Черный легион Сушинский Богдан

19

Курбатов вновь выдержал паузу. Все, что он только что услышал, требовало спокойного взвешенного осмысления.

— Ну, предположим… — наконец проворчал он. Метаться по России, нападая на лагеря, которые, насколько ему известно, достаточно хорошо охранялись, как-то не входило ни в его ближайшие планы, ни в сферу его амбициозных интересов. — Допустим, я приму это предложение.

— Не сомневаюсь, что действительно примете его, — твердо молвил Конрад.

— Я в этом менее уверен. Однако не будем ожесточаться. Какими силами мы должны совершать эти акции? Силами моей группы?

— Вопрос по делу, — хлопнул себя руками по коленям Конрад. Это его, сугубо пролетарское, проявление чувств сразу же заставило Курбатова усомниться, что перед ним немец, а тем более — аристократ. Хотя вначале… Поза, тон. — Не волнуйтесь. Ваша группа рассматривается лишь как основа штурмовой команды, которая должна быть создана из заброшенных сюда диверсантов. Специально подготовленных для подобных операций. Она будет состоять в основном из прибалтийских немцев, то есть людей, неплохо владеющих русским и знающих воспетую и оплаканную вами русскую душу.

— Как вы, например, — воспользовался моментом Курбатов. Хотя понимал, что перебивать Конрада в эту минуту не стоило.

— Совершенно правы: как я. А еще — людей, соответственно подготовленных и не способных к предательству — к ностальгическому, я бы сказал, предательству, — которому подвержены многие оказавшиеся в Германии и прошедшие там подготовку русские.

— Такие группы уже готовы? Они на территории России или по крайней мере могут быть заброшены сюда в ближайшее время?

— Их перебросят самолетами люфтваффе. Но для приема следует подготовить базу. А также связаться с заключенными ближайшего лагеря и подготовить восстание в нем. Действия нужно скоординировать. Диверсанты нападают на охрану, а заключенные в то же время поднимают восстание. Часть заключенных, которых удастся спасти, следует сразу же вооружить и лесами переправлять в глубь страны, поближе к Москве. При этом по пути продвижения они будут действовать в том же режиме, в каком действуют сейчас ваши бойцы.

— Любопытно, — почесал подбородок Курбатов. — Какой, по вашим предположениям, численности должна быть группа, способная перебить охрану лагеря?

— Термин «группа» сугубо условный. Предполагается, что для первой же операции сюда будет заброшен батальон русских диверсантов. Командовать ими будут прибалтийские немцы.

— Существенное уточнение.

— Со временем этот батальон станет основой для формирования нескольких диверсионных отрядов, постоянно пополняющихся беглыми политзаключенными. Эти отряды будут самостоятельно нападать на лагеря, — продолжал развивать идею, зародившуюся где-то в берлинских кабинетах СД, Конрад. — Зная о существовании подобных отрядов, зэки воспрянут духом.

— Формируются такие батальоны, очевидно, из власовцев?

— В основном[43]. У генерала Власова людей сейчас более чем достаточно. Какое-то число диверсантов поставит также белогвардейская эмиграция. Позволим себе использовать и национальные формирования, созданные уже здесь, на местах. Это ммут быть татарские, башкирские, мордовские отряды сопротивления.

— Если бы подобная идея пришла в головы ваших эсэсовских мудрецов в июле сорок первого, цены бы ей не было. Вот тогда действительно восстали бы тысячи зэков. Охрана многих лагерей была бы перебита или разогнана еще до появления там ваших батальонов.

— Но в то время их головы были заняты иными идеями, — спокойно возразил Конрад. — Был ли смысл освобождать заключенных из большевистских концлагерей, если в первые месяцы войны немецкое командование не знало, что делать с миллионами пленных красноармейцев? Кстати, сотни тысяч этих плохо обученных и паршиво вооруженных вояк просто-напросто пришлось распустить по домам. Расстреливали в основном коммунистов и евреев. Тем не менее я с вами согласен: в сорок первом операция имела бы куда больший успех. Однако же Власов со своей Русской освободительной армией тоже появился у нас не в июне сорок первого. И даже не весной сорок второго. Л ведь он готовится к борьбе за освобождение народов России независимо от того, чем закончится для Гитлера его русская кампания.

Конрад умолк, и стало ясно, что его красноречие иссякло. Немецкий агент ждал ответа.

— Когда вы хотите услышать мое окончательное мнение и мои условия? — спросил его князь.

— Утром. Завтра утром. Сейчас же вы отправляетесь к своим коммандос, советуетесь, совещаетесь и утром являетесь сюда. Ясное дело, о моем присутствии здесь, именно в этом доме, никто из ваших людей знать не должен.

