Я люблю, и мне некогда! Истории из семейного архива Ценципер Владимир
Весьма разнообразных. Все они с соответствующими комментариями были закреплены в специальной коробке с прозрачным верхом, сохранившейся по сей день.
За время долгого отсутствия отца заболела и мама.
Дорогой Мишенька!
Очень все досадно складывается. Ты лежишь, я лежу. Мы лежим. Но утешает то, что я поднимусь, ты поднимешься. Мы поднимемся. Я чувствую себя неплохо, но полежу еще. Дома все в полном порядке. В Казань послала открытку, что все в порядке. Твои все наказы выполню, хотя и дурочка.
Дорогой мой! Выздоравливай скорее, как мне жалко тебя, хоть бы ты уже на бок мог повернуться. А вообще ты молодец, я очень горжусь тобой, твоим характером.
Писать больше нечего. Целуем тебя крепко, и пацаны целуют, и я еще целую.
Твоя Ласта.
Обо мне не беспокойся. “Все пройдет, как с белых яблонь дым”.
Отец вышел из Склифа через три месяца. Ходил на костылях, затем с палкой, которая тоже дожила до наших дней, – она долгое время использовалась в ныне забытой операции “переворачивания” при кипячении белья.
На столе – десятки писем отца и мамы, Юры и Володи, к ним и от них. В письмах, помимо обычных вопросов о здоровье, работе, учебе, погоде, задавались и непростые вопросы, которые не всегда выскажешь вслух.
Мама пишет:
Просишь писать обо всем, о своих настроениях. Как-то не получается. Я привыкла, что тебя это мало интересует, привыкла молчать, а открываться перед тобой каждый раз, когда ты в санатории.
От отца:
Ласенька, милая, за что же ты на меня сердишься? Я, конечно, бешеного нрава и наговорить могу иногда с три короба (о чем усиленно сам жалею, но не в словах дело). Иногда срываешься на пустяках, хотя не в них, конечно, беда. Мне не хочется опять и опять говорить о сто раз говоренном, но страшно хочется, чтобы было бы у нас хорошо. А что для этого нужно? Меня угнетает безалаберность твоя – не в делах домашнего хозяйства, а прежде всего в отношении к самой себе, иногда – к ребятам. Мне хочется видеть тебя подтянутой, следящей за собой, любящей себя. Чтобы ты понимала, что мы не совладельцы фирмы какой-то хозяйственной (где главное – продовольственные, отопительные и прочие вопросы), а что ты мне жена, а я – муж тебе. В хорошем смысле этих слов. Ну и что еще можно сказать? Будет у нас мир – и все остальные вопросы (ведь несложные они, в конце-то концов) легко решатся. О тебе я скучаю.
В ответе мамы – снова об очень наболевшем:
По существу твоего письма писать, конечно, мне нечего, ты во многом прав. Постараюсь кое-что изменить в нашей жизни. Но и ты должен кое в чем измениться, тебе кажется, что ты идеально ко мне относишься, но в действительности ты очень часто бываешь несправедлив ко мне, оскорбляешь меня. В частности, по вопросу о детях: подумай только, что для меня значат твои частые фразы, что ты отстранился от этого вопроса, вся ответственность на мне и т. д. Нервы у меня уже давно не в порядке. Пусть я “плохо воспитываю” детей, но где ты – отец, муж? Юра растет, и я думаю, вырастет не таким уж плохим, как ты иногда изображаешь и думаешь (“мой щенок”). Его плохие качества – не только результат моего плохого воспитания, но и твоей и маминой несправедливости по отношению к нему. Он слишком чуток, чтобы это не чувствовать.
Однако Юра на себе несправедливости, о которой пишет мама, никогда не чувствовал. Никто с ним о его рождении не говорил, а свое раннее детство он не помнил. Со временем у него появлялись какие-то мысли, но только лет в двадцать он впервые спросил маму: “А кто был мой отец?” Мама сразу сказала: “Он был хороший человек, я тебе когда-нибудь подробно расскажу, но пока очень тебя прошу, ни с кем не говорить на эту тему!” Это было в начале 50-х – еще жив был Сталин.
Воспитание занимает в переписке важное место:
Меня очень беспокоит вопрос о Волоче. Какая я ни есть (я стараюсь быть лучше) – ты обязан очень серьезно подумать о нашем совместном воспитании его и найти время заниматься им. У него много нехороших черт – он лживый, ленивый, грубит.
Это так. Володя приврать любил. Но отец говорил: “Ложь – это когда с выгодой для себя. А так – фантазии”. Хотя в случае с Володей это иногда сливалось.
Были и такие мамины слова:
Твое большое письмо я получила. Очень обрадовалась ему, и комок, который был у меня на сердце, растаял. Загрустила о тебе. Очень захотелось побыть с тобой. А тебе? Все твои советы постараюсь выполнить. Я буду себя любить и беречь. И ты меня, Миша, береги больше. Ведь твоя обязанность не только быть завхозом и наркомфином моим, это очень важно, но это еще не все. А поехать куда-нибудь с тобой я мечтаю уже много лет.
Поехать куда-нибудь вместе не получалось – оба были люди нездоровые, лечение разное, основным местом отдыха были санатории. В начале мая 1947 года отец поехал в санаторий в родной Крым – первый раз после войны. Вот некоторые наблюдения из его писем, которые отец часто начинал писать еще в поезде:
Дорогая Атька!
Сижу в вагоне-ресторане. Два же дня. За окном – Орел. Руины. Свернутые в комки железные оковы от вагонов, огромные стены, которые лежат… Горы щебенки и битого обожженного кирпича. И над ними – флаги. И очень веселые первомайские песни. И так – очень часто. Я все время смотрю в окно, и в памяти моей возникают дни войны… Иногда поезд идет еле-еле, потому что насыпь почти обвалилась. Иногда где-то вижу: валяется обгоревший остов танка, исковерканные обрубки мостов. Попалось кладбище. Наверное, немецкое, ибо вид его грустный: все запущено, повалено и уж очень как-то уныло.
В Симферополе не стал задерживаться, а сел прямо на автобус (забыв предварительно новые “темные” очки в вагоне) и – на юг. Сидел, смотрел и дрожал от восторга. Все, что с детства мне так мило и дорого – все это было вокруг. День был отличный, не жаркий. Приехал и устроился в гостинице.
Наконец, вчера получил путевку за 1900 р. на 24 дня (с 8 по 31/v) в самый лучший в Ялте санаторий. Сегодня я уже в нем. Комфорт потрясающий. Спальная мебель, гардины, сервис, как американский. Кормят здесь, как говорят, вкуснее, чем во всех остальных местах.
Я немножко подзагорел. Купаюсь по 3–4–5 раз в день и получаю безмерное удовольствие. Хожу все время (в связи с этим) с полотенцем на плече. Сплю на балконе. Сейчас тут особенно красиво – полнолуние. Дух захватывает, когда смотришь на море. Мне как-то больно даже при этом немного – посмотришь и вспоминаешь детство. А когда тебе уже порядком лет, вспомнить о детстве не столько приятно, сколь грустно. На днях мы в 9 час. вечера сели на многоместный катер и вышли в “вольное” плавание на 1 часа. До чего же хорошо было! Я недавно где-то прочел, что Чехов считал самым лучшим описанием моря слова одной девочки: “Море было большое”.
В Ялте отец получил письмо от Володи:
Дорогой папа! Я живу хорошо. Избил Ваську. Как ты живешь? Напиши мне. Ездил в зоопарк. Юра сдал алгебру на 5. Папа, когда приедешь, достань мне собаку. Нарисуй мне – я и пес.
А это из писем отца из другого санатория, уже в Харьковской области:
Дорогие мои, хорошие жена и дети!
Сутки я уже на отдыхе. Доехал очень хорошо. Со станции ехал на санях и ощутил сильный запах конского навоза, который сразу оторвал меня от Москвы. Место очень хорошее. Принял ванну, плотно поел и пошел походить. Палату я сам себе выбрал – на 4 человека. Койка моя у окна – форточка (а то и окно – я его вчера же специально для этого распечатал) все время открыты. Место неплохое – в 300 метрах – Северский Донец. Здесь шли тяжкие бои. Стены корпусов изрешечены осколками и пулями. Сохранилось много воронок, окопчиков. Часть зданий разрушена. На некоторых вытершиеся от времени надписи: “Ни шагу назад”, “Не пустим фашистов на Сев. Донец” и т. д.
Медобслуживание очень хорошее. Огорчения: 1) свет плохой; 2) народ неинтересный; 3) библиотекарь, кроме Мичурина, Брокгауза и Чернышевского, почти ничего не может предложить.
Сейчас дали 3-х человек в палату. В сумме им 150 лет. Один весит 95 кг, два других – по 50–55. Общий их рост – 3 метра. Один по виду – завмаг, другой – аптекарь, третий – анархист начала 1900 годов. (Впрочем, может быть, я ошибаюсь.)
В клубе – танцы и скука. В общем, я буду налегать на чтиво и на ходьбу. Завтра на прием к врачу.
Я очень рад, что отдыхаю. Наслаждаюсь страшно. Многие тут ворчат (хлеб не такой, свет не такой, жарко, холодно) – а мне все любо.
Как вы встречали Новый год?
И мне было очень грустно. Встретил я его за столиком (в общей столовой) среди нескольких случайных людей. Выпили, побузили и пошли спать.
Морозы и у нас стояли 31/xii – 2/i. А сегодня уже снег сыплет обильный и совсем не морозно. Втянулся я в свою скучную жизнь, и дни побежали незаметно. В большинстве здесь народ серьезно и сильно больной. Устроили 31-го в палате елку (со свечками и светящейся – от лампочки – звездой). Из 2 подушек, простыни, полотенца я смастерил чудо – Деда Мороза (со всех палат приходили смотреть!).
Как всегда при отъезде, немного грустно. Хороша все-таки Украина! Красива, и поесть здесь умеют. Я наелся сала всласть, поел и другие украинские яства. Научился и балакать по-хохляцки, а теперь рвусь домой.
В этих и многих других письмах очень отчетливо проявляется отец – его непритязательность, приветливое расположение и интерес к людям.
Конечно, в некоторых письмах со стороны мамы, помимо нескрываемой любви к отцу, не обходилось без упоминаний об окружавших его женщинах. Ничего не поделаешь – нравилась отцу эта половина человеческого рода, и это было заметно. Однако тональность маминых вопросов к нему в тот период их жизни была более мягкой, зачастую шутливой, ироничной, иногда ехидной, но в общем доброжелательной. С годами приходило понимание и реальное осмысление жизни.
За всех девцев твоих получишь у меня как следует. Не смей! Бить буду! Ругаться буду! Мстить буду! Им всем скажи: пусть не надеются, дуры такие.
Еще целую, обнимаю изо всех сил.
Твоя. Жена. Повелительница. Хозяйка. Рабыня.
Вот и все. Отдыхай. Не скучай. Придерживайся правила: “На безрыбье – и рак рыба”. Подбери себе компанию – иначе нервы не отдохнут. Меня все донимают, как это я тебя отпустила одного на 60 дней. Пугают. Смотри, Мишка, убью! Не будь скотиной.
Ты, по-видимому, уж привык к своему санаторию – за первую неделю писал 3 письма и 2 раза звонил. А за вторую – ничего. По-видимому, появилась новая “балерина” – и скучать о доме некогда. Я тебя не осуждаю – так и надо, а то не поправишься, если скучать будешь, а не поправишься – жена любить не будет!
В ответ от мужа:
Девцев здесь маловато, и ни к кому из них душа не лежит – так что я дурака валяю со всеми понемногу. В общем, веду себя достойнейшим образом. Много читаю, фотографирую помаленьку.
Из другого письма отца:
Мы с Атенькой иногда тоже цапаемся – один мед в отношениях любой семьи редко бывает. А, в общем, девица она – хорошая!!!
От мамы:
Дорогой наш, ненаглядный муж и папа! Хороший, любимый, красивый и умный. Скучно без тебя. С тобой плохо, а без тебя еще хуже.
За эти дни получила два твоих письма. В воскресенье такое хорошее, что я несколько раз его перечитала. Как я люблю, когда чувствую твою любовь, заботу, ласку. Даже слезу пустила на минутку.
Иногда в мамины будни врывались неожиданные и радостные события. Таким был приезд в Москву ее любимого брата Леонида.
Об этом она пишет отцу:
Все эти дни у нас шумно и весело. Леня случайно встретил своего лучшего друга (и я его знала), они собираются у нас к завтраку, пьем с утра водку, закусываем как следует. А сегодня дома танцевали и целовались с нимпотом – я в школу, а они обедать к его родственникам, а вечером в театры. Я часто хожу с ними, были на “Кармен” в Большом, на “Сильве” в оперетте и на “Пигмалионе” в Малом. Мне очень приятно Ленино отношение ко мне, он очень заботлив и внимателен, а я ведь этим не избалована. Я очень жалею, что он уезжает.
В понедельник я была в театре с Мишей (это друг Лени, о котором я тебе писала), смотрели в филиале МХАТа “Дядюшкин сон”, была во всем новом, хорошо выглядела и немного флиртовала.
У нас весело это время, мужики наши гуляют, у них полно невест, Ленька пользуется жутким успехом, женщины падают при виде его, Леля (сестра Евгения Николаевича Еремина. – Ред.) заявила ему, что бросит своего мужа с Лялькой и готова уехать за ним на край света и т. д. в таком духе. Даже Женя Аду ревнует.
Львов и Киев
У веселого Леонида в это время был совсем не веселый период жизни. Вернувшись из Москвы, он пишет сестре:
Львов, 14.2.46
Дорогая Асинька!
С судьбой я смирился. Нет у меня ни сил, ни энергии, ни желания делать что-либо иное, чем я сделал своим приездом. Если отбросить некоторые чувства обиды старых воспоминаний, дело идет к тому, чтобы мы жили неплохо.
Откровенно говоря, я так привык ко всем вам, что очень часто всех вспоминаю.
Вспоминаю все наши “кутежи, пиршества”. Время в общем я провел неплохо. Спасибо тебе за заботу. Передай сердечный привет всем моим друзьям. А также и Адочке, Леле, моим “невестам” и их мужьям и женихам…
Спасибо тебе за заботу, ласку и душевное сочувствие. Я в долгу не останусь, можешь быть уверена.
Слово он сдержал – в следующем году организовал маме отдых в Карпатах, на курорте Трускавец. По дороге она заехала во Львов к брату. Несмотря на размолвки, семью он тогда сохранил: рос сын Геннадий, после войны родился веселый, неугомонный Алик.
Первые мамины впечатления от Львова:
Мне очень нравится. Или я видела мало. Особенно красивы вечером очертания города, острые шпили, башни, колонны. Узкие, уютные, ровные улицы, красивые, небольшие 3-х – 4-х этажные дома с зелеными балконами и увитыми зеленью окнами, с красивыми аллеями. А в этих небольших домах чудесные, огромные, высокие, светлые квартиры. Живут наши родичи в великолепной квартире, мебель очень красивая, много ценных вещей, сервизы, чудесное белье и т. д. Говорят, что здесь очень многие так живут, но это все оболочка, а за ней ничего не стоящая жизнь. Всякие скандалы, упреки и т. д. Смотрю я, как другие живут, и все больше нашу жизнь ценю. Нам бы эти богатства и довольство!
Летом 1951 года отец отправился в Крым, а мама с Юрой и Володей – к Леониду. Она пишет мужу:
Мы живем очень хорошо, и если бы ты был с нами, о большем и мечтать нельзя.
Во Львове встречал Леонид. Дома был уже сервирован завтрак (приехали в 10 час.), потом купались, потом обедали, потом отдыхали, а вечером гуляли по парку. Это богатейший и изумительно красивый парк, были в кино. На другой день рано утром выехали сюда, в деревню, километров 50 от Львова, где работает Леонид. На станции нас ожидала украинская телега с высокими стенками, соломенные тюфяки для сидения, парой лошадей, подъехали к дому (1,5 км от станции). Это настоящая украинская деревня, с белыми домиками, с вишневыми и яблоневыми садами возле каждого домика. У нас чудесные хозяева, радушные, белозубые, гостеприимные украинцы. Леонид обо всем позаботился, и делать мне абсолютно нечего, все делает хозяйка.
…Леонид приготовил 15 кг сахару, завтра заколют кабанчика, сегодня на обед ели суп с домашней лапшой и курицей (ребята все ахают от порций, но все поедают), на второе блинчики с творогом и вишневый компот. Вчера к обеду были вареники 3-х сортов с картошкой, творогом и черникой.
Мама благоразумно не пишет, что сын хозяев – в банде Бандеры и иногда ночью приходит домой к родителям.
Леонид работает недалеко от деревни директором спиртзавода и “по совместительству” ловит бандеровцев. Обстановка довольно тревожная, идет настоящая война. У Леонида – служебная машина типа газика, оружие. Про сына хозяев он, конечно, знает. Наверное, потому и поселил к ним – так спокойнее!
Юра регулярно пишет отцу:
Через полтора часа мы лежали в сарае на сене, схватившись за животы, и стонали, ибо обожрались. Стонать было от чего. Огромная тарелка каши, залитой вишней, множество всевозможных вареников и холодный кисельный компот из вишни. Если добавить к этому тарелку вишни, жестяную миску черники и малину, которые мы с Володькой уничтожили, то ты можешь легко понять наше состояние. Часа через два с половиной, выспавшись, мы опять плотно закусили и пошли в лес.
Спали мы с Володькой на сеновале. Внизу сначала немного похрюкивали свиньи, мычала корова, но потом все стихло, кажется, одну из свиней для нас заколют. Относятся к нам замечательно. Даже как-то неудобно – уж больно здорово ухаживают. Маму называют не иначе как “пани”.
Отец пишет:
Володик, я камешки и прочие крымские вещи для тебя собираю. Не давай маме поправляться. Привези мне меду в сотах (хоть немного). Сделайте наливку вишневую (это будет мне подарок к 29/ix). Надо, сынок, немножко заниматься русским с Юрой.
Мама – отцу:
Кругом столько красок и красоты! Особенно хороши розовые яблоки на фоне листвы и голубого неба. А вдали – кругом, желтые хлеба. Тишине здесь удивляешься, днем, кроме редкого петушиного крика да ленивого тявканья “Леуки”, – ни звука. Вечером прибавляются мычание коровы, гоготание гусей и крики ребят на лугу.
Над головой висела тяжелая черная туча, а вдали все было освещено заходящим солнцем: белые домики в зелени, и серебряные ивы, и какая-то беловолосая девочка в красном платье. Даже Володя был захвачен этим зрелищем.
Видишь, какое настроение у меня. На душе покой и легко очень, ни о чем плохом не думаю, никаких забот, только ночью сплю очень плохо.
Здесь очень красивые места, я гуляю вечерами с ребятами, играем в мяч, иногда ребята ставят меня в ворота вместо Хомича, играют в футбол.
Я вполне справляюсь с этой ролью. Я с удовольствием провожу с ними время, как-то ближе они мне стали. Юрка интересный, хороший, думающий парень, как хочется ему счастья, удачи в жизни. С Володей трудно, он с каким-то ложным самолюбием. Я много с ним занимаюсь, беседую. Насчет его занятий ты прав, мы уже решили с Юрой это. Сегодня возьмем здесь учебники.
Ну, вот и все. Целую и обнимаю тебя крепко-крепко. Обманешь насчет эмоций – плохо будет.
Володя отцу:
Только что, придя с речки, где мы купались, пилили и рубили дрова с Юкой. Сейчас я и Мака пишем тебе, а Юка слушает детекторный приемник (его сделал хозяин). Юке перешили твои брюки, вышло очень хорошо. Русским языком я занимаюсь, пока встречаются ошибки, только на запятые, правда, мы еще мало занимались. Часто вспоминаем тебя. Здесь много красивых маков, я наберу для тебя семена. Возьмем много варенья, в сентябре на рожденьях погуляем.
Семейные прозвища: Мака, Пака, Юка и Волока придумал Володя.
По пути обратно заехали в Киев. Здесь в семье сына Толи, окруженный теплом и заботой, жил отец мамы – наш киевский дед. Шумный Анатолий, его жена Мира, дочь Зиночка и дед встретили нас очень хорошо. Квартира маленькая, полуподвальная, но для гостей все потеснились и постарались поуютнее устроить. Зина сразила Юру красотой. Киев восхитил всех – мама тоже здесь раньше не бывала. Особое впечатление на Юру произвел симфонический концерт в парке на берегу Днепра под открытым небом, где под управлением Натана Рахлина были исполнены “Прелюды” Листа, навсегда оставшиеся в памяти.
В Киеве и мама, и Володя, и Юра, и отец в последующие годы бывали неоднократно. И специально, и проездом. Даже привозили с собой знакомых. Часто без предупреждения. И всегда в этом доме (квартиры затем менялись) их ожидал самый теплый прием. Стол всегда ломился от разной еды, для ночлега выделялись лучшие места. Родной дом!
Спекулянт
В 1947 году дед Борис вернулся из командировки в Москву, прихватив с собой немного недорогих ученических тетрадей, и был задержан при попытке перепродать их на казанском рынке. Ему дали шесть лет за спекуляцию.
Были предприняты все усилия для его спасения: заводское начальство пишет председателю Президиума Верховного Совета СССР Николаю Швернику прошение о помиловании. Ходатайствует и старый севастопольский знакомый, революционер-подпольщик, а теперь Герой Советского Союза полярник Иван Папанин. Помогает севастопольский фронтовой товарищ Тараса, а ныне контр-адмирал Филипп Октябрьский.
Вот “зашифрованное” сообщение от бабушки:
Дорогие! Операция прошла успешно, есть все шансы на благополучный исход. Сейчас от профессора (“профессор” – это либо адвокат, либо кто-то из руководства завода. – Ред.).
В конце концов деда помиловали и хорошо встретили на заводе и в Дербышках – “с кем не бывает”. Письмо в Москву после освобождения:
26/xii 47
Сегодня уже на заводе принял прежнюю должность. Вчера был приемный день – приходили мои рабочие, дрова нарубили, радовались. Вечером явился мой начальник Белов с женой. Приехал я вчера дневным поездом, сразу звонил Винькову и Минкову – все были рады. Настроение превосходное. Мне необходимо отдохнуть от пережитого. Заживем опять хорошо. Мне попитаться 1 месяц, и я опять полноценный человек. Дорогие Ася, Мося, Адочка, Муля – всем вам пришлось много пережить. Главную тяжесть ты, Мося, перенес на своих плечах. Много горя было всем, и я еще молодцом, что я еще могу работать.
В декабре 1949 года родители отца гостили в Москве, а по возвращении их ожидало радостное известие – им дали комнату в капитальном доме, в квартире с одними соседями, хорошо знакомыми симпатичными людьми.
Бабушка пишет:
Нам дали комнату. Сегодня переехали. Устали очень, но какое блаженство, не надо думать о том, что надо принести дрова, воду. В комнате тепло, воды льешь сколько хочешь, в уборную не надо бегать куда-то. Если бы все это было возле Вас и работа папы тоже. Я так рада за папу, что у него никаких домашних забот.
Письмо от деда:
Наконец мы ожили. Избавились от нехорошего. Здесь так тепло, чисто, уютно, в доме тишина. Приемник, телефон. Соседи – очень славные люди, приветливые. Выходные дни мы к ним, они к нам. Мы продали дрова за 195 рублей. Уплатили квартплату октябрь – ноябрь и у Абрамсона купили кухонный стол за 30 рублей, там был ящик. Кухня большая, пополам с соседями. Встаю утром – никаких забот по хозяйству, но все это хорошо, если бы жили вместе и могли бы помочь. А все думаем, как вы живете?
Отец настаивает на переезде:
Мы – все дети и внуки ваши – твердо решили, что пора вам быть с нами. Жизнь стала значительно легче, все мы вполне прилично обеспечены хорошей работой, заработком. И это прямо-таки недопустимо – продолжать нам жить врозь. Ведь редко отец и мать так много сделали для своих детей, как вы. И редко где между детьми и родителями есть такие по-настоящему сердечные и близкие связи, как у нас с вами. Ваш приезд и жизнь с нами нисколько нас стеснить не смогут. Работу я папе найду близко и подходящую (как только папа достаточно отдохнет и захочет работать). Пусть это будет приятная работа на 250–300 рублей. Да, папа, да, небольшое усилие всех нас, детей, – и вы будете жить не хуже, чем там. Зато более спокойно и счастливо, жаль, что мы вам не написали об этом сразу.
Я кое-что приготовил за последний месяц. Вам предоставляется комната, реконструированная из нашей кухни. Я сделал в ней отличный ремонт, и она сейчас выглядит, как наши прочие комнаты, поставил добавочную батарею. Все (вплоть до пола) перекрасил. Хоть она и мала, на нее любо поглядеть. В ней поместится старая тахта, стол, кресло, шкафчик. Кухню я устроил тоже.
Ася пишет в 1948-м, сразу после отмены карточек:
Надеюсь, что вы, зная мою “любовь” к письмам, не обижаетесь на мое молчание. Миша и дети вам пишут чаще. У нас все по-старому. Вы, мама, ведь недавно от нас и жизнь нашу знаете. Жить, конечно, стало легче, эти проклятые магазины, карточки и рынки, которые выматывали и опустошали, – все это ликвидировано. Я почти никуда не езжу, так как достаю все в Измайлово; против нас открылась палатка, в которой есть масло, крупа, сахар, а немного дальше – мясо и овощи. Питаемся мы хорошо – масло, сахар. Дети чувствуют себя неплохо, а Миша – как всегда, только толстеть начал чего-то.
И все-таки старикам очень трудно решиться на переезд:
Мы очень рады вашей заботе, вы сами, думаем, понимаете, что наш переезд в какой-то степени вас всех материально обременит, но вправе ли мы помощь сейчас принять и насколько это является необходимым, решим все же по приезде, так как решать это по-своему не следует, а тщательно обсудить.
Приезжать совсем – сейчас, мы должны проделать многое: продать вещи, картофель, папа в этом деле не помощник, а время пройдет, ему же надо отдохнуть.
Телеграмма от отца:
СОБИРАЙТЕСЬ ЕХАТЬ КОНЧАЙТЕ КОЛЕБАТЬСЯ ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО = МОСЯ
Последнее письмо отца перед переездом в Москву бабушки и дедушки:
Через 2 недели – 2 мая – мы должны сидеть за широко раздвинутым столом всей семьей и пить за ваш приезд в Москву. Хватит колебаний и раздумий – надо воссоединяться.
Тарас пишет вам о лирической стороне вопроса, а я – о деловой.
Все равно ведь надо будет приезжать. Зачем же откладывать? Вам будет с нами и покойнее, и веселее, и легче.
Ваша комната – в нашей квартире. А сейчас – можно будет у Тараса пожить. Летом у Адочки на даче, у нас в садике (он чудесный – я только что в нем возился).
В это время Тарас получил комнату от Электролампового завода, недалеко от школы № 437, где мы жили, и бабушка с дедушкой у него достаточно комфортабельно обосновались. По тем временам взрослый сын и двое родителей в комнате – норма. Так закончилась эпоха Дербышек.
Юра. Школа
После окончания 6-го класса Юру отправили в пионерский лагерь. Он пишет оттуда:
19.6.45
Здравствуй, дорогая мама!
Как ты живешь? Сижу я сейчас в палате, на улице холодно, все мои “друзья” разошлись. Сижу и все время думаю о доме: как вы живете, что делает Володя и все. Живу я ничего. Только очень скучаю о тебе, о папе и обо всех.
Обязательно, если можешь, приезжай 1-го. Захвати носки и полотенце. Хожу последние два дня в ботинках. Когда приедешь ко мне, мы обо всем поговорим. Может, мне стоит поехать домой, а может, и нет. Не знаю. В палате у меня целая тумбочка. Туда я складываю почти что все. Сегодня одел пиджак и свитер. Не знаю, хватит ли мне этого на всю смену. В лагере много всяких игр, несколько мячей. Иногда играю. “Домби и сына” читаю медленно. Только на 300-й стр. 1-го числа, наверное, будут машины для родителей, так что приезжай. Но вообще, не знаю, может, и не будут. Сегодня ходили в лес. Нарубили и принесли огромные бревна для физ. площадки. За это тех, кто ходил, в том числе и меня, после обеда еще раз так накормили, что мы еле встали. Добавки супа дают всегда.
Ну, пока, до свидания. Передай горячий привет папе. Напиши адрес Володика.
Крепко тебя целую.
Юра.
Одеться после войны было нелегко. Мама пишет Юре:
Сынуля, ни о чем не беспокойся, костюм сошьем тебе к октябрьским праздникам, а брюки, если очень коротки станут, попроси у тети Груши отпустить.
Юра – бабушке и деду:
Недавно с папой проходили целый день по магазинам: искали костюм. Обошли 12 комиссионок, но пока ничего не нашли. Но он шьет себе другой, а мне перешьют из его синего, а то он ему стал совсем мал. В своем пальто я не мерзну, так что вы не беспокойтесь.
От мамы отцу:
Юра очень переживает: его опять в комсомол из-за лет не приняли. По воскресеньям ходит в театры, с математикой вполне справляется.
В старших классах к Юриному увлечению литературой добавились театр и классическая музыка. Возможно, это досталось ему от Артура. Он пишет бабушке и деду:
В каникулы я получил такое наслаждение, которое никогда не забуду. Я был вечером во МХАТе. Смотрел “Три сестры” с участием Тарасовой и других лучших артистов. Я был просто восхищен спектаклем. В театре я был вместе с Адой. Ада меня угощала пирожными и т. д. Места у нас были очень хорошие.
Дорогие бабушка и дедушка! Был в филиале Большого. Слушал очень интересную оперу “Проданная невеста”. Раньше, когда я слушал “Севильского цирюльника” и почти ничего не понял, то я думал, что так и во всех операх. Оказывается совсем не так. Просто я тогда сидел очень высоко и далеко и поэтому не слышал ни одного слова. Теперь мне хочется послушать “Кармен”, “Пиковую даму” и “Риголетто”. Больше мне в театры не удалось попасть. Был с Володей на елке в городском Доме пионеров. Ему там понравилось, ну, а мне не особенно. Кажется, я уже вырос. Вчера мы с ним были на “Динамо”. Я бы с удовольствием был бы там в качестве катающегося на коньках, а не зрителя, но, к сожалению, у меня нет коньков.
Юра пишет маме:
На днях был в “Эрмитаже” на джазе Утесова. Очень интересно было и весело. Много читаю. Прочитал “Человек, который смеется”. Книга произвела на меня очень большое впечатление. Сейчас читаю “Хождение по мукам”, но что-то очень медленно дело двигается.
Кстати, в “Хождении по мукам” фигурирует еще один Ценципер – вполне историческая личность. Брат деда был из числа анархистских лидеров, играл важную роль в штабе Нестора Махно.
Еще одно письмо от Юры бабушке и дедушке:
Недавно я поехал перерегистрироваться в библиотеку им. Ленина и просидел там, не вставая с места, 3 часа. Читал “Отверженных”. Прочел 200 страниц. Также мы вместе с папой кончили читать “Педагогическую поэму”. Книга мне очень понравилась.
Отцу:
Дорогой папа!
Сижу я в Государственной публичной библиотеке им. Ленина – готовлюсь к сочинению на “женскую тему” и к докладу по “Далеко от Москвы” Ажаева. Кругом меня античные фигуры. Огромные часы в зале показывают 49 минут девятого. Кругом меня идет немилосердное “сдувательство”. А главное, здесь 60 % представительниц женского пола, так что поневоле приходится отвлекаться.
У Юры был товарищ – страстный поклонник оперетты. Гордился тем, что 150 раз слушал в театре “Сильву”. После каждого спектакля он дарил своим кумирам цветы, поэтому знал все цветочные киоски Москвы. Однажды он предложил Юре заняться бизнесом – а тогда это называлось спекуляцией. В ларьке на Пушкинской площади у знакомой продавщицы было куплено много цветов, а затем они направились продавать их на Центральный рынок. Продавали весело и не очень дорого. Когда цветы были раскуплены, “спекулянты” пошли отпраздновать это событие в забегаловку в Оружейном переулке. Кроме еды они, как взрослые, заказали и дешевой водки, кажется “Старки”. Когда они взглянули на счет, оказалось, что от барыша ничего не останется. Юру по дороге домой качало.
Для Юры наступили последние школьные каникулы – он отправился в санаторий в Геленджик.
Вот первое письмо от Юры домой (август 1948 года):
7-го вечером были в Сталинграде. Издали это огромный город, весь залитый огнями. Подъезжаешь, и впечатление изменяется. Вокзал весь разрушен, хотя всюду чисто. Вместе с новыми домами много пустых коробок. Очень тяжело на все смотреть. На другой день до 3 часов ночи ждали Краснодара. Та же картина, хотя вокзал новый. Вообще за эти три дня я очень мало спал, но здесь отосплюсь. Из продуктов я все съел, истратил немного денег. По дороге в некоторых местах было дешево: 1 руб. – стакан вишни и т. д. Много фруктов. С ребятами у меня замечательные отношения. Возраста и развития я с ними одинакового, и с первого же часа мы очень сошлись.
В Новороссийске мы были два часа. Город очень сильно пострадал. Но что мне понравилось, так это то, что по всему городу прямо на дорогах написаны углем, мелом и т. д. различные лозунги, призывы восстановить город, крепить мир. Дорога в Геленджик была замечательная, очень извилистая, приходилось поворачивать под острым углом. И наконец мы здесь.
Персонал и врачи здесь хорошие. Но больше всего мне нравится природа: вот трещат цикады, и опять это голубое море. Ну, пока, кажется, все. Я хожу в майке и трусах, когда сможете, пришлите денег: я буду покупать фрукты. По сравнению со многими у меня их мало. Привет всем. Крепко поцелуйте Володю.
Ответ от отца:
Юрий, друг мой пышноволосый!
С превеликим удовольствием читаем и читаем твое письмо. Вначале по два раза прочитали сами, потом с ним познакомились родичи. А сегодня (письмо получили вчера), несмотря на отчаянный дождик, с содержанием письма пришли познакомиться 2 Бодунов 2. (муж и жена Бодуновы – преподаватели математики, их внук проводил каникулы с Юрой. – Ред.). В одном месте (там, где ты безумно утверждаешь, что машины в некоторых местах поворачиваются под ОСТРЫМИ углами, математические начала взяли верх над поэтическими, и в результате уста Н. Г. Бодунова издали недоверчивое “ГМ-ГМ”)…
Из письма Юры:
Вчера ездили на катере в одно местечко. Утром море было спокойно, и добрались мы туда благополучно. Пока мы гуляли на берегу, купались, поднялся ветер, разыгрался шторм. Волны были такие большие, что катер не мог подойти к берегу, и всех приходилось провозить на лодке по 4 человека. Перебирались целый час. Почти всех и меня рвало. На глазах были слезы, а приходилось орать песни, чтобы меньше тошнило. В общем, еле добрались. Ну, ничего. Теперь я знаю, что такое качка.
Вчера были в кино. Смотрели “Без вины виноватые”. Скажу только, что ревел.
Из поездки Юра привез арбуз и черепаху, которая всю зиму жила под кроватью. Для Володи это были не виданные раньше вещи. Потом черепаху Володя променял на какую-то железяку. Юра пошел в десятый класс. Мама пишет отцу:
Вчера долго беседовала с Юркой, ведь ты же знаешь, как трудно заставить его разговориться. Он днем и ночью думает, куда идти, и никак этот вопрос решить не может. Я тоже об этом много думаю, это очень серьезный вопрос, особенно для Юрки, на нас очень большая ответственность лежит.
Юра заканчивал десятилетку в шестнадцать лет, и родители как могли старались помочь ему с поиском своего пути в жизни. Однажды Юра увидел у себя на письменном столе под стеклом листок с написанной почерком отца цитатой из “Войны и мира”: “Никогда, никогда не женись, мой друг… А то пропадет все, что в тебе есть хорошего и высокого”. Так Андрей Болконский наставлял Пьера Безухова. Загадочная записка оказалась напутствием на многие годы.
Еще раньше по совету отца Юра прочитал “Очарованную душу” Ромена Роллана. На него большое впечатление произвела героиня романа Аннет Ривьер – может быть, из-за ее понимания любви, презрения к условностям и внутренней свободы.
В мае 1949 года у Юры начались выпускные экзамены.
На первом письменном (по литературе) его неожиданно прорвало. Выбрал “свободную” тему: “Мы не те русские, что в 1917 году, и Русь у нас не та, и характер не тот…” Эти слова принадлежали Жданову. Но Юре захотелось внести в тему что-то свое, личное, и получилось так, что очень большая часть сочинения была связана с той самой Аннет Ривьер из “Очарованной души”. Хотя с грамотностью все было в полном порядке, некоторая – особенно для того времени – “необычность” раскрытия темы вызвала неоднозначное мнение экзаменационной комиссии. И все-таки Юре поставили пятерку, а о сочинении говорили и в классе, и в школе, и всюду, куда его посылали.
Володя. Школа
В те годы, когда бабушка и дед еще оставались в Дербышках, они часто писали младшему внуку.
От бабушки:
Ты уже ученик второго класса, поздравляем тебя и желаем здоровья и успехов в жизни: быть великим ученым, лауреатом Сталинской премии, хорошим сыном и честным человеком, а чтоб все это сбылось, надо быть послушным и хорошо есть.
Я думаю, что ученик II класса уже умеет написать письмо и докажет это нам. Напишет о своих успехах. Подарок мы с дедушкой купим тебе.
Бабушка.
В течение нескольких лет Володя на лето ездил в Дербышки, а оттуда писал домой:
Дорогие Мака, Пака, Юка. Доехал хорошо. Вошел в комнату и очень обрадовался, комната выкрашена, все чисто. На столе большой чайник, никелевый, яйки, масло, торт, молоко. Все ем. Два раза был в кино. Взял книгу и “Мурзилку”. Больше пишите… Прочел “Робинзона”…
Дорогие папа и Юра!
“Пионерскую правду” получаю. Хожу на футбол и в кино. Приехал Тарас. По солнцу не бегаю, но немножко загорел. Прочел “80 000 километров под водой”. Напишу еще письмо. Крепко целую Юку, папу и деда.
Дед – это мамин отец, который до переезда в Киев жил у нас. После потрясений военных лет он оттаивал рядом с любимой Асей. Дед стал своим и на школьном дворе – играл с мальчишками и, к их удивлению, дальше всех бросал гранату левой рукой.
А это Володин крик души:
19-7-47 г. 15 минут 7.
Дорогая Мака! Я очень соскучился по тебе. Писать неохота. Живу хорошо. Много ем. Жирный как слон. Хожу в кино и на футбол. Хочу в Москву. Мне очень скучно. Мака, если сможешь, возьми меня к тебе. Тебе привет от учителей. В поселке все как было. Мака, я очень и очень скучаю.
Тысячу раз целую.
Твой сын.
Я скучаю.
Письмо Володе из Дербышек. Он в третьем классе:
Получили твои письма и очень им рады. Деда их читал и приговаривал: “Какой парень хороший стал – да ему уже в пионеры можно – поумнел, спокойный стал и, конечно, учиться будет хорошо!” Ведь ты способный мальчик и уже много читаешь, а из книг видишь, что, чем больше знают, тем интереснее.
Но, чтоб хорошо учиться и много интересного знать и видеть, – надо быть здоровым, а для этого надо хорошо есть и пить рыбий жир, не забывая. Не бегай, дорогой мальчик, лишнее.
В “Черчилля” – молодец, что попал, – плохой он человек. Английские ребята (пионеры), если б узнали, верно, похвалили бы тебя. Надо будет тебе английский язык изучить, чтоб сумел с ними поговорить, если они сюда приедут или ты туда. Вот здорово будет.
В Англии Володя побывал через шестьдесят лет. Английский не выучил, но возле памятника Черчиллю постоял и вспомнил детскую игру – мишень с портретом Черчилля.
Вот еще эпизод конца 40-х по воспоминаниям Володи:
Я вступил в пионеры, и к нам в класс пришел милиционер и начал рассказывать о том, что вокруг везде много врагов, шпионов и прочих гадов, и мы как пионеры можем очень помочь в обнаружении этих нелюдей и т. д. “Кто из вас хочет нам помогать, завтра должен зайти незаметно в такую-то комнату в 51-е отделение милиции, и вам там расскажут, как и что делать. Кто хочет?” Все, конечно, с энтузиазмом тянут руки, и я в том числе. Мент указывает на меня и говорит что-то насчет того, что вот этого (по-моему, и еще кого-то) мальчика попробуем.
Слава богу, учительница наша, Дарья Федоровна Шувалова, кое-что понимала в тогдашней жизни и рассказала об этом отцу. Вечером я случайно подслушал разговор родителей, в котором мама предлагала отцу поговорить со мной, чтобы… Отец ей ответил (помню я это очень хорошо, так как в этот момент ненавидел отца), что, мол, Володик сильно заикается, вместо слов из него будут “лететь слюна и сопли”, и с ним (то есть со мной) никто разговаривать не будет – так как будет очень противно! Как же мне это было тяжело слушать! Невыносимо! Какая ненависть к отцу!
На следующий день в милиции, в какой-то комнате… Всё! Именно так все и произошло. Меня вежливо отправили домой, сказав, что еще позовут. Все было кончено!
Из Володиной школьной характеристики:
Ценципер Владимир – ученик 4 кл. “Г” 437 шк. Мальчик способный, развитый, но нервный, подвижный, часто отвлекается вне уроков, на уроке не всегда внимательный. Любит книги, много читает, и часто на уроках…
Хороший товарищ. Был звеньевой, но со звеном работал мало. Может быть отличником. По состоянию здоровья – слабый, часто болеет и много пропускает уроков. Заикается.
2/Х – 49 г. Кл. рук. Шувалова.
В табеле Володи частые замечания разных учителей:
…Весь урок зоологии разговаривал с соседями по парте.
…Нет учебников и карты, на уроках занимается посторонними делами.
…Рисует ерунду, а не то, что требует учитель рисования.
…Очень хорошо занимается тем, что его интересует, а не тем, что требует учитель.
Оценки соответствующие: 5, 4, 5, потом – 2, 3, 2. Бабушка с дедом поучают его в письмах:
При Советской власти все могут учиться, а это значит, что ты сумеешь работать, где тебе понравится, и жить, где захочется.
Мы, если бы с дедом могли при царизме учиться, сейчас были бы люди с хорошей специальностью. Могли б в Москве хорошо зарабатывать, и квартиру нам дали бы, и вы бы в гости к нам пришли, а так сидим в поселке, деда на старости трудно работает…
В жизни Володи и его друзей было много фантазии или, как говорит Володя, “прекрасного вранья”. Замечательный пример такого вранья – записки, которые товарищи посылали Володиным родителям, наверное, по его наущению:
Читать бесплатно другие книги:
