило раньше, чем она нарвется на пики своей стражи. Ведь только чудом ее не закололи в Больё!

– Значит, Боревуар? – соглашаясь, покачал головой Филипп. – Что ж, будем надеяться, что общество ваших дам, граф, скрасит тяготы ее плена.

13

Атмосфера в замке Сюлли-сюр-Луар, ставке короля, за последние дни накалилась добела. Капитаны и соратники Жанны неоднократно просили его величество начать переговоры с Филиппом Бургундским о выкупе их полководца, король по-прежнему уходил от решения этого вопроса.

Ксентрай бил тревогу. Ко двору из Орлеана поспешил Бастард, из Нормандии вернулся Ла Ир, из Бретани – Жиль де Рэ.

О том, что англичане, при пособничестве церкви, засыпают письмами Филиппа Бургундского, пытаясь дотянуться до «французской еретички», уже знала вся Европа.

Если не поторопится Франция – Англия будет тут как тут.

Но король бездействовал. И только самые близкие видели, как раздражен их государь, которого рвали на две стороны противостоящие друг другу придворные группировки. В лучшие времена решающий голос мог оказаться за Иоландой Арагонской, но она молчала. Приехав в Шинон, Жанна предстала перед всеми знаменем освобождения, как того и хотела королева, ясным пламенем будущей свободы, но уже через полгода триумфального шествия пламя превратилось в исполинский столб огня, бесконтрольный, стихийный, в пожар, все сжигающий на своем пути!

Жанна напугала ее…

Пленницу вновь везли в телеге по дорогам Франции. Жана д’Олона и обоих д’Арков отлучили от нее. «Надо проучить ее», – решил герцог Бургундский. Так и сделали. Ей связали руки, чтобы она не пыталась лишить себя жизни. За мертвую Жанну никто бы не дал и десяти золотых! Разве что ревностные инквизиторы Бедфорда, чтобы публично сжечь ее прах. Девушка была подавлена, дорогой она молчала, лежа в сене, под плащом, подаренным ей Жаном Люксембургским.

В тот самый день, когда Жанна увидала высокие башни неприступного Боревуара, стоявшего недалеко от Соммы, окруженного рядами стен – одна выше другой, среди лесов, принадлежавших графам Люксембургским, в покоях короля Франции состоялся разговор между Карлом Седьмым и его капитанами. В этот день рыцари поняли, чего стоит хваленая дружба короля. Как ошпаренные они вылетели из его покоев.

– Он что, хочет оставить ее бургундцам?! Бросить?! – Ксентрай был в ярости. – Чего мы должны ждать? Я не понимаю…

– Память его коротка, – кипел Орлеанский Бастард. – Ох, коротка!

– Он испугался церкви? – негодовал Жиль де Рэ. – Да я прокляну любую церковь, которая обвинит Жанну! Пусть выберет своего папу, – он обращался к Бастарду, – как это делал ваш отец – Людовик Орлеанский!

– Если только Людовик был его отцом! – усмехнулся Бастард.

Багровое лицо Ла Ира было искажено гневом, но он сдерживал себя. И только твердил, как заклинание: «Черт возьми! Да как он смеет?! Черт возьми!»

Но им пришлось замолчать сразу после того, как впереди замаячили две знакомые фигуры: изящная – Ла Тремуя, и мясистая – первого канцлера королевства, архиепископа Реньо де Шартра.

– Вот почему он сказал нам «ждите, будущее подскажет»! – едва они разминулись, воскликнул Орлеанский Бастард. – Вот оно – «будущее»! Ему понадобился мудрый совет!

– Из преисподней! – откликнулся маршал де Рэ.

Капитаны с ненавистью и презрением взглянули на Ла Тремуя. Нарочито низко поклонились первому канцлеру де Шартру.

– Ну-ну, – усмехнулся Ла Тремуй, краем уха уловив несколько неосторожных фраз, брошенных капитанами. Он взглянул на де Шартра. – Господа рыцари играют с огнем? Нам это на руку.

Они вошли в покои короля. Карл сидел в кресле – он ждал их.

– Доброго дня, государь. Вы не боитесь вот так запросто впускать к себе этих головорезов? – поклонившись, осторожно спросил у короля Ла Тремуй. Лукавому советнику сразу бросилась в глаза бледность лица его величества. Два чувства бушевали в короле: гнев и нерешительность. Порочная смесь – удел слабых. – Они могут быть опасны, когда что-то выходит против их желания.

– Я подумал о том же, – откликнулся Карл Седьмой.

– И потом, их речи! – Ла Тремуй улыбнулся. – Бунтовщики, да и только!

Слушая фаворита, король задумчиво кивал. Бедняга, думал Ла Тремуй, он не знает, как ему быть! Надо помочь его величеству…

– Я слишком много им позволяю, – сказал король. – Стоило бы урезонить их.

Ла Тремуй был рад: его величество первым произнес эти слова. Но едва король замолчал, он вновь поклонился.

– Государь, мы с его высокопреосвященством прибыли сразу, как только узнали о вашем желании поговорить с нами.

– Вам, господа, известно, что англичане совместно с инквизицией решили во что бы то ни стало заполучить Деву Жанну в свои руки. Все, кто сражался с ней плечом к плечу за мою корону, в один голос просят, если не требуют, освободить Жанну любым способом. Будь то выкуп или военные действия. Мне нужен ваш совет. Совет политика и совет слуги церкви.

Ла Тремуй и архиепископ де Шартр отвесили королю поклон.

– Это очень серьезный вопрос, – со вздохом сказал Ла Тремуй. – Жанна… Жанна… Все, что касалось ее, никогда не было простым, всегда доставляло столько хлопот…

– А ее победы? – заметил король. – Кажется, их она одерживала с легкостью. Не так ли? И совсем без хлопот, Ла Тремуй.

– Победы – да, – поклонился тот.

Вельможа понял, что добиться своего ему будет не так-то просто. Король на перепутье: он готов сопротивляться, и даже агрессивно. Недавний разговор с капитанами и чувство их правоты переполняли его. Надо быть осторожным!

– Но победы и поражения сменяют друг друга, как ясные и ненастные дни осенью, – продолжал Ла Тремуй. – А вот ругаться с церковью – значит обречь себя на долгое ненастье. Было бы неосмотрительно, Ваше Величество, завладев лишь половиной Франции, конфликтовать с инквизицией.

– А вы что скажете, ваше высокопреосвященство? – король перевел внимание на де Шартра. – Как поступит папа, если дело дойдет до него?

– Римская курия примет сторону инквизиции, государь, – кивнул архиепископ Реймсский. – Она вряд ли заступится за еретичку в мужском платье, с мечом, обагренным кровью. Которая, по ее словам, говорит с Господом и то и дело использует Его имя так, как ей заблагорассудится. Ведь именно таковой инквизиция представляет себе Жанну.

Король встал с кресла, прошелся по зале. Рывком обернулся к вельможам. Он не мог найти ясного ответа, и оттого нервничал, злился.

– Я слушаю, господа, говорите!

– История сообщает нам, – незамедлительно вступил Ла Тремуй, – что немало королей нажили себе серьезную головную боль, ссорясь с церковью. Вспомните хотя бы Генриха Четвертого[5], императора Священной Римской империи. Ему пришлось босиком, в мороз, идти через всю Европу – из Германии в Италию! – и стоять трое суток у стен Каноссы, чтобы понтифик снял с него анафему и вернул ему трон.

– Что вы предлагаете, Ла Тремуй? Не ходите вокруг да около…

– Ваши доблестные капитаны уверены, что дело Жанны – живо. Я с ними согласен…

Король взглянул на фаворита, пытаясь понять, куда он клонит.

– Да, согласен, государь. Но только надо кое-что прояснить. Это не дело Жанны, – он развел руками требовательно, дабы его поняли, – это – ваше дело. Священное дело Французской Короны, – закончил свою мысль Ла Тремуй. – Разве нет? – Он взглянул на де Шартра. – Ваше высокопреосвященство?

– В этом нет сомнений, государь, – поклонился королю грузный де Шартр. – Это было и есть ваше дело.

– Деву Жанну пригласили и доверились ей для того, – продолжал Ла Тремуй, – чтобы вдохнуть в наши войска уверенность в победе. И Жанна, как мессия, явилась миру с мечом в руках. Каждая ее победа воспринималась как дар Божий – Франции. – Лицо Ла Тремуя стало очень серьезно. – Но вот – она пленена. Будь Жанна простым полководцем, как ваши Орлеанский Бастард или Ксентрай, ее можно было бы обменять на Талбота или Суффолка. И вновь, каждый со своей стороны, взялся бы за оружие. Как это было веками! Но дело куда сложнее…

– К чему вы все-таки клоните, Ла Тремуй? – вновь стал раздражаться Карл. – Мне надоели ваши витиеватые речи, черт возьми!

Архиепископ опустил глаза – последнюю фразу стоило пропустить мимо ушей.

– Дева Жанна выполнила свою миссию, государь, – утвердительно сказал Ла Тремуй. – Вот о чем я говорю. О чем я осмелился наконец-таки сказать. Она исчерпала себя. Отныне она – пустой сосуд.

Карл поднял брови:

– Как это – «пустой сосуд»?

– Жанне не надо было попадаться, Ваше Величество, – с плохо прикрытым злорадством проговорил Ла Тремуй. – Ей надо было больше слушаться вас. И когда вы просили ее держать меч в ножнах, исполнять вашу волю, а не перечить вам. Она была героиней, пока побеждала. Французы носили ее на руках, англичане трепетали перед ней. Но теперь она попалась. Почему пресловутые голоса подвели ее? Почему позволили попасть в руки бургундцев, союзников англичан? И почему они позволяют церкви, святой церкви Христовой, называть героиню еретичкой и колдуньей? А может быть, церковь права? А может быть, ошеломляющие победы Жанны – лукавая насмешка дьявола?

– О чем вы говорите, Ла Тремуй? – гневно обернулся на фаворита король. – Вы в своем уме?!

– Я говорю только о том, о чем подумают люди – миряне христианских государств. Вот и все.

Король обернулся к архиепископу:

– Что скажете вы, де Шартр?

Вздохнув, архиепископ сложил руки на животе.

– То, что думаем и знаем мы, и то, что думают и знают другие, – разное дело. Мы знаем, что Жанна – плод выдумки ее величества королевы Иоланды, но для большинства это навсегда останется в секрете. Что до народа, то он уже сейчас усомнился в Жанне как в божественной посланнице, и это сомнение будет только расти…

– Если говорить честно, государь, – подхватил эстафету Ла Тремуй, – последний год Жанна была бельмом в глазу для нашей политики.

– Она не следовала ничьим советам, но всегда поступала по-своему, – печально вздохнул архиепископ Реймсский. – И поэтому Господь отвернулся от нее. Колосс упал, «святая» оказалась обычной пленницей. В Компьене я имел возможность наблюдать за ней – она перестала отличать реальность от своих фантазий. Она не думает о стратегии: она ищет только одного – битвы. Стоит вам выкупить Жанну, как она вновь бросится собирать войско. И тогда никакой мир не будет возможен на земле Франции. Даже если вы всем сердцем захотите его! Жажда крови и месть окончательно застит ей глаза…

– Вы предлагаете мне бросить Жанну на произвол судьбы? – гордо подняв голову, в лоб спросил у своих советников Карл Седьмой.

Оба молчали.

– Она столько говорила о Божьей помощи, – наконец вздохнул де Шартр, – о Его любви к ней…

– Может быть, пришло время проверить ее слова? – осторожно заметил Ла Тремуй. – И позволить Господу самому отличить зерна от плевел? Вы – король. Мы подчинимся любому вашему желанию, государь.

Король отвернулся от канцлера и фаворита. Он не сомневался, как эти двое ответят на его вопрос: «Что ему делать с Жанной?» Он был неприятен самому себе оттого, что соглашался с ними. И чувство своего унижения еще больше отторгало его от взбалмошной сестры. Почему он должен потакать ей? Думать о ней днем и ночью и тяготиться этими думами? Сносить ее оскорбления? Де Шартр прав: вернись она, все начнется сызнова! Она не даст ему спокойного житья – будет изводить его своими кровожадными планами! Деревенская девчонка, возгордившаяся своей кровью, подкидыш!

Он – король! Она – его выдумка. Тень. Ему решать ее судьбу, а не Жанне – его.

14

Высокие башни неприступного Боревуара повергли Жанну в уныние, но мир изменился в одночасье. Синяя лента Соммы вдалеке вдруг стала теплой и ясной, радостны и зелены леса, птицы запели так, точно они пытались уловить и повторить пение райских птиц.

Не успела она откинуть край плаща, подняться, когда телега, проехавшая мост надо рвом, миновав две крепостные стены, въехала в древние ворота замка. А дальше и случилось то, что заставило измениться мир – Жанна услышала радостный вой герольдовых труб – так встречали победителей!

Держась связанными руками за край телеги, Жанна увидела у высоких деревянных дверей, ведущих в замок, стайку женщин, из которых, на фоне прислуги, выделялись три дамы. Они точно олицетворяли собой три возраста: первая, с тростью в руках, в центре, была стара; та, что стояла слева, – совсем молода; и третья, по правую руку от старухи, – средних лет.

Жанна недоумевала – почему трубили герольды, а совсем юная хозяйка замка держит в руках букет полевых цветов. Та дама, что была средних лет, зашептала что-то служанке – все смотрели на связанные руки пленницы. Служанки следом зашептались между собой. Но старуха грозно вымолвила:

– Эй, солдаты! Кто из вас старший? Развяжите этой девушке руки!

Офицер, отвечавший за доставку Жанны по назначению, быстро бросил одному из стражи: «Выполнять!» – и уже через минуту Жанна растирала запястья.

Взглянув на всадников – не остановят ли беглянку! – Жанна осторожно спрыгнула с телеги.

– Душенька, – сказала старая дама. Прихрамывая, опираясь на трость, она сама подошла к девушке, обняла ее, опешившую, поцеловала ее в лоб. – Слава Господу! Как я рада этой встрече! – Она обернулась к двум другим дамам. – Сегодня мы будем пировать, и никто не помешает нам! Ну, что же ты! – нахмурившись, кивнула она юной даме. – Цветы же! Цветы!

Юная дама подбежала к Жанне и, поклонившись, протянула ей букет. Жанна взяла цветы в руки и, даже не задумавшись, погрузила в них осунувшееся лицо. И запахи детства, давно позабытые, заставили ее захлебнуться от счастья…

Сама того не зная, Жанна очутилась в удивительной компании. Старуха, графиня Жанна Люксембургская, в молодости – светская львица, была богатой теткой Жана Люксембургского, пленившего Деву. Дама средних лет приходилась отмеченному шрамами графу женой. Она, в девичестве де Бетюм, а по первому мужу – герцогиня Барская, имела от последнего взрослую дочь – опять-таки Жанну (девушку, подарившую пленной Деве букет цветов). Супруга Жана Люксембургского овдовела пятнадцать лет назад. Храбрый Робер де Бар, ее первый муж, которого она страстно любила, погиб при Азенкуре, сражаясь за Французскую Корону. (Это его младший брат, кардинал Луи де Бар, усыновил Рене Анжуйского!) И если тетка Жана Люксембургского просто не любила англичан, как злых чужаков, то его жена и падчерица, у которых англичане отняли мужа и отца – Робера де Бара, люто их ненавидели. Боревуар был своего рода антианглийским гнездом, где втайне надеялись, что французы наконец-то дадут проклятым годонам жару и выбросят их с континента!

Но у старой герцогини была еще одна причина, по которой она хотела как можно скорее заполучить Деву Жанну.

Это была тайна, и до времени она ее скрывала…

– Поухаживай за гостьей! – строго наказала юной госпоже старая графиня.

Измученной дорогой Жанне выделили трех служанок. За первые два часа пребывания в Боревуаре Жанне показали ее комнаты – в высокой башне, где был большой камин и добротная мебель.

– Если вы позволите, я прикажу принести вам несколько своих платьев, Жанна, – сказала ей девушка, герцогиня Жанна де Бар, унаследовавшая от отца его знаменитую фамилию. Неожиданно она смутилась. – Или… вы не носите платья?

– Ношу, милая герцогиня, – ответила Жанна. – Я же не на войне.

– Тогда я прикажу – они подойдут вам, не сомневайтесь!

Жанну отвели в купальню, где ее уже дожидалось деревянное корыто с горячей водой, от которой, полной благовоний, поднимался душистый пар. Служанки помогли Жанне раздеться и, как она не противилась, сами искупали ее. Еще одна девушка, сидевшая на высоком стуле у стены, играла на виоле и пела песни. Вначале служанки побаивались гостью замка, наслышанные о ее подвигах, но когда она оказалась раздетой, такой похожей на них, забыли о страхе. Работая мочалками, они уже смеялись вовсю. Жанне казалось, что из глубин ада она перенеслась в руке Господа на душистое облако, где ангелы ухаживали и пели для нее. Жанну обернули полотенцами и проводили в другую комнату, где гостья примерила новенькое платье юной герцогини де Бар. Оно оказалось Жанне почти впору, разве что швея перехватила материал на бедрах – юная герцогиня была чуть полнее.

Счастливым сном в своей опочивальне Жанна проспала до вечера…

Ее разбудила одна из служанок, помогла одеться и проводила Жанну на другой этаж – в огромную залу для приема гостей, где был уже накрыт длинный стол, бегали, ожидая подачек, псы, сновали слуги. Жанна де Бетюм сама указала на место, отведенное для гостьи. Вскоре в залу, точно с порывом ветерка, вбежала Жанна де Бар; последней, чуть припозднившись, опираясь на трость, вошла графиня Люксембургская.

Горел камин, обогревая просторную залу. Слуги зажгли свечи. Четыре Жанны принялись за ужин. Тут была и птица, подбитая в пикардийских лесах, и каплуны, взращенные в местных курятниках, и форель, еще утром пойманная графскими рыбаками в Сомме, и горячий хлеб, и вино – много старого доброго бургундского; стояло и молодое вино.

Никогда и никому Жанна еще не была так благодарна в своей жизни, как трем этим женщинам, принявшим ее как родную.

Конечно же она почти тотчас сказала им об этом. Ее признание разволновало дам. Но и они не стали тянуть – объяснили ей, на чьей стороне в этой бесконечной войне их симпатии. Все очень быстро встало на свои места. Жанна поняла, что рядом люди, которые хотят ей только добра.

– А ведь я – крестная мать вашего брата, душенька, – сказала старая графиня.

– Брата – какого? – удивленно спросила Жанна.

– Карла Валуа, – просто ответила графиня. Голос ее был хрипловатым. – Я была близкой подругой вашей матери, Жанна, ее фрейлиной.

Жанна забыла про еду.

– Матери?..

– Да, вашей настоящей матери, душенька, Изабеллы Баварской, королевы Франции. Мы были подруги. Мои близкие, – она говорила о двух Жаннах, сидевших тут же, – хорошо знают эту историю. Я покинула двор вскоре после того, как был убит Людовик Орлеанский, и Жан Бесстрашный развязал эту кровавую резню. Если бы гражданская война не ослабила настолько французское королевство, англичане не сунулись бы к нам. А теперь они ведут себя так, точно Франция принадлежит им! Мерзавцы, да и только!

Юная Жанна де Бар опустила глаза – ей было всего четыре года, когда отца ее убили под Азенкуром, расстреляли английские крестьяне, а потом перерезали горло, точно на живодерне. Но она помнила, как отец возил ее на лошади по родным лесам и рассказывал про охоту. Вздохнула и Жанна де Бетюм, вспомнив о любимом муже. Ей было больно, что ее новый муж сражается плечом к плечу с теми, кто разрушил ее прежнюю жизнь. Дочь по той же причине избегала отчима. Но граф был вассалом Филиппа Бургундского, он давал ему клятву верности, и не мог поступить иначе.

– Вы росли неподалеку друг от друга, – кивнув на обеих девушек – свою дочь и гостью, улыбнулась Жанна де Бетюм. – Насколько я помню, д’Арки всегда были вассалами герцогов Барских. И пока ты, Жанна, – она обратилась к дочери, – играла в куклы в Бар-ле-Дюк, наша гостья, наверное, впервые взяла в руки меч в доме своего… – она осеклась, раздумывая, как лучше назвать человека, ставшего для нее отцом, – …в доме тех, кто ее воспитывал. А было это всего-то в трех или пяти часах быстрой езды. Вы были соседями!

– Я взяла в руки меч, чтобы сражаться с бургундцами, – сказала Жанна. – Я тогда была зла на них за все то горе, что они причинили нам, – зла и сейчас. Ничего не изменилось.

– Бедная Франция, – вздохнула старая графиня. – Сколько еще будут терзать ее междоусобицы! Все, что нужно Франции, это единый король. Ну да что мы о грустном? Ведь у нас сегодня пир, не так ли?

15

Жанна, забыв, что она пленница, играла со своей ровесницей в серсо, учила ее драться на легких мечах и стрелять из лука. Воинские удачи сопровождались одобрительными хлопками старой графини и супруги Жана Люксембурга, следивших за удивительной парой амазонок.

Восторгу Жанны не было границ. Она не только забыла о своем плене, но и о том, что она – капитан армии его величества, реками проливавшая кровь своих врагов. Она забыла, что еще недавно штурмом брала крепости, обращала в бегство целые армии и покоряла земли.

Она вновь была девчонкой, что, смеясь, играла в войну. Но только теперь она была изощренно ловкой, отчаянно смелой, неуязвимой.

Но когда не забывала, она поддавалась своей подруге…

А тем временем враги плели сети, в которые ей суждено было попасться. Это были мастера своего дела!

В середине июля в сопровождении английского отряда Пьер Кошон прибыл под Компьен. На его письма с просьбами и требованием выдать «еретичку и колдунью, именуемую Девой Жанной», ни герцог Филипп, ни граф Люксембург не отвечали.

Лорд Бедфорд рвал и метал.

– Да что возомнил о себе этот граф? – рычал грозный регент, и его псы оскаливали пасти, готовые разорвать проходимцев, что осмеливались ослушаться их хозяина. – Да и герцог Филипп тоже хорош! Может быть, он безбожник?

Пьер Кошон терпеливо ждал, когда лорд Бедфорд выговорится. С годами регент становился все раздражительнее и мрачнее.

– Вот что, мэтр Кошон, бросайте все дела и отправляйтесь в ставку герцога Бургундии. Вы были его приближенным и приближенным его отца, который вам доверял как самому себе. Призовите этого аристократа к совести! Посмотрите ему в глаза. Что он себе позволяет! Посулите ему деньги, наконец! Пять или шесть тысяч ливров.

Кошон отрицательно покачал головой:

– Герцог отклонит это предложение. Принцы крови стоят десять тысяч, милорд. Вы же знаете об этом лучше меня, слуги церкви…

Бедфорд яростно топнул ногой:

– Да это грабеж средь бела дня! Десять тысяч! А впрочем… – Он вздохнул. – Куда катится мир!

Прибыв под Компьен, в Кудан, где остановился вооруженный до зубов бургундский двор, Пьер Кошон встретился с герцогом.

– Слава Господу, вы живы и здоровы! – воскликнул епископ Бове, увидав герцога, облаченного в панцирь, уже готового выехать на передовую.

Даже здесь, в Кудане, были слышны далекие частые хлопки взрывов – это работала артиллерия обеих сторон.

– Ваше преосвященство! – развел руками Филипп Бургундский.

Он радушно улыбнулся старому знакомцу, но улыбка его вышла кислой. Филипп знал наверняка, что понадобилось епископу под стенами Компьена.

– Уверен, вы уже догадались, зачем я здесь? – вздохнул Пьер Кошон.

– Конечно же благословить моих воинов на сражение! – радостно ответил ему Филипп.

– Я неоднократно писал вам, герцог, но вы не отвечали мне, – пропуская шутку мимо ушей, продолжал Пьер Кошон. – Но я не отчаивался. Говорящий да будет услышан, неустанно повторял я. А потом сел в скромную кибитку и прибыл сюда. Вы уже знаете, что наша святая церковь хочет призвать Деву Жанну, дабы задать ей некоторые вопросы, касающиеся веры… Не так ли?

– Что-то припоминаю, – нахмурился герцог. – Вы о… Деве Жанне, которую пленил мой вассал граф Жан Люксембургский?

– Именно о ней, ваша светлость.

– Право слово, монсеньор, сейчас моя голова настолько занята осадой Компьена, что я забываю о Деве Жанне. И какие же вопросы хочет ей задать наша святая церковь?

Пьер Кошон елейно улыбнулся:

– Для этого Дева Жанна должна предстать перед судом инквизиции.

Филипп Бургундский резко вытянул на два дюйма меч и с хлопком отправил его обратно в ножны.

– Может быть, мы перестанем ломать комедию, мессир Кошон? Мы с вами знакомы не один десяток лет! Так зачем эти игры? Жанна стоит денег! Говорите, что вам наказал сказать мой деверь лорд Бедфорд! И тогда я стану думать! Ну же? Меня ждут войска.

– Пять тысяч ливров золотом, – не раздумывая, ответил епископ.

Филипп Бургундский усмехнулся:

– Пять тысяч? За Деву Жанну, отбросившую англичан от Орлеана? Пленившую Суффолка и Талбота? Отнявшую у Бедфорда половину его Франции? У меня нет слов, Кошон…

– Шесть тысяч, – вздохнул епископ Бове.

Деньги были не его – и ползать в ногах у зарвавшегося мальчишки Филиппа Бургундского он, человек пожилой, не собирался.

– Я точно милостыню собираю, ваше преосвященство. Шесть тысяч! – Сверкая начищенной сталью брони, он прошелся по дому. – Сколько вам лет, мэтр Кошон?

– Шестьдесят, – ответил тот.

– Шестьдесят, – вздохнул герцог. – Это немало…

– Увы, да.

– Вы – епископ. Вам должно заботиться о душах людей в своем приходе, а вместо этого вы носитесь по всей Франции на посылках у лорда Бедфорда. Разве это правильно?

– У меня был приход, монсеньор, но армия Девы отняла его. У меня были поместья, но и своей земли я лишился. Теперь я зарабатываю на хлеб насущный тем, что стремлюсь привлечь к суду известную еретичку – Деву Жанну. Вот и все игры, монсеньор.

Герцог покачал головой:

– Мы с вами точно два лавочника, торгующие свининой.

– А какие будут ваши условия, монсеньор? – спросил Кошон.

Филипп Бургундский встретил взгляд прелата.

– Десять тысяч ливров золотом – как и положено за принца крови. Это мое последнее слово… Впрочем, нет…

Пьер Кошон опешил – неужели герцогу хватит наглости запросить больше? Больше просили только за его отца – Жана Бесстрашного, когда он находился в плену у турок. Но это понятно – Жан был единственным наследником престола и сыном крупнейшего в Европе землевладельца! И больше давали за Карла Орлеанского, но ведь и он – крупнейший землевладелец. Другое дело, что Франции не дано было выкупить беднягу. Но за безземельного принца больше десяти просить грех!

– Впрочем, нет, – повторил Филипп Бургундский. – Жанна принадлежит не мне, а моему вассалу графу Люксембургу.

– Но граф – ваш вассал! – удивился Пьер Кошон. – Разве он не должен выполнить любое ваше указание?

– Граф – мой друг, монсеньор. В первую очередь. И я не хочу навязывать ему свою волю. Я соглашусь продать Жанну англичанам только в том случае, если на это даст согласие Жан Люксембургский. Вот это – мое последнее слово!

Филипп строил свою игру. Если Жан Люксембург согласится – они продадут Жанну и поделят деньги. А если граф станет медлить – что ж, подождут выкупа от Карла Валуа. Но если все-таки французы выкупят свою героиню, пусть англичане точат зуб не на него, Филиппа, а на его непокорного вассала Жана Люксембурга. Ведь это он откажет им в сделке!

– А где сейчас граф де Люксембург? – спросил Пьер Кошон. – Под стенами Компьена?

– В соседней комнате, ваше преосвященство, – ответил герцог, и глаза Кошона округлились. – Мы как раз говорили с ним о новом приступе, но вы отвлекли нас от дел военных… Хотите поговорить с ним прямо сейчас?

– Если это возможно, герцог…

– Конечно, возможно!

Филипп Бургундский прошагал через комнату, открыл дверь и громко сказал:

– Граф, если вы не заняты и можете оставить карту военных действий, мы просим вас присоединиться к нашей беседе!

И через несколько секунд на пороге комнаты появился граф Люксембургский, с истерзанным шрамами лицом и повязкой через левый глаз. Суровая внешность графа всегда отталкивала Пьера Кошона, сегодня – особенно. Епископ Бове не сомневался, что Люксембург, по желанию своего сюзерена, не пропустил в их беседе ни единого слова.

Пьер Кошон по второму разу изложил позицию церкви на плененную Деву Жанну. Что же ответит Жан де Люксембург?

– Я против этой продажи, – ответил граф.

– Против – но почему?