— Кроме барона фон Тирбаха, который, вызывая у меня дикую ревность, охраняет нас, разыгрывая при этом сцены свидания с Алиной.

— У меня, признаться, эти сцены вызывали бы такое же чувство мстительной зависти. Чудная женщина. Прирожденная разведчица. Наше с вами счастье, что они целуются не на наших глазах. Кстати, Фельдшер утверждает, что обязана вам своим спасением.

— Лишь в той степени, в какой вся моя хруппа обязана спасением ей и ее брату.

— Да-да, — засуетился Конрад, поднимаясь и одергивая цивильный пиджак так, словно это был офицерский френч. — Она говорила об этом. И вообще, о вас она говорит непозволительно много. Должен признать, господин князь, должен признать. Честь имею.

20

Два последующих дня Скорцени умышленно не наведывался на виллу. С раннего утра, в сопровождении Родля, Шту-бера, Гольвега и унтерштурмфюрера СС Лилии Фройнштаг, он отправлялся в Рим. Нужно было торопиться: через две недели должна собраться коллегия кардиналов. «Коршуны слетаются в стаю», — прокомментировал для себя это известие Скорцени. Он уже предвкушал, как захват всей коллегии или хотя бы части ее, вместе с папой, еще раз заставит содрогнуться весь мир. Содрогнуться и задуматься над тем, насколько могущественным влиянием в Европе обладает сейчас служба безопасности Германии, каковы возможности ее ответного удара, ее возмездия.

Да, Скорцени торопился. Он успел разработать три варианта штурма Ватикана и захвата папы. Однако каждое посещение Рима заставляло добавлять к ним все новые и новые штрихи. Сам он уже несколько раз побывал на территории Святого престола, лично изучил подступы и подъезды к городу-государству, принуждая всех своих «курсантов Фри-денталя» проделывать то же самое.

Ситуация, которая могла сложиться в Ватикане и в Риме во время похищения, способна породить сотни всевозможных деталей и вариантов. Первый диверсант империи отлично понимал, что все предусмотреть невозможно. Тем не менее требовал этого и от себя, и от своей СС-лейб-гвардии.

— Машина Гольвега движется в ста метрах от нас, — в очередной раз сообщил Родль, расположившийся на заднем сиденье. Он почти всю дорогу сидел вполоборота, чтобы удобнее было следить за шоссе. — Хвоста не вижу. Гольвег тоже не наблюдает.

Они договорились: если экипаж задней машины заметит хвост, Гольвег включает передние фары и начинает уводить его или уничтожает прямо на шоссе.

До Рима километров пятнадцать. Фары все еще оставались погашенными.

— Продолжайте наблюдение, Родль. Для нас фары Гольвега — что поминальные свечи. Когда ни зажгут — все не вовремя.

— Не забудьте, что сегодня, в пятнадцать тридцать, у нас встреча с полковником князем Боргезе, — напомнила Фройн-штаг, глядя прямо перед собой.

Она вообще не отводила глаз от дороги, словно побаивалась, что авария случится сразу же, как только глянет на Скорцени.

На Карпаро она появилась лишь позавчера. В сопровождении троих головорезов из курсантской группы «оборотней», которых на «Специальных курсах особого назначения Орани-енбург», что на окраине Заксенхаузена, готовили для устранения иностранных политических деятелей, переметнувшихся к врагу агентов, а также руководителей подполья и активистов Сопротивления. О выучке этих коммандос свидетельствовал уже хотя бы тот факт, что снимать ножом часовых и дробить черепа прикладами автоматов они обучались на живых манекенах из военнопленных.

— Вы наведаетесь на его явочную квартиру первой, унтерштурмфюрер.

— Яволь.

Глядя на обветренное, грубоватое лицо Фройнштаг, на котором сразу же бросалась в глаза глубоко рассеченная нижняя губа, Скорцени не решался вымолвить ни одного согревающего женские уши слова. Язык не поворачивался нежничать с этим оборотнем в женском обличье.

А между тем по документам Фройнштаг числилась его женой, Лилией Штайнер. Правда, прибыв на виллу, она сразу же удалилась в свою комнату на втором этаже замка и появлялась лишь во время коротких совещаний, которые Скорцени обычно проводил сразу же после завтрака и ужина. Но это уже их «семейные» дела. Посторонних интересовать это не должно. Хотя и бросаться в глаза — тоже.

Всего три месяца назад Фройнштаг была отозвана с фронта и теперь руководила женской группой курсантов Фриден-таля из пятнадцати эсэсовок. Чин лейтенанта войск СС она тоже получила накануне своего назначения в Фриденталь. Хотя послужной список гауптшарфюрера[44] Фройнштаг, — умудрившейся одно время командовать даже карательной зондеркомандой, в составе которой она была единственной женщиной, — свидетельствовал: эта эсэсовка давно заслуживала офицерского чина

— Заодно проверю явку, — не реагируя ни движением, ни взглядом, словно фантом, одними губами, без какой-либо мимики, напомнила Фройнштаг.

— Осознаю, что это связано с некоторой опасностью… — начал было штурмбаннфюрер, однако наткнулся на ее насмешливый взгляд и стыдливо умолк. На фронте Лилия провела втрое больше времени, чем он. Однако добавил: — Ничего, подстрахуем.

Поневоле задержал взгляд на мускулистых ногах девушки, высокой, четко вырисовывающейся груди.

«Истинная немка. Интересно, намерена ли она и в эту ночь, подобно монахине, спать одна? Все жены «хороши». Но тебе досталась особенная. Впрочем, до ночи еще можно и не дожить, — остудил себя Скорцени, заметив впереди, за поворотом, шлагбаум. — Твое спасение только в этом».

— Впереди пост! — нарушил молчание Родль. — Правда, там должен находиться НАШ офицер, из итальянской секретной службы.

— Будем надеяться, что он там появился. У вас есть оружие, Фройнштаг?

— Пистолет.

— Но я ведь приказал: «Оружие не брать», — процедил штурмбаннфюрер. — Мы получим его в городе. Немедленно выбросьте.

— Он надежно спрятан.

— Разве что, — язвительно обронил Скорцени.

— Я пущу пулю в лоб каждому, кто попытается обыскивать меня.

— Запугали всю секретную службу Италии. Вы слышали приказ, унтерштурмфюрер Фройнштаг?!

— Но это мое личное оружие, — возмутилась Лилия. — Я не расстаюсь с ним с тех пор, когда вступила в «Союз германских девушек». Небольшой швейцарский пистолетик.

— Подарок Кальтенбруннера.

— Этого могли бы и не знать. В случае ареста заявлю, что вы не могли догадываться о его существовании.

«Значит, действительно Кальтенбруннера?! — мельком взглянул на нее Скорцени. — Интересно, Фройнштаг, интересно… Я-то думал: слух. Хотя… всуе такие имена не упоминаются».

— Все обойдется, господа. Вижу того, нашего, офицера, — вовремя разрушил установившееся неловкое молчание Родль.

Скорцени всмотрелся в едва различимые фигуры карабинеров у шлагбаума. Он никогда не жаловался на зрение, но мог поклясться, что с такого расстояния Родль не в состоянии был определить, какая из них принадлежит офицеру, на которого они рассчитывали. Тем не менее замысел адъютанта понял и оптимизм его развеивать не стал.

Рим все еще контролировался войсками, верными королю и маршалу Бадольо. Однако с появлением на севере Италии свергнутого премьер-министра Муссолини его сторонники в Центральной и Южной Италии резко активизировались. И теперь страна пребывала в каком-то сомнамбулическом сне всеобщей политической неразберихи, ликвидировать которую могли или окончательный захват власти войсками, верными дуче, или приход англичан и американцев. Впрочем, осуществлению операции «Черный кардинал» эта неразбериха не мешала. Скорее наоборот.

21

— Что, господа офицеры?! — возникла в просвете двери рослая фигура Рашковского. За спиной у него стояли два таких же плечистых полицая. Дверь оставалась открытой, и Громов заметил, что за ней затаился еще некто четвертый. Похоже, что в этот раз Рашковский подстраховался надежно. — Есть время отвести душу? Где бы вы еще поагитировали друг друга? Интересно, кто кого и куда склонил: вы теперь оба за беляков? Или оба за красных?

Он стоял, покачиваясь на носках, — широкоплечий, довольный собой. И руки его властно лежали на подвешенной на немецкий манер, слева на животе, кобуре.

— Ты, конечно, пришел переагитировать нас за немцев? — спокойно спросил Громов. — И ясное дело — убедишь?

— Нет, — хищно оскалился Рашковский. — Больше агитировать не буду. С детства мне запомнилось… Через наше село проходил большой отряд махновцев. Так вот, на тачанке у них лозунг был: «Бей красных, пока не побелеют, бей белых, пока не покраснеют!» Потом я видел тысячи лозунгов и призывов. Но больше всего запомнился именно этот. И сейчас я думаю, что с благословенной помощью немцев мы, собственно, тем и занимаемся, что воплощаем в жизнь лозунг незабвенного батьки Махно, царство ему небесное. Объединив усилия, вот так, помаленьку, не спеша, перевешаем и слегка побелевших красных, и сильно покрасневших белых. А, господа офицеры, как вам такая «светлая» перспектива?

«Да он же ненавидит и тех и других?! — открыл для себя Беркут. — Успел стать правоверным фашистом? Или просто ненависть ко всему, что выше его понимания?»

— Нет, Рашковский, после всего, что я узнал о вас, на дуэль я бы вас не вызвал, — неожиданно произнес Розданов. — Честной дуэли вы просто не достойны. Я бы пристрелил вас как собаку, из-за угла. Не замарав при этом чести офицера.

Рашковский метнулся к Розданову, но, заслонив белогвардейца, Беркут успел перехватить сначала правую руку полицая, потом блокировать удар левой, которым Рашковский пытался достать поручика уже из-за его предплечья. И сразу же крикнул растерявшимся полицаям: «Стоять! Не вмешиваться!»

Натолкнувшись на эту неожиданную преграду, Рашковский отскочил и выхватил пистолет. Казалось, уже не существует ничего такого, что могло бы остановить его. Но все же выстрелить он не решился. Вместо этого снова взорвался:

— Пристрелю, шваль дворянская! Офицерье вонючее!

— Но ведь ты тоже офицер, — как можно спокойнее напомнил ему Беркут.

— Офицер, да не вашей офицерской породы! Думаете, не догадываюсь, как бы вы надо мной измывались, если бы ваша взяла?! Но пока что взяла моя!

— Ты хотел что-то сказать, Рашковский. Розданов перебил тебя, извини. Я слушаю, — попытался окончательно успокоить его лейтенант.

— Подожди — дождешься! Я еще поговорю-поворкую с вами. Только не здесь и по-иному. Эй вы, — обратился к полицаям, — эту шваль — ко мне! По одному! Волоком по земле! Сначала этого, недобитого белого, — он нервно помахал пистолетом перед лицом Беркута, хотя речь шла о Розданове. — А потом и красную вшу, — добавил уже из-за порога. — Ну, кому сказано?!

22

У входа в папский город Скорцени купил небольшой буклет-путеводитель по Ватикану.

«Папа римский, — было сказано в нем, — является епископом Рима, викарием Иисуса Христа, преемником святого Петра, высшим главой вселенской церкви, патриархом Запада, примасом Италии, архиепископом и митрополитом Римской провинции, сувереном города-государства Ватикан, рабом рабов Божьих».

Последний титул, «раб рабов Божьих», показался Скорцени слишком сомнительным, чтобы воспринимать его всерьез, тем не менее…

Судя по дате, путеводитель был издан только неделю назад. В тех четырех брошюрках, которые уже лежали на его столе на вилле Карпаро, титулы папы не перечислялись, поэтому штурмбаннфюрер был приятно удивлен, открыв для себя, что во время дьявольски сложной операции, которую им предстоит осуществить, похищать они будут не дряхлеющего старца с полным набором земных болезней, избранного коллегией таких же старцев-кардиналов своим папой, а, видите ли, викария самого Иисуса и преемника святого апостола Петра…

Нельзя сказать, чтобы это открытие повлияло на его твердое намерение осуществить штурм Ватикана и захватить Пия XII. Однако оно впервые заставило Скорцени серьезно задуматься над тем, какую бурю во всем мире вызовет сия акция. Сколько проклятий будет низвергнуто на его голову! Какой вселенской анафеме станут предавать его имя в тысячах храмов и соборов! И, судя по всему, не только в католических.

Проходить на территорию Ватикана можно было довольно свободно. Но паломников появлялось мало. Зато сразу же бросилось в глаза: опереточная охрана, состоящая из швейцарских гвардейцев, резко усилена. Наряду с постами выставлены еще и патрули. Да и немало из тех гражданских, которые попадались ему в пределах юрисдикции Святого престола, явно принадлежали к секретной службе. Напрашивалось предположение, что папа римский срочно запросил помощи у короля. Очевидно, так оно и было.

Скорцени вдруг почувствовал опасность. Подготовка к операции «Черный кардинал» уже не была тайной ни для итальянцев, ни для американцев и англичан — вот что поразило его.

Надвинув широкополую серую шляпу так, чтобы прикрыть от любопытствующих взоров свои шрамы, Скорцени под руку с Лилией Фройнштаг еще раз не спеша обошел всю территорию Ватикана.

Величественный собор Святого Петра — сто лет упорного труда многих тысяч христиан. Жаль, что нет времени любоваться. На площади Святого Петра сто шестьдесят четыре статуи.

«Перенаселена. Хотя чего тебе волноваться. Даже если бы она оказалась совершенно свободной, места для «блаженного мирянина Скорцени» на ней все равно не нашлось бы. Тем более что здесь, кажется, только святые».

Ага, вот и примыкающий к собору апостолический дворец, сверился он с путеводителем. Три тысячи комнат и двадцать дворов. К чему?

Постепенно Скорцени осмотрел все, что только могло интересовать его как командира диверсионной группы. Кроме, конечно, самых главных объектов — кабинета и покоев папы. Осмотреть все девятнадцать комнат на третьем этаже апостолического дворца, которые составляли «личные покои папы», пока что было невозможно. Как и находящуюся там же Сикстинскую капеллу — место избрания пап. Но, само собой разумеется, с планами и фотоснимками всех интересующих его помещений Скорцени уже ознакомился.

23

Вторая встреча Курбатова с Конрадом была короткой. Происходила она в доме той же старушки, и разделены собеседники были той же ситцевой занавеской, которая, впрочем, больше не раздражала Курбатова, поскольку ему не очень-то хотелось видеть сейчас лицо немецкого разведчика — разговор, как он считал, должен был выдаться нервным.

Курбатов не стал ждать, пока Конрад начнет задавать вопросы. Этот диалог он решил повести сам.

— Для выполнения задания, о котором шла речь на нашей прошлой встрече, я оставляю группу из трех человек. Под командованием опытного диверсанта капитана Иволгина. С ним остаются ротмистр Чолданов и прапорщик Гвоздев под кличкой Перс. Важно, что все трое сами изъявили желание действовать во исполнение приказов вашего Центра.

Курбатов ждал возражений, приготовился отстаивать свое право следовать к границам рейха, не ввязываясь в какие-то там стычки с охраной концлагерей. Но Конрад долго прокашливался, потом вдруг совершенно равнодушным, вежливым тоном спросил:

— Почему о прапорщике Гвоздеве, об этом вашем Персе, я слышу впервые?

— Он только вчера произведен мною в прапорщики.

— Вами?

— Мной, — так же вежливо подтвердил князь, твердо решив не вдаваться ни в какие объяснения.

— И кем он был до этого производства в чины?

— Унтер-офицером.

— Но ведь его не было в составе вашей группы.

— Я этого не утверждал.

— Что, в свою очередь, позволяет мне утверждать: Перса вам подсунул НКВД. Причем очень удачно.

— Он оказал нам огромную услугу. Активно действует в составе группы. Придется попросить НКВД подослать мне еще несколько таких парней.

— Значит, произведен в офицеры? — все таким же ровным, ничего не выражающим голосом продолжал уточнять Конрад. Было похоже, что он произносит это во сне. — Поскольку обладаете таким правом. Об этом я тоже не знал.

— Предоставленным мне генералом Семеновым, — не сдержал своего слова Курбатов. — Ясное дело, с последующим утверждением производства штабом главнокомандующего.

Из-за занавески донеслось какое-то нечленораздельное мычание, которое могло означать все что угодно, кроме признания за Курбатовым того права, коим он воспользовался.

— Мной подготовлен текст донесения, который прошу довести по своим каналам до генерала Семенова. Оно несколько длинновато и по сути представляет собой короткий отчет о действиях группы, а также производстве в чины. Содержится и просьба о награждении бойцов группы. Что касается капитана Иволгина… Поскольку он намерен действовать в этих краях и после завершения операции, прошу о внеочередном производстве его в подполковники. Чем выше будет звание командира, тем…

— Мы поддержим вашу просьбу, — Конрад поднялся, и его тень начала медленно передвигаться по занавеске от одного светлого квадрата окна к другому. Взад-вперед.

— У вас возникли еще какие-то вопросы ко мне? — решительно встал Курбатов, считая, что и сам вправе прервать их встречу.

— Обязан сообщить, что вы имеете право увести всю группу. Сегодня же или в любое удобное для вас время.

— То есть? Операция отменяется?

— Я бы выразился несколько мягче. За время, что прошло с момента получения директивы из Центра и которое понадобилось вам на переход из Иркутска, ситуация, а вслед за ней — и взгляды руководства на важность этой операции несколько изменились. Однако она не отменена, нет. Мы признательны вам за то, что не стали возражать против выделения нескольких господ офицеров своей группы. Однако лично вам приказано следовать к границам рейха.

— Вот как? — удивился Курбатов. «Атаман решил продемонстрировать немцам характер? — подумалось ему. — Рискованно, если учесть, для чего я понадобился ему именно в Берлине».

— Простите, это приказ главкома Семенова?

Конрад остановился напротив него, и Курбатов вынужден был наблюдать, как тень тайного германца достает из кармана сигареты и медленно, источая аристократизм жестов, прикуривает. Не предлагая ему.

— Я не стану уточнять, откуда именно исходит сам смысл приказа.

— Значит, это была проверка на мою готовность сотрудничать с германской разведкой? Можете быть откровенным.

— В какой-то степени — да. Но куда важнее другое: вами заинтересовались в отделе диверсий СД. И, судя по всему, основательно. Знаете, кто возглавляет этот отдел?

— Отто Скорцени.

— Ваша осведомленность милостиво избавляет меня от каких бы то ни было объяснений по этому поводу. Если уж кем-то из коммандос интересуется сам Скорцени, этому человеку вскоре придется иметь дело с охраной более важных персон, чем верные сталинцы, загнанные такими же верными сталинцами в лагеря для правоверных сталинцев. Вы понимаете меня?

— Это не так уж трудно. Мне приказано вести всю группу?

Конрад задумчиво курил, явно не торопясь с ответом.

— С этим не все ясно, — наконец выдохнул вместе со струей дыма.

— Поскольку операция не отменена, вы заинтересованы оставить при себе как можно больше моих людей, — добродушно подсказал ему Курбатов.

Конрад так же добродушно рассмеялся. Они отлично поняли друг друга.

— Приказ двигаться к рейху касается лично вас. Так я во всяком случае воспринял его. Но само собой разумеется, что идете вы с остатками своей группы. Что же касается Иволгина и его людей, то они остаются и выполняют все, что им будет приказано. Не особенно огорчайтесь. Идти с таким большим отрядом по Европе — все равно что гонять стадо слонов по Монмартру. Тем более что вашу группу упорно ищут.

— Знаю.

— В радиограмме вы названы подполковником. Ошибка?

— Которая была оговорена, — небрежно объяснил Курбатов. Он помнил, что звание майора в Белой армии отсутствовало. Но это деталь, разъяснять которую Конраду он не собирался.

— В таком случае поздравляю. Вечером советую выступать, господин подполковник. Оставшуюся группу я уведу в надежное место. Подальше от людских глаз.

— Тогда до встречи в Берлине, — захотелось Курбатову сказать ему хоть что-то вежливо-приятное. Он понимал, как Конрад завидует сейчас человеку, получившему чин подполковника и приказ идти к Берлину.

24

Министр финансов Пруссии Попиц ушел, а Гиммлер приблизился к окну и, отодвинув занавеску, с минуту наблюдал, как этот невысокий располневший человечек шагает по аллейке, показывает часовому в гражданском свой пропуск, а затем садится в ожидавшую его у ворот машину. При этом рейхсфюреру стоило огромного труда не высадить кулаком окно и не крикнуть охране: «Да не выпускайте же его! Немедленно задержать и вернуть сюда!»

Тем не менее он предоставил министру возможность сесть в машину и уехать. Арестуй он сейчас этого Попица, и завтра же вся верхушка рейха узнает, что, встречаясь здесь, на одной из своих конспиративных квартир, которые Гиммлер называл «тайными резиденциями», он, рейхсфюрер СС, по существу вел переговоры с заговорщиками, стремящимися сместить фюрера, прекратить всякие враждебные действия против англичан и американцев и вообще строить новую Германию. Гиммлер представил себе на минутку, какую волну слухов и пересудов это могло бы вызвать, и заскрежетал зубами.

Впрочем, сутулящуюся фигуру министра он провожал таким же взглядом, каким провожают поднимающегося на эшафот обреченного. Как бы ни ненавидел он этого мерзавца и злодея, бросать ему в спину камень уже нет смысла. Он и так обречен. Палач на месте и дело свое знает.

В то же время он был признателен Попицу. Только благодаря откровениям министра Гиммлер узнал то, о чем обязан был знать давно: в стране назревает заговор. Собственно, уже созрел. Министр не назвал лиц, которые стоят за ним, однако ясно дал понять, что среди них не только гражданские, но и высокопоставленные военные чины. И Гиммлер не сомневался, что так оно и есть. Рейхсфюрер хорошо знал Попица и понимал: выполнять задание мелких авантюристов этот аристократ не станет. Рискнуть встретиться с главным жандармом рейха мог или самоубийца, или же человек, знающий, что его поддерживают и подстраховывают люди, в самом деле способные взять власть в свои руки[45].

Гиммлер отошел от окна, уселся в глубокое кресло, стоящее за небольшим письменным столом и, перемотав пленку,  принялся прослушивать записанный на нее разговор с министром. Используя в беседе с Попицем скрытый магнитофон, Гиммлер твердо знал, что эта запись рассчитана только на него самого. Поэтому мог позволить себе льстивое потакание некоторым взглядам своего давнего знакомого, его высказываниям, с которыми трудно было не согласиться, уже хотя бы потому, что факты, как и выводы, были очевидны.

Но когда рейхсфюрер понял, что прусского министра привели к нему не эмоции и страх за собственное будущее, не стремление пересесть из земельного министерства в федеральное, а долг заговорщика… Их беседа сразу же превратилась в форменный допрос. Гиммлер вспомнил, как министр финансов побледнел, как задрожал его слегка отвисающий подбородок и нервно зашарили по столу руки. Очевидно, Попицу до сих пор не верится, что сумел выйти из квартиры рейхсфюрера без наручников и конвоиров.

«Но почему моя кандидатура представляется заговорщикам наиболее подходящей для роли руководителя? Я давал для этого повод? — думалось тогда рейхсфюреру. Министр все еще продолжал излагать взгляды своих неназванных пока соратников, однако Гиммлер воспринимал его слова лишь как эхо мятежных размышлений. — Нет, не давал… Не должен был давать, — уточнил рейхсфюрер уже тоном начальника государственной полиции.

«Не должен был», — вот первое, что скажет фюрер, когда ему станет известно о моих переговорах с этим… — презрительно поиграл желваками Гиммлер, — прусским министром».

«Станет известно? — вдруг словно бы очнулся рейхсфюрер. — От кого ему может стать известно?!» — взбурлила в нем гордыня. В конце концов он, Гиммлер, далеко не последний человек в этом государстве».

Однако, представив себе реакцию фюрера на эту новость, сразу сник и почти вслух сказал себе:

«Он обязан узнать это от тебя, Генрих. Так или иначе весть о заговоре просочится к Гитлеру. Так пусть узнСает о нем от того, от кого обязан узнать. Ты не можешь предать фюрера. Не имеешь права даже мысли допускать о предательстве человека, которому ты обязан всем, решительно всем, чего достиг, что имеешь, что представляешь из себя в глазах германской нации».

Гиммлер умел быть искренним с собой. Этой искренности вполне хватало, чтобы фюрер оставался для него не просто идолом, но полубогом. Когда в начале 1926 года Гитлер понял, что ему нужна надежная охрана, из всех, кому мог доверить в то время свою жизнь, из всех, на кого мог положиться, он избрал именно его, Гиммлера, тогда еще никому не известного двадцатишестилетнего члена партии; именно его назначил командиром одного из отрядов личной охраны. А еще через три года поставил во главе всей личной гвардии, возведя в ранг рейхсфюрера «Шутцштаффель», известной ныне всему миру как орден СС.

На многотрудном пути к вершине власти и могущества Гитлеру немало людей пришлось сменить, во многих разувериться, некоторых попросту убрать с дороги. Единственным, в верности кого фюрер никогда не сомневался, был он, Генрих Гиммлер.

Рейхсфюрер знал, что ждет доверившегося ему доктора Попица. Не сомневался также, что, прослышав о его доносе фюреру, заговорщики сделают все возможное, чтобы отомстить ему. Возможно, даже ликвидировать.

Ведь в их стае действительно оказались довольно высокопоставленные военные.

Но это не очень-то страшило Гиммлера. Он поступит по-своему: подождет с арестом министра, но в то же время подождет и с докладом фюреру. Прежде чем идти на прием к Гитлеру, он попытается сам разобраться, что к чему. Кто вдохновитель заговора и насколько близко к приемной фюрера проникли эти новоявленные карбонарии.

Выключив магнитофон, Гиммлер несколько минут сидел откинувшись на спинку кресла и уставившись глазами в потолок. Словно молился.

25

Ожил телефон. Гиммлер взглянул на него с явным беспокойством. О том, что он находился здесь, знал только один человек, его личный адъютант и порученец штандартенфюрер Брандт. Но он получил строгий приказ пользоваться этим номером только в крайних случаях.

— Извините, господин рейхсфюрер, — послышался тихий, не по-солдатски вежливый голос Брандта. — Вам уже дважды звонил Геринг.

— Да, и что нужно этому королю спекулянтов?

Для Брандта не было новостью, что Гиммлер недолюбливает рейхсмаршала. Краем уха он уже слышал, как Гиммлер называл его именно так, королем спекулянтов. Однако в разговоре с ним рейхсфюрер употребил это презрительное прозвище впервые.

— Трудно сказать, господин рейхсфюрер. Насколько я понял, господин Геринг был бы рад, если бы вы нашли возможность навестить его на вилле Каринхалле.

— В связи с чем?

— Об этом господин Геринг предпочел не распространяться, — с чувством ущемленного достоинства ответил Брандт. Его всегда глубоко оскорбляло любое неуважение к шефу. — Следует полагать…

Не дослушав его, Гиммлер положил трубку. Сейчас ему было совершенно безразлично, что там полагает по поводу звонков Геринга его порученец.

«Постой, звонок Геринга? — неожиданно осенило рейхсфюрера. — Бывшего президент-министра Пруссии, а ныне опального маршала авиации? Именно в то время, когда меня усиленно вербует министр финансов Пруссии. В этом должна прослеживаться определенная связь. Так-так. Это уже интересно. Неужели за спиной Попица и других заговорщиков стоит маршал Геринг?»

26

Сразу же после беседы с Конрадом Курбатов собрал группу. Совещание проходило в обнесенном высокой каменной оградой доме Адмирала, больше похожем на пограничный форт, чем на обычный жилой дом. Единственное, что в нем забыли предусмотреть, так это бойницы. Зато сама ограда была густо обсажена деревьями и кустарником, которые прятали от глаз людских и ее, и крышу дома.

Однако никакая обособленность усадьбы, никакие предосторожности не могли долго скрывать появление на окраине городка довольно большой группы военных, не могли не вызвать интереса к внезапно появившимся чужим людям. Поэтому надо было решать, как действовать дальше. А главное, выяснить отношение бойцов к предложению германской разведки;

Уже все собрались, но Курбатов еще несколько минут молчал, глядя в полуоткрытый зев печки, словно силой взгляда пытался разжечь в ней успокоительно-согревающее пламя. Он прикидывал, как бы получше выстроить эту беседу. Подполковник понимал, что разговор предстоит трудный, а многое зависит даже от того, какими словами он начнет его.

Но призошло неожиданное. Поняв, что пауза затягивается, штабс-капитан Иволгин вдруг поднялся.

— Позвольте, господин подполковник.

Курбатов удивленно взглянул на него и молча кивнул.

— Насколько мне известно, мы, точнее, лично вы, князь Курбатов, намерены идти к границам Германии.

— С некоторых пор я и не скрываю этого, — откинулся на спинку стула Курбатов. — Вас что-то смущает в этом намерении, господин штабс-капитан?

— Ровным счетом ничего. Но позволю себе заметить, что лично я не получал задания пробиваться к немцам. И не чувствую особого желания оказаться хотя бы на время в рядах немецкой армии.

— Нам этого пока что не предлагали.

— Но важен принцип.

— Деникин тоже заявил Гитлеру, что не намерен бьггь союзником Германии в борьбе против России, пусть даже красной. Вы — последователь генерала Деникина Мне это известно. Что дальше?

Иволгина удивило, что его слова совершенно не насторожили Курбатова, не вызвали у него раздражения. Наоборот, князь ободряюще улыбался ему.

— Простите, господин подполковник, — голос Иволгина тоже стал мягче. — Я готов выполнить любой ваш приказ. Но лишь на территории России. Мы пришли сюда, чтобы сражаться, и, если суждено, умереть…

Иволгин неожиданно замолчал, не зная, что следует говорить в таких случаях дальше.

— Ладно, штабс-капитан, не будем состязаться в красноречии, — пришел ему на помощь Курбатов, выждав еще несколько секунд. — Тем более что оратор я такой же бездарный, как и вы. Хотите остаться здесь? Попытаться поднять восстание? Создать «заволжскую», или, как она там будет называться, освободительную армию?

Иволгин покосился на товарищей. При всем его непомерном честолюбии представать перед ними несостоявшимся Наполеоном или Стенькой Разиным ему не хотелось

— Нет, я спрашиваю совершенно серьезно. Не следует искать в моих словах какой-либо иронии. Я тоже думал над тем, не остаться ли мне в этих краях еще на какое-то время. Не создать ли между Волгой и Уралом отряд, к которому потом потянулись бы с востока Семенов, с запада — Власов?

— Но вы… все же не решились на этот шаг, — упрекнул его Чолданов.

— Похоже, что нет.

— Жаль. Путь, пройденный нами от Сунгари до Волги, убеждает: здесь вы принесли бы намного больше пользы, чем в Германии.

— Возможно, возможно. Правда, у генерала Семенова на этот счет иные соображения.

— В интересах командования армии, — с важностью заметил подпоручик фон Тирбах.