Черный легион Сушинский Богдан

13

Тягостное молчание их длилось почти минуту. Рейхсфюрер несколько раз спасительно поглядывал то на телефон, то на дверь, из-за которой мог появиться штандартенфюрер Брандт, что сразу же позволило бы разрядить обстановку.

— Ко мне вы пришли, чтобы рассказать о проблемах вашего заведения? У вас есть просьбы ко мне?

— Нет. Все проблемы мне удается улаживать своими силами.

Гиммлер посмотрел на нее с уважением. И недоверием. Еще не было случая, чтобы кто-то из руководителей заведения или предприятия не воспользовался возможностью выпросить его протекции.

— Недавно у нас побывала комиссия главного санитарного управления «Шутцштаффель»[41]- Она оценила нашу деятельность довольно высоко.

— В таком случае отныне вы будете не только комендантом «Святилища арийцев», но и главным инспектором всех «ле-бенсборнов» Германии. С вашей помощью мы создадим еще несколько подобных медицинских, — подчеркнул он слово «медицинских», — заведений.

— Что будет очень своевременно. Благодарю за доверие, господин рейхсфюрер.

— А теперь… что привело вас ко мне? — вновь неожиданно сухо потребовал Гиммлер.

— Мне нужно посоветоваться по очень важному вопросу. К этому времени в «лебенсборнах» уже родилось около тридцати тысяч детей…

— Ого, я не знал этой цифры, — оживился рейхсфюрер. Только сейчас он почувствовал, сколь непростительно мало занимался «источниками жизни», всецело поручив их главному санитарному управлению. — Она впечатляет.