Полет орлицы Агалаков Дмитрий

Две недели Ла Тремуя держали под домашним арестом. Все попытки бывшего первого министра связаться с королем оказались тщетными. По истечении этого времени, когда рана Ла Тремуя зажила, ночью, под усиленной охраной, его вывезли из крепости. Поскольку бывшего фаворита сопровождал все тот же де Гокур, Ла Тремуй понимал, что везут его не на расправу.

В пол-лье от крепости, у подножия исполинского холма, у леса, их ждал другой конный отряд. Луна серебрила кирасы и шлемы полусотни воинов.

– Есть человек, который с удовольствием примет участие в вашей судьбе, – холодно улыбнулся де Гокур, когда их отряд приблизился к ожидавшим.

Навстречу к ним выехали три всадника.

– Кажется, это он, – усмехнулся де Гокур.

– Он – кто?! – не выдержал Ла Тремуй, сердце которого готово было выпрыгнуть из груди.

Всадники подъехал вплотную, из темноты выплыли в лунный свет их лица. Но Ла Тремуй не мог оторвать взгляда только от одного – от лица предводителя отряда. Страшного, лягушачьего лица!

– Добрый вечер, герцог.

Ла Тремуй отшатнулся – нет, перед ним был не призрак! Но оболганный и преданный им Артюр де Ришмон – во плоти и крови…

Так закончилась при дворе Карла Валуа карьера Жоржа де Ла Тремуя, главного ненавистника Девы Жанны, которому суждено было отныне уйти в безвестность.

3

Сырой март наполнял землю влагой. Зимой войны прекращались. В это время года сеньоры охотились на зверя, бражничали в своих замках и ждали весны. Пора войн приходила с теплом, она стучалась в ворота всех крепостей, больших и малых, тяжелым древком копья. В начале весны сеньоры рассылали гонцов своим вассалам, рыцари осматривали вооружение, подрастающие юнцы просились у отцов и воспитателей, у которых они служили пажами и оруженосцами, попробовать себя в деле. И вот уже два враждующих лагеря начинали полниться солдатами, которым предстояло, под руководством своих полководцев, преследовать друг друга, совершать марши и демарши, разжигать по ночам тысячи костров, устрашая ими противника, и наконец встретиться на поле брани, откуда вернуться суждено будет далеко не всем.

Весной 1436 года на землях Лотарингии с мобильной армией в полторы тысячи человек появился полководец Карла Седьмого Жан Потон де Ксентрай и его помощник Жан де Бланшфор.

Повод оказался серьезный. Герцог Бургундский Филипп претендовал на часть герцогства Лотарингского. За последние тридцать лет бургундцы вдвое увеличили территории своего государства. Такова была захватническая политика еще Филиппа Храброго – деда нынешнего Филиппа. Что до внука, то он уже давно приглядывался к двум герцогствам – Лотарингскому и Барскому. Карл Седьмой Валуа, увещеваемый тещей Иоландой Арагонской, не мог позволить себе бросить на произвол судьбы земли своего шурина – Рене Анжуйского.

Попавшего, увы, в настоящий капкан…

Соратник Жанны и ее друг вот уже пять лет как пребывал в плену Филиппа Бургундского. Битва при Бульеньвиле, произошедшая на полях Лотарингии 2 июля 1431 года, где отпрыск Анжуйской династии отстаивал свои права, выступив против дяди жены – графа Вандомского, оказалась для Рене роковой. Тем более, что коварному графу помогал Филипп Бургундский. Рене едва избежал смерти. Попав в плен к бургундцам, вот уже пять лет он был заточен в замке столицы герцога Филиппа – в Дижоне. Ему милостиво позволили заниматься сочинительством, иногда выезжать на охоту. Разумеется, в сердце молодого герцога, обреченного лучшие годы проводить вдалеке от дома и любимой жены, кипела жажда мести. Но будучи пленником, он мог рассчитывать только на помощь своего деверя – короля Франции.

И когда войска Филиппа Бургундского отрядами стали проникать в Лотарингию, туда же направился и Потон де Ксентрай – один из лучших капитанов королевства. Но это вторжение не ограничивалось одной только миссией отпугнуть живодеров Филиппа Бургундского. Расквартировав войска в Жарнизи, де Ксентрай взял триста лучших людей и двинулся через земли Священной Римский империи, в обход Бургундии, к мирному герцогству Савойскому, хозяином которого был все тот же Амедей Восьмой, посредник между англичанами и французами в затянувшейся войне. У Жана Потона де Ксентрая, кроме того, чтобы дать отпор бургундским капитанам, была и еще одна задача – трудная, рискованная, дерзкая. Но, как решил Карл Седьмой, выполнимая. И все благодаря тому, что события на исторической арене за последние пять лет в корне изменились.

Причиной перемен стал разлад в отношениях между Англией и Бургундией. Вначале между союзниками пробежала черная кошка, а потом прошел и черный зияющий провал, безжалостно расколов два однажды породнившихся государства. Все началось после того, как родами умерла жена лорда Бедфорда – Анна Бургундская. Джон Бедфорд был в отчаянии – он искренне любил Анну, но и Филипп не скрывал обиды. Ему казалось, что англичанин не все сделал для счастья обожаемой им сестры. А после того, как Бедфорд женился на совсем юной Жаклин де Сен-Поль, Филипп разобиделся на недавнего родственника окончательно.

С тех самых пор притяжение Франции и Бургундии, соседей, однажды разведенных в стороны братоубийственной войной, стало набирать обороты.

16 января 1434 года в герцогстве Неверском враждующие стороны сделали первый шаг навстречу друг другу. А 5 августа 1435 года мирные переговоры начались. В Аррасе, в аббатстве Сен-Вааст, наконец-то встретились послы трех государств. Поначалу были приглашены и англичане – последним тоже хотелось передышки, но вскоре они поняли, что предъявляемые им французами требования неприемлемы. Тем более, из Нормандии пришла тяжелая для них весть. Несмотря на то, что Бедфорд с успехом отчитался перед английским парламентом за поражения во Франции, военные и политические передряги последних лет подорвали здоровье неутомимого администратора. Он все яснее понимал, что рассчитывать на двойную корону – Англии и Франции – его племянник уже вряд ли сможет. Мечта Генриха Пятого о создании великого объединенного государства оставалась только мечтой. Простудившись во время охоты, в возрасте сорока пяти лет лорд Джон Бедфорд, после нескольких дней горячки, умер. Он испустил дух 15 сентября в Руане, в том самом замке Буврёй, где четырьмя годами раньше – столько месяцев напролет! – всячески измывался над своей именитой пленницей – Девой Жанной.

Его похоронили там же, в столице Нормандии, в соборе Пресвятой Девы Марии.

А всего через двенадцать дней после смерти Бедфорда в Париже, во дворце Сен-Поль, скончалась от ожирения Изабелла Баварская. Еще одна некогда значимая фигура сошла с исторической арены…

Призраки трагического прошлого отступали назад – и теперь уже ничто не могло помешать мирным переговорам Карла Валуа и Филиппа Бургундского. В Аррасе могущественный герцог выдвигал два главных условия мира: во-первых, Карл Валуа перед всей Европой приносит извинение за убийство Жана Бесстрашного, а во-вторых, Бургундия во веки веков становится суверенным государством, свободным от вассальной зависимости по отношению к французской короне.

Отступить Карл Седьмой не решился. Покаяние стоило того – все и так знали, кто убийца злобного коротышки Жана. А мир с Бургундией означал бы роковой удар в спину и без того терявшей силу Англии. Карл Валуа был эрудитом и хорошо знал латинские премудрости. А главной из них была: «Разделяй и властвуй». Римляне никогда не ошибались! Что до формальной свободы Бургундии от Франции, так грозный сосед Карла – Филипп давно уже добился ее на полях сражений. Оставалось только закрепить де-факто – де-юре.

28 октября в Аррасе посол Карла Валуа мэтр Жан Тюдер, при большом скоплении французской и бургундской знати, в почтении преклонил колено перед герцогом Филиппом. Посол сорвал печать, развернул свиток и громко и торжественно прочитал послание своего короля:

– «Я, Карл Седьмой Валуа, милостью Божией король Франции, прошу у Вас, мой дорогой кузен, прощения за убийство вашего отца Жана, герцога Бургундии, совершенного в минуты ослепления, взаимной ненависти и вражды».

Далее был подписан и документ, по которому Франция отпускала своего самого мощного, опасного и строптивого вассала на свободу. Филипп выиграл в этом затянувшемся противостоянии. Он выходил победителем из кровавой династической распри, показав всему миру пример христианского прощения, и получал полный суверенитет от французской короны. Не имея возможности назваться королем, отныне он стал именовать себя «Великим герцогом запада».

В конце концов каждый остался в выигрыше – и Франция, разбившая коалицию, и Бургундия, освободившаяся от формальных пут. Все кроме Англии. Но мирное соглашение Франции и Бургундии не мешало искать им новых территорий. Именно поэтому через полгода после Арраского договора Филипп двинул свои отряды в Лотарингию, и там же, ответом на этот выпад, появился с небольшой армией Жан Потон де Ксентрай и Жан де Бланшфор.

Как и четыре года назад Рауль де Гокур со своей армией, в марте 1436 года Ксентрай вошел в Лотарингию, прошел через земли Священной Римской империи вдоль бургундской границы и пересек с большим отрядом границу герцогства Савойского. Вскоре он подошел к Аннеси. Но не столица мирной Савойи была нужна полководцу Карла Валуа. Его интересовало Ущелье Гордеца, что разрезало скалы в двух лье от Аннеси, и замок Монротье, возвышавшийся над ущельем. Замок вырастал над бездонной пропастью – она, полная тумана, служила ему крепостным рвом. И только единственная извилистая дорога с другой стороны вела по гористой местности к Монротье. Иными словами, замок над ущельем, как продолжение скалы, устремившийся к небу Савойи, был неприступен. Если в таком замке окажется в достатке продовольствия и боеприпасов для бомбард и кулеврин, его не возьмет ни одна армия мира. Горохом будут сыпаться солдаты противника вниз – в Ущелье Гордеца, или катиться вниз по дороге, ведущей от ворот замка!

В конце марта Жан Потон де Ксентрай взирал на эту величественную твердыню и диву давался грозе, читавшейся в каждой линии Монротье – в его волнообразных зубчатых стенах, прочными поясами обхвативших вершину скалы, в крепостных башнях, в могучем донжоне. Как это было непохоже на замки, выстроенные французскими аристократами вдоль благословенной Луары и Вьенны, Сены или Уазы! Среди южных долин или северных холмов его родины…

– Нам не хватит зубов на этот замок! – мрачно усмехнулся он одному из своих офицеров.

Потон де Ксентрай, оставивший основное войско в Лотарингии на Жана де Бланшфора, с отрядом лучших бойцов, закованных в доспехи, обошел ущелье и продвинулся в сторону Аннеси. В столицу были высланы герольды, и через несколько дней в стан Ксентрая приехали послы с ответом. Их возглавлял рыцарь, одетый в черное, с лицом бесстрастным, как у священника. Савойцы спешились, стороны поклонились друг другу.

– Я имею честь говорить с отважным капитаном Жаном Потоном де Ксентраем? – проговорил рыцарь в черном.

– Именно так, герцог, – поклонился француз.

Ксентрай знал его – это был не кто-нибудь, а сам Луи Первый, старший сын герцога Амедея Савойского. Затворник, которому не было дела до светской жизни, коротавший дни в своем замке Рипай. Оба рыцаря уединились в деревенском доме, где расквартировался Потон де Ксентрай, им принесли вина.

– Мой король часто прибегал к посредническим услугам вашего благородного отца, – начал Ксентрай. – Он хотел бы вновь воспользоваться этой услугой.

Луи Первый скупо улыбнулся:

– Теперь, когда Карл Седьмой и Филипп Бургундский заключили «крепкий и добрый мир надолго»? – он процитировал строки, ставшие известными всей Европе.

– Именно так, монсеньор. Но это посредничество иного характера. У вас есть человек, которого мой король хотел бы как можно скорее увидеть на свободе. Бургундцы продали его англичанам, последние же переживают не лучшие времена. Вы знаете, что наши войска наступают на Париж. Они уже взяли Понтуаз, Мелён и Лани.

– И все же этот человек принадлежит англичанам, – ответил герцог. – И они вверили его нашим заботам. Мы обязались охранять его от кого бы то ни было, мы поручились за него.

– Мой король дал мне большие полномочия, герцог.

– Если вы видели замок Монротье, то как опытный военный могли бы отметить, что он – неприступен.

Жан Потон де Ксентрай кивнул:

– Монротье – да. Но не Аннеси, и не другие города Савойи.

Рыцарь в черном побледнел.

– Это – угроза?

– Нет, монсеньор, это – предупреждение. Нам не нужна война. Нам нужна Жанна. – Он сжал руку в кулак. – Она не заслужила такой судьбы!

– Возможно, что это так, – смирился Луи Первый. – Я плохо знал ее. – Он все также скупо улыбнулся. – Англичане и бургундцы трепетали перед ней, как перед гневом Божьим.

Потон де Ксентрай взглянул в глаза собеседнику:

– Джон Бедфорд, ее главный враг, в могиле. Филиппу нет до нее дела. О Жанне давно забыли – для всех она сгорела в руанском костре пять лет назад. Вы отпустите призрака, не более.

– Будь она моей пленницей, я бы не раздумывал ни мгновения, капитан, но я уже сказал: нам она не принадлежит, – твердо откликнулся Луи Первый. – Она – собственность английской короны. Как рыцарь, человек благородный, вы должны понять меня. Но… я поговорю с отцом о судьбе Жанны. Обещаю.

На этом храбрый капитан Карла Валуа и сын герцога Савойского Амедея Восьмого расстались. Жану Потону де Ксентраю оставалось только поднять свой отряд и через пройденные земли империи вернуться в Лотарингию.

Но события ближайших дней сами расставили все по своим местам. 6 апреля под Сен-Дени были наголову разбиты две тысячи англичан. Французами командовал Артюр де Ришмон, «человек-лягушка», вновь вернувшийся на службу к Карлу Седьмому. Прощенный своим государем, в который раз помиривший Бретань и Францию, он вновь занял пост коннетабля и со всей присущей ему горячностью бросился на врага. А 17 апреля тот же де Ришмон с помощью отрядов Орлеанского Бастарда и капитана Вилье де Иль-Адана захватил Париж, ворвавшись через ворота Сен-Жак. Но если бы не активность парижан, чьи симпатии оставались на стороне Карла Валуа, и не обещание полной амнистии всем, кто когда-то встал на сторону англичан, этой виктории бы не случилось. Уцелевшие англичане укрылись в парижской крепости Сент-Антуан, но скоро голод заставил их сдаться. От кровопролития отказались. Англичанам разрешили выйти из крепости и погрузиться на корабли. Когда гарнизон спешно проходил по улицам столицы, их забрасывали чем ни попадя – из окон летели старые табуреты, скамьи и даже сундуки. Военный комендант Парижа граф Луи Люксембург, по совместительству – епископ Теруанский, допустивший в столице повальный голод, всем давно опостылел. «Бей годонов! – улюлюкали парижане. – Ату их! Ату!» Англичанам, офицерам и солдатам, приходилось увертываться от тяжелой бомбардировки, и тут им пригодились и шлемы, и щиты. Все атакующее оружие у них отобрали. Сам Луи Люксембургский гордо шел с открытой головой. Но Бог его миловал, и мебелью не разнесли голову еще одному врагу и судье Жанны, а могли бы. Тесно заполнив корабли, англичане отплыли вниз по течению – в сторону Руана, навсегда распростившись со столицей Франции.

4

Ночью 18 мая 1436 года конный отряд в пятьдесят человек обошел Ущелье Гордеца и выехал на каменистую дорогу, ведущую вверх – к мрачной твердыне, сложенной человеческими руками. Здесь было подножие горы и темный лес. Там, на скале, уходили в ночное небо донжон и башни замка Монротье. Ночь была теплой. Ярко светила луна. Отряд затаился. И вот послышался топот на темной, чуть высеребренной лунным светом дороге. Слышно было, как мелкие камни разлетаются из-под копыт. Три всадника рысью спускались с горы. Так же три человека отделились и от отряда, спрятавшегося в редком лесочке, и быстро поехали навстречу.

Расстояние между ними сокращалось. Завидев друг друга, они резко остановились на расстоянии шагов ста, не более. Каждый ждал условного сигнала.

– Да пребудет мир в славном герцогстве Савойском! – подняв руку, выкрикнул предводитель тройки, вылетевшей из темного лесочка.

– Да пребудет мир в добром королевстве Французском! – так же подняв руку, воскликнул один из тройки, спустившейся с горы.

– Тот, кто нам нужен, с вами? – спросил все тот же предводитель.

– Да! – выкрикнул человек, приехавший из замка.

– Тогда пусть приблизится, и вы с ним!

Среди тройки на освещенной лунной дороге произошло движение. Трое всадников ударили шпорами по лошадиным бокам и быстро преодолели короткое расстояние.

Они остановились друг против друга, жадно всматриваясь в лица, едва освещенные бледной луной.

– Ксентрай! – воскликнула молодая женщина в мужском костюме. Ее длинные волосы были стянуты узлом на затылке. – Я узнала твой голос! – Она обернулась на сопровождающих, спрыгнула с коня.

То же самое немедленно проделал и Потон де Ксентрай. Они оказались так близко! Глаза ее сияли. Он схватил девушку за плечи. Разом оглядел ее лицо. Нет, глаза ее не сияли. Это были слезы. Они уже текли по ее щекам. Он прижал Жанну к груди, тесно, горячо, и сразу почувствовал, как ее душат рыдания. Она вся содрогалась в его руках, а он все теснее, нежнее прижимал девушку к себе.

– Какое счастье видеть тебя, – говорил он. – Какое счастье…

Наконец он отпустил ее, вновь посмотрел в чудесное лицо женщины.

– Ты похудела, принцесса, – сказал он. – Изменилась…

– Тюрьма не идет на пользу, Ксентрай. А ты все такой же, мой рыцарь.

Потон де Ксентрай взглянул на сопровождающих Жанну. Она тоже посмотрела на них.

– Вы свободны, Дама Жанна, – поклонился человек из замка. – А вам, сир де Ксентрай, монсеньор герцог Луи Савойский велел передать, что Париж помог этому побегу.

– На все Божья воля, – откликнулся Потон де Ксентрай.

– Прощайте, Дама Жанна, – сказал сопровождавший ее воин. – И да пребудет с вами Господь! Это не только мои слова, но и герцога Луи.

Он кивнул де Ксентраю и вместе со своим спутником, повернув коней и ударив шпорами по конским бокам, понесся по каменистой дороге вверх – в сторону неприступного замка Монротье.

…Пятью минутами позже, следуя за разведчиками и оставив отряд за спиной, тесно, вдвоем, они быстро продвигались по ночным горным дорогам Савойи в сторону Лотарингии.

– Что это значит – Париж помог этому побегу? – спросила Жанна у своего друга.

– Луи Первый Савойский решил, что не стоит тягаться с королем-победителем. – Потон де Ксентрай был счастлив. Его распирало от хороших новостей. – Жанна, милая Жанна, месяц назад Артюр де Ришмон и Орлеанский Бастард заняли столицу Франции! – Улыбка не сходила с его губ. Он смеялся, радовался как мальчишка. – Пока ты отдыхала себе вволю!

– Ах ты негодяй, – тоже смеялась, и еще плакала, девушка. – Ах, негодяй! Я знала, что так и будет. Проклятые англичане – поделом вам! Поделом!

С жадностью до смерти изголодавшегося человека, нежданно-негаданно оказавшегося на роскошном пиру, она узнавала о событиях, которые от нее годами скрывали тюремщики. Ксентрай сообщил о разгроме англичан под Сен-Дени, о взятии других городов. Рассказал, как попал в плен к англичанам на два года, пытаясь захватить Бедфорда в плен. Как его отвезли в Англию. Он думал, что уже не вернется! Там-то он и повидал Карла Орлеанского. Герцог создал в Лондоне свой маленький французский двор и крошечную академию наук, переправив на остров всю свою библиотеку.

– А на сердце его, Жанна, черным-черно, – добавил рыцарь. – Двадцать один год в плену – это настоящий ад!

Потон рассказал, что Рене Анжуйский пятый год томится в плену в Дижоне, а его юная супруга, оказавшись ловким и мудрым администратором, ведет войны за своего мужа и вот уже пять лет собирает за него выкуп. Ах, если бы Жанна была в том бою при Буленьвилле! Увидев ее, французы бы победили! Робер де Бодрикур едва спасся бегством из этой битвы, теперь над ним посмеиваются, а сеньор де Барбазан, скрестивший в подкопе под Мелёном мечи с самим Генрихом Пятым Ланкастером, пал смертью храбрых! Много французов на радость англичанам погибло в той бесславной битве…

– Но как лорд Бедфорд допустил, чтобы меня, колдунью и еретичку, освободили? – погоняя коня, удивлялась Жанна.

– Он бы скорее дал убить себя, Жанна, чем позволил бы заклятому врагу всех англичан выйти на свободу, – с мрачной усмешкой отозвался Потон де Ксентрай. – Но его больше нет!

– Нет?!

– Он умер в прошлом году в Руане, в том самом замке, где держал тебя на цепях, как зверя.

Жанна ничего не ответила.

– И нет больше Изабеллы Баварской, твой матери, да хранит Господь ее душу, – сказал рыцарь. – Многих не стало за эти пять лет, Жанна!

Одна горная тропинка сменяла другую. Не всегда лунный свет серебрил дорогу. Темные леса то и дело все окутывали черной тенью. И только далекие скалы серебрились среди ночного мрака и ультрамарина снежными вершинами. Приближалась Лотарингия.

– А Филипп – он жив? – Жанна метнула на друга вопрошающий взгляд. Никогда бы она не простила бургундцу эту подлую продажу англичанам. Никогда!

– Не только жив – он теперь наш союзник и «дорогой кузен»! – с той же мрачной усмешкой ответил Потон де Ксентрай. – По крайней мере по документу! Твой брат принес ему извинения за убийство Жана Бесстрашного на мосту Монтеро.

– Союзник?! – едва пролепетала она. – Господи…

– Ловкий политический ход. Наш Карл набирается мудрости. Теперь англичанам не на кого положиться, кроме как на себя.

– А Ла Тремуй? – Но раньше она сама ответила за Ксентрая. – Конечно, куда денется эта змея!

Рыцарь с усмешкой посмотрел на девушку.

– Можешь быть спокойна – змее отсекли голову. – Его распирало от смеха при одном воспоминании о дворцовом перевороте трехгодичной давности. – Твои доблестные молодцы де Брезе и де Бюэй гонялись за ним с мечами наголо по Шинону и даже подсекли его. Отныне Ла Тремуй изгнан как предатель!

– Это меня радует, Ксентрай, – не ожидая такого ответа, кивнула она. – А что… мой король? – тон девушки изменился, ведь она заговорила о человека, ради которого не жалела жизни и который предал ее. – Как он?

– У твоего короля появилась новая страсть, – как ни в чем не бывало ответил рыцарь. – Совсем юная любовница – Агнесс Сорель. Фрейлина королевы Марии. Ее сосватала ему Иоланда Арагонская, почуяв охлаждение между зятем и своей дочерью. Королева четырех королевств всегда должна держать повод боевой лошади, именуемой государством.

– Я не держу на него зла, – твердо сказала Жанна. Она от всего сердца хотела верить тому, что говорила.

Разведчики впереди махали руками. Савойя, а с ней и Ущелье Гордеца с грозным замком Монротье, оставались позади. Впереди открывались земли Священной Римской империи, которой не было никакого дела до Девы Жанны. Нейтральная территория!

– Это он послал меня за тобой, – сказал рыцарь. – Твой брат. – Вместе с Потоном де Ксентраем Жанна остановила коня. – И еще…

– Да, Ксентрай?

Счастливый воин взглянул на своего полководца. Правда, улыбка его стала чуть спокойнее, взгляд более рассудительным.

– Мой тебе совет. Не торопись искать с ним встречи. У инквизиции на тебя зуб. Для папы римского ты по-прежнему ведьма, еретичка и дьяволопоклонница. – Его голос звучал убедительно. – Одним словом, еще рано.

– Я понимаю, – откликнулась Жанна.

Закрыв глаза, она высоко подняла голову. На фоне гор, в седле, молодая женщина смотрелась птицей, готовой взмахнуть крыльями и легко рвануть в ночное небо.

– Не верю, я – свободна, – вдохнув полной грудью ночной воздух, горячо произнесла Жанна. – Свободна!

5

Через два дня после «бегства» из Монротье отряд Ксентрая и Жанны прибыл в Жарнизи – небольшой городок в Лотарингии, где расквартировалась армия королевского капитана. Там Ксентрай и Жанна распрощались.

– Мы скоро встретимся, – сказал ей на прощание рыцарь. – Ты понадобишься своему королю, вот увидишь… Ты выбрала себе имя?

– Да, пусть меня зовут Клод. Хочешь, принимай за женщину, хочешь – за юношу. Как тебе нравится больше, Ксентрай?

– Мне больше нравится Дама Жанна. Но хочешь быть Клод – будь Клод! Ты понадобишься, – повторил он на прощанье, – и очень скоро!

– Надеюсь, – ответила она.

А 20 мая Жанна, под охраной лучших бойцов Ксентрая, прибыла в селение Гранж-оз-Орм, неподалеку от Сен-Приве, под городом Мецем. Жанна улыбалась, располагаясь в крестьянском доме на ночлег. Это были родные края. Жан из Меца – таково было прозвище ее друга Жана де Новелонпона. Как он там? Жив ли? Герцоги и графы, понятно, знают только о себе подобных. Об исходах великих битв. А простые рыцари? О них часто забывают. Но она, Жанна, сумела прожить две жизни – простой девчонки из Домреми и принцессы крови, которой подчинялись великие мира сего. И потому она по-иному смотрела на людей, окружавших ее. Знала и понимала их лучше, чем все герцоги и крестьяне вместе взятые.

Утром ее несмело разбудила деревенская девчонка, которую наняли прислуживать заезжей госпоже. «Дама Клод, Дама Клод!» – звала она ее, вырывая из объятий сна, в котором все наступал и наступал на нее бургундец – ее тюремщик де Маси. Тянул руки, обнимал, как мог добивался ее. Жанна открыла глаза. Счастливый месяц май заливал солнцем деревянные полы дома. Солнце пересекало стол, на котором стоял кувшин и миска с яйцами, другая – с хлебом. Переползало через грубоватые стулья с высокими спинками. Счастливое было утро…

– Дама Клод, – подождав, пока гостья проснется, сказала девчонка, – к вам двое рыцарей, просят вас принять немедленно. Сказали, что за ними посылали.

На дворе и впрямь заржали лошади, были слышны мужские голоса. Жанна насторожилась – последние годы это не предвещало ничего хорошего. Как и была – в рубашке до пят, она села на постели.

– Кто они, эти рыцари? – нахмурилась Жанна. Но тотчас вспомнила, что в доме охрана Ксентрая. Значит, свои…

– Сказали, Жан и Пьер д’Арки.

– Что?! – она подскочила с постели.

– Так и сказали, Дама Клод, – пробормотала деревенская девушка, отступив. – А я вам все приготовила, как вы и просили с вечера. Приготовила молоко в кувшине, только что корову подоили, вареные яйца, горячий хлеб. На заре испекли, Дама Клод, на заре…

– Зови немедленно! – опомнившись, выкрикнула Жанна.

Они вошли разом – едва протолкнулись в дверях – широкоплечие, в пурпуэнах и штанах, в высоких сапогах с кривыми, как турецкие кинжалы, шпорами; при мечах на широких ремнях. Рыцари!

Протолкнулись и замерли…

– Жан, Пьер! – выкрикнула она, но они уже бросились к ней.

Хватило голоса – близкого, родного. А едва обняв ее, как и когда-то в Туре, где она собирала армию, упали перед сестрой на колени, не на одно – на оба, как добрые дети перед милостивым отцом, сразу поделив ее руки, горячо их целуя. А она стояла и обливалась слезами, не смея прервать их. Стояла и ревела. Если и стоило жить, думала Жанна, так ради таких вот встреч. Вся жизнь теперь представлялась ей иной – сплетенной из сердечных свиданий. Горячих, полных любви…

Потом она пила парное молоко наполовину со своими слезами, а они – точно такое же вино. И все втроем смеялись, говоря урывочно, совсем бестолково. Куда тут до разумной и обстоятельной беседы!

Она узнала, что Изабелла де Вутон и Жак д’Арк живы. Что они в чести, и всякий перед ними снимает шляпу, когда издалека видит их. Ведь их дочь для простых крестьян – почти святая. Мученица. Кто-то верил в ее смерть, кто-то нет. Но уже давно ползли слухи, что Дева Жанна жива, но Господь ее определил в такое место, куда не дотянется рука ее врагов.

– Если бы так, – горько улыбнулась Жанна. – А что думали вы?

– Разное думали, – честно признался Пьер. – Но не хотели мы верить в твою смерть, сестренка. – Он переглянулся с братом, отрицательно покачал головой. – Ни за что не хотели. Да и Робер де Бодрикур намекал нам, что даст Господь, свидимся мы с тобой.

– Как он – старый добрый Робер?

– Так ведь это он послал нас сюда, – вновь переглянувшись с братом, выпалил Пьер.

– Он послал вас? – удивилась Жанна.

– Вчера днем сам сказал нам об этом в Вокулере, – подтвердил слова младшего брата Жан. – Так и есть. Робер де Бодрикур сказал, что скоро счастье вернется в наши сердца. Ему о твоем приближении сообщил капитан де Ксентрай.

Жанна усмехнулась:

– Узнаю Робера де Бодрикура – все предусмотрел! И каков же он наметил мне путь? Уверена, вы уже знаете его?

Братья кивнули:

– Сегодня же едем в Бакийон. Там с тобой хотят встретиться важные сеньоры. Ты их знаешь. Камергер Карла Седьмого – Николя Лув, глава старшин Меца – Обер Буле, и губернатор Меца – Николя Гронье. Они бы пригласили тебя в сам Мец, да опасаются. Ты ведь у нас – покойница. А если воскреснешь, это нас предупредил Бодрикур, то инквизиция имеет полное право вновь потащить тебя на костер.

– С нее станется, – согласилась Жанна. – И зачем я понадобилась господам Луву, Буле и Гронье?

– Думаем, они хотят лично опознать тебя, – предположил Жан.

Девушка разочарованно покачала головой:

– Значит, одного Ксентрая моему королю – Карлу Валуа – мало? – Она резко поставила кувшин, и остатки молока расплескались по столу. – Они не приглашают меня в Мец не потому, что боятся за меня, а потому, что не верят. А вдруг я – это не я? А вы, братья, долго думали, глядя на меня? – Она бросила гневный взгляд на Жана и Пьера. – Ну, отвечайте!

Жанна поняла, что обидела молодых людей.

– Простите меня, вы тут ни при чем. Бакийон – так Бакийон. Мне не привыкать – выставлять себя на показ.

6

В городке Бакийон под Мецем важные господа долго смотрели на Жанну – в их взгляде смешалось острое любопытство, почтение и подозрение. Странные и мало совместимые чувства! Но ведь не каждый день тебе приходится определять, кто перед тобой – сама Орлеанская Дева, спасительница Франции, или простая мошенница. Сеньоры Николя Лув, Обер Буле и Николя Гронье почти одновременно взглянули на Жана и Пьера д’Арков. Лица молодых людей сияли. Тут все говорило само за себя! И вновь они вопросительно уставились на Жанну. Их подозрение можно было понять. Да, они были важными горожанами Меца, самыми авторитетными, но они не были принцами крови или герцогами. Каждый из них хотя бы однажды видел в прежние времена блистательную Жанну Деву – с пылающим взором, в сверкающих доспехах или роскошной одежде. Но они видели ее из круга почетных гостей-горожан на больших торжествах. Они не пили с ней вина, глядя друг другу в глаза, и не лежали, в полном вооружении, у костра, перед вражеской крепостью, как это случалось много раз с Алансоном, Ксентраем или Ла Иром. Тем более, за пять лет они подзабыли черты спасительницы Франции. И потому вновь, в который уже раз, трое старейшин Меца вопросительно и даже требовательно взглянули на Жана и Пьера д’Арков. Но, кажется, молодые рыцари уже теряли терпение.

– Если родные братья утверждают, что дама Клод и есть Дева Жанна, – поклонился Николя Гронье, – тем более это засвидетельствовал капитан де Ксентрай, то значит так оно и есть.

– Блестящий ответ, сеньоры, ничего не скажешь! – усмехнулась Жанна. Глаза ее негодующе блеснули. – А я ожидала иного!

По всему, решили старейшины, это и впрямь Дева. Характер и впрямь – принцессы!

– Мы обеспечим вас самым необходимым, Дама Жанна, – поклонившись, сказал Николя Лув. – Боевым конем, одеждой, доспехами, оружием. Ведь вы несомненно, соответственно вашему положению, рано или поздно пожелаете встать в ряды французов, сражающихся против англичан.

– Несомненно! – уже мягче усмехнулась Жанна.

– Город возьмет расходы на себя, – сказал Николя Лув. – Не так ли, господа? – обернулся он на Обера Буле и Николя Гронье.

Те поспешно закивали:

– Город почтет за честь взять на себя эту заботу.

– Я вам заранее благодарна, – кивнула Жанна. – Надеюсь, мы сегодня же отправимся в Мец. В Бакийоне мило, но я бы предпочла иную обстановку.

Воистину, это была Дева Жанна, чудом спасенная! – облегченно вздохнули старейшины. Такие повадки бывают только у принцесс, тем более, познавших великую славу.

7

Слухи о том, что Дева Франции спасена, расползались по всем дорогам Лотарингии и уже выходили за ее пределы. «Дева жива!» – пели ветра в герцогстве Барском. «Она вновь со своей любимой Францией!» – распевали они в Шампани. «Жанна вновь идет к нам!» – взрывались они на подступах к Парижу.

«Берегитесь, бургундцы! – предостерегали они, клубясь вокруг Дижона. – Дева не забыла вашего предательства!»

Великий герцог Европы Филипп, заметно полысевший ото лба, года напролет ходивший все в том же черном костюме – трауре по убитому отцу, первым прознал о похищении Девы. Он ни на минуту не сомневался, что все было подстроено герцогами Савойскими, этими миролюбцами, Амедеем ли, его сыном Луи, неважно.

Выезжая на охоту вместе с Рене Анжуйским, похудевшим в заточении за эти пять лет, ставшим заметно старше, угрюмее, он сказал:

– А вы знаете, герцог, что говорят о Жанне? Якобы она осталась жива после Руана и недавно освобождена из своего заточения?

Они вырвались вперед других охотников и теперь скорой рысью шли по тенистому лесу, в самом сердце Бургундии, столь ненавистной принцу Рене.

– Я никогда не верил, что она погибла, – сухо откликнулся пленник.

С недавнего времени Рене Анжуйский почувствовал себя куда более уверенно в бургундском плену. Два года назад, еще до мира в Аррасе, безвременно ушел из жизни его старший брат – Луи Третий Анжуйский, и Рене унаследовал огромные территории – герцогство Анжу, Прованс и права на три королевства – Неаполитанское, Сицилийское и Иерусалимское. Теперь он мог смело, подобно своей матери, назвать себя королем трех королевств. Но если Иерусалим был для него недосягаем, то Неаполь, вопреки противоборству Альфонсо Арагонского, своего дяди, он намеревался получить во что бы то ни стало! Свобода Рене стоила баснословно дорого – четыреста тысяч золотых экю. Это было в два раза больше, чем в свое время запросил за Жана Бесстрашного султан Баязид! Рене просил Филиппа Бургундского отпустить его до полного выкупа, под честное слово, но беспощадный и осторожный Филипп был неприступен. Слишком сильным противником вырисовывался ему Рене, тем паче – в союзе с Карлом Седьмым Французским и своей грозной матерью – Иоландой. Вся надежда Рене Анжуйского была на жену – двадцатипятилетнюю Изабеллу. И она не сплоховала. Та самая Изабелла, что когда-то в Нанси делилась нарядами с Девой Жанной, оказалась отважной и дальновидной женщиной. В отсутствие мужа она была коронована неаполитанскими послами и с войском отправилась в Италию – воевать против Альфонсо. Рене знал, свобода его не за горами, но тем томительнее был каждый день плена!

– Жанна – птица Феникс, – бросил на скаку Рене Анжуйский Филиппу, заметно вырываясь вперед, – она возрождается из пепла для новых подвигов! И даст Господь, она еще одержит не одну победу!

А тем временем, прибыв со старейшинами, в сопровождении двух братьев в Мец, побывав на почетному пиру, который город дал в ее честь, Жанна взялась за перо. Никому бы она не доверила прочитать это письмо! Она писала его сама – в день приезда, после пира. И даже предостережения Ксентрая: «Еще рано искать с ним встречи», – не могли остановить ее.

«Мой возлюбленный король! Прошу Вас принять меня, и как можно скорее. Я желаю только одного – обнять ваши колени и быть полезной своей милой Франции. Будьте же ко мне великодушны. Ваша Жанна Дева. Иисус, Мария».

Слухи о спасении Девы шли не только по Лотарингии, Франции и Бургундии. Они уже достигли влиятельного герцогства Люксембургского, входившего в Священную Римскую империю, и его владычицы – герцогини Элизабет фон Гёрлиц[9]. Последняя, племянница императора Сигизмунда, всегда недолюбливала Филиппа и восхищалась деяниями Французской Девственницы. В Мец прибыли послы от герцогини, прося Жанну навестить их патронессу. Но Жанна с открытым сердцем и со всей данной ей страстью ждала другого приглашения – из Шинона, где сейчас пребывал Карл Валуа. Она жадно ловила все новости, приходившие из Франции. Но эта самая Франция, ради которой она претерпела столько бед, молчала.

Была нема как рыба.

И тогда Жанна собралась и, с небольшой свитой люксембургцев, выехала в Арлон, где пребывал двор герцогини. В середине июня девушка предстала пред ясные очи уже немолодой, но все еще цветущей Элизабет фон Гёрлиц. Весь двор с почетом встречал Жанну.

– Милочка моя! – обняла ее при всех герцогиня. – Вы не только героиня Франции, но и прекрасное созданье. Только Господь мог позаботиться о такой красоте – души, сердца и внешнего облика. Расскажите нам о себе – о ваших подвигах, о том, как избежали костра, о тех годах, что вы провели в заточении.

Оглядев двор, Жанна поняла, что без рассказа ей не обойтись. Но чего же она хотела, отправляясь сюда? Не было последние четверть века фигуры более загадочной и волнующей, чем она. И ей пришлось превратиться в рассказчика Одиссея, выброшенного на чужой берег и случайно оказавшегося в Феакийском дворце перед царем и его вельможами, жаждавшими повести о легендарном взятии Трои. Жанна рассказала о том, как, вдохновленная голосом Царя Небесного, входила в Орлеан, и под белым знаменем, усыпанным золотыми лилиями Валуа, с ликом Господа и его ангелов, гнала англичан от Луары до Сены. Как короновала Карла Седьмого в Реймсе и как неудача, предательство и ранение остановили ее под Парижем.

Все смотрели на молодую женщину с восхищением, но один вельможа, красивый и статный рыцарь, с особым чувством следил за Жанной. И с особым удовольствием она ловила его взгляд…

А рассказ ее продолжался. Возвращение в Жьен, козни подлеца Ла Тремуя, Сюлли-сюр-Луар, овеянный непробудным сном, ее бегство с лучшими рыцарями. А затем – Мелён и трагический бой под Компьеном… И уже потом – спасительный Боревуар, грязная продажа злейшему врагу и Руан. Замок Буврёй и беспощадный лорд Бедфорд со сворой английских псов и предателей-французов – инквизиторов и богословов, судивших ее за любовь к Франции.

– Но я предостерегала англичан в Руане. Господь сказал мне, говорила я им, что не пройдет и семи лет, как они оставят куда больший заклад, чем это было под Орлеаном, и потеряют многое во Франции! То же самое я предсказывала своим солдатам во время прежних боев. Сам король – свидетель этому предсказанию. И вот всего два месяца назад столица взята, – улыбалась люксембургцам воскресшая Жанна. – А значит, по воле Царя Небесного, победила я. И мой король, – опустив глаза, добавила она.

– Кого же сожгли вместо вас, Дама Жанна? – спросила ее хозяйка Арлона и всего герцогства Люксембургского.

– В те дни англичане сжигали недовольных ими французов сотнями, приписывая им обвинения в колдовстве. Мало ли было женщин…

По просьбе двора герцогини Жанна рассказала и о своем плене в Савойе, но коротко и сухо. Сколько унижений и горечи стояло за ее недолгим рассказом. Впрочем, эти страсти нельзя было сравнить с теми муками, которым ее подвергали в Руане. Здесь не было клетки, тюремщиков-изуверов. Но был навязчивый ухажер, чье изъявление чувств, чередуемое взрывами гнева и попытками добиться своего через силу, продолжалось почти пять лет! И все же она говорила о своем плене в замке Монротье с улыбкой на устах – словно речь шла о ненастной погоде, не более.

– Однажды, на турнире в Нанси, я достала его копьем. Кто бы мог подумать, что все повернется так – и вновь нам встретиться? Только мне – быть безоружной и беспомощной… Но если наши дороги вновь пересекутся, – добавила Жанна, – то этого человека ждет смерть. Слово рыцаря!

Рыцаря! Мужчины пожирала глазами эту невероятную женщину, Деву! И дамы двора герцогини фон Гёрлиц не отставали от своих кавалеров…

– Но как вам удалось бежать из Савойи, Дама Жанна? – поинтересовалась у рассказчицы одна из фрейлин герцогини Лотарингской.

– Я дала клятву, что это останется тайной, сеньора, – ответила Жанна. – И я унесу ее в могилу.

И всем и каждому стало ясно, что так оно и будет.

– Воистину, вы прекрасны! – когда пир был в разгаре, сказал ей тот самый красивый рыцарь, что глаз не сводил с нее много часов. И тут же представился: – Робер де Варнербург. Когда вам надоест Арлон и его обитатели, я прошу вас посетить мои родные места и столицу Кёльн. Прошу вас, не отказывайте мне сразу!

Но Жанна только улыбнулась галантному кавалеру. И в тот же вечер села за новое письмо, предназначенное родному брату – Карлу Седьмому Валуа.

«Разве пять лет пытки не стоят того, чтобы Вы, мой благородный король, приняли меня и разрешили обнять ваши ноги?»

Но ответа и на это письмо, и на следующее так и не последовало. А в августе Жанна, одетая в роскошные платья, выехала из Арлона в Кёльн со спутником, о котором могла мечтать любая женщина.

Через несколько дней, проследовав через лесистые земли Священной Римской империи, они прибыли в древний город на Рейне – величественный и прекрасный. Полторы тысячи лет назад Кёльн был основан, как крепость, римскими легионами, дабы давать отпор исконным жителям этих территорий – древним германцам, и двигаться далее – на край земли.

Графы Варнербургские были одними из самых могущественных сеньоров Рейнланда – группы феодальных княжеств, расположенных по течению Рейна.

В столице графства молодую героиню Франции встретил, в окружении своего двора, отец Робера де Варнербурга – разодетый не по годам пышно и нарядно седовласый старик.

– Но где же ваш легендарный сияющий доспех, Дама Жанна?! – хмурясь, воскликнул старый граф. – Тот самый, при одном виде которого, как утверждает молва, англичане бежали со всех ног?

Тощий седой граф, разодетый как на парад, был восхитителен в своей детской непосредственности. Удивилась даже его гостья, привыкшая ко всему. Кажется, он совершенно серьезно предполагал, что Дева Жанна, о прибытии которой через послов его заблаговременно известил сын, явится в Кёльн в том самом облачении, в котором она рубила англичан на землях Франции и короновала Карла Седьмого в Реймсе.

– Мой сияющий доспех и все оружие я оставила в Сен-Дени, граф, когда поняла, что Париж мне не дадут взять предатели, окружавшие на то время моего короля. Что до другого доспеха, подаренного мне моим кузеном Рене Анжуйским, то тут всему виной разбойники-бургундцы. Если они сумели разорить на пару с англичанами половину Франции, что говорить о моем доспехе! Думаю, сейчас моя кираса в сундуке герцога Филиппа, и он бережно стережет ее!

Старик весело рассмеялся и похлопал в ладоши. Ему вторил весь двор.

– Немедленно прикажу, Дама Жанна, выковать вам наилучший доспех за счет свой казны, не хуже того, что был у вас! – с горячностью юноши пообещал старик. – Если, конечно, вы не откажетесь принять от меня и моего сына такой подарок!

– Отчего же? – улыбнулась Жанна, переглянувшись с Робером де Варнербургом, сыном вельможи. – Только не стоит делать его сияющим. Прежней Жанны больше нет. Пусть он будет просто удобным, легким и надежным.

– Решено! – хлопнул в ладоши старик Варнербург. – Сам Ахиллес позавидовал бы вам!

– А если так, граф, то я обещаю немедленно собрать войско и двинуться в Чехию, на проклятых гуситов, отступников от католической веры и Рима!

И двор, во главе со стариком графом, вновь зааплодировал французской героине. А через несколько дней пиров, даваемых в честь гостьи, лучшие кузнецы Кёльна застучали молотками по раскаленному железу, выковывая пластины, и вновь начались изнурительные примерки. Но в перерывах между примерками Жанна времени не теряла. Граф Варнербург показывал ей город с прекрасными готическими храмами и окрестности с замками. Мелкие феодалы со всей округи опускали мосты и открывали ворота перед Девой Жанной, в спасении которой из плена больше никто не сомневался. Странно, но именно германские земли так радушно приютили французскую героиню. И пока Жанна, человек-демиург, созданный для преображения мира, насидевшаяся в клетках и каменных колодцах тюрем, жадно вникала в политическую жизнь земель Священной Римской империи, ее родина только готовилась к появлению великой героини.

Франции мешали с трепетом открыть для своей дочери объятья не только придворные интриги, опасность святой инквизиции, что могла настаивать на справедливости суда, и папа римский, на которого эта самая инквизиция вполне могла рассчитывать.

Существовала и другая причина, куда более важная.

Уже лето стояло в разгаре, но, к удивлению своих капитанов, не раз проливавших кровь за Париж, и всего двора, Карл Седьмой Валуа не торопился въезжать в занятую еще в апреле Артюром де Ришмоном столицу. Кажется, странно, именно Иль-де-Франс – первая вотчина их короля. Но нет. Сидя в неприступном Шиноне, Карл Валуа с ненавистью, презрением и страхом думал о Париже, который принес ему столько бед и унижений! Ведь он должен был с гордо поднятой головой явиться к тем, кто признал его незаконнорожденным и отдал его корону беспощадному завоевателю Генриху Пятому, а потом и его сыну – малолетнему сопляку Генриху Шестому. Если бы Карл Валуа был непомерно тщеславен, как тот же Генрих Пятый, или на худший случай – Филипп Бургундский, он давно бы помчался в столицу, чтобы в колонне верных ему рыцарей, вооруженных до зубов, испепеляющим взором оглядывать бледные лица парижан. Кто из вас, подлецы, выкрикивал: «Да здравствует Англия!»? Кто с яростью призывал: «Долой ублюдка Карла!»? Всех выведу на чистую воду! Никого не пожалею. Но не тут-то было. Другим человеком родился на белый свет Карл Валуа. Нерешительным, боязливым, сомневающимся в себе. Страшившимся темноты и мостов над водой. Не любившим, вопреки всем законам своего времени и сословия, оружия. Не участвовавшим в турнирах. Даже не пристрастившимся к охоте. Человеком, которому ровным счетом ни до чего не было дела. Если бы он родился во времена древней Эллады, то не стал бы он, как прочие греки, строить корабли, отправляться в далекие земли и совершать подвиги. Так и прожил бы где-нибудь на берегу моря, глядя в синюю даль, не заметил бы, как поседел и состарился, и там же бы умер. Насколько легче было прятаться в замках благословенной Луары, читать книги и пировать! А еще – быть страстно влюбленным в юную фрейлину жены – совсем девочку Агнесс Сорель, воспламенявшую его, как мальчишку! А ведь Карлу недавно исполнилось тридцать три года. Это был возраст, значимый для каждого христианина.

И тут вновь – Жанна. Он повторял это имя до оскомины на зубах! Дева Франции! Его сестра, которую он так и не сумел полюбить по-братски. Была бы она скромной принцессой, которую воспитали в деревне, а затем привезли в Шинон, чтобы она вкусила всех прелестей придворной жизни, как ей положено по крови, тогда бы другое дело. Он привязался бы к ней, при встрече нежно целовал ее в лоб, а потом отдал бы за какого-нибудь герцога или графа. Но как полюбить Афину Палладу, которая глядит с презреньем на всякого труса? Да что там труса – на всех, кто не умеет, подобно Зевсу, метать молнии налево и направо. В его воображении Жанна возникала точно из огненного столба, в тех же сверкающих доспехах, и шагала ему навстречу, гордо смахивая с брони обрывки докучного огня. Нет, он не забыл ее речей в Сюлли-сюр-Луар шесть лет назад: «Как вы могли отдать Компьен бургундцам? Его жители считали и считают, что они принадлежат французской короне! – даже если так не считаете вы, Ваше Величество! Они выгнали де Клермона, намеревавшегося продать их, и теперь укрепляют город». «Но ведь это – бунт!» – в ярости возразил он тогда. «Да, бунт! – воскликнула она. – Бунт против несправедливости и предательства». Она назвала его предателем, глядя ему в глаза. И даже не с глазу на глаз, но при Марии, своей королеве и его, Карла Валуа, жене. И его спальничий де Сёр, как пить дать, за дверью слышал это. Не являлась бы она принцессой и его сестрой – бросил бы он ее в каземат и сгноил бы там. Велик был его гнев в те минуты! А взгляд Жанны тогда же точно говорил: возьмите меч и убейте меня, если я не права! Что же вам мешает – жалкие остатки совести, которые еще теплятся в вашей скупой душе?!

Нет, не совести – трусости. А лучше сказать – осторожности.

Тех слов, брошенных ему в гневе в замке Ла Тремуя, он не забыл. Короли такого не забывают! И никогда не простил их Жанне. И знал уже точно – не простит до могилы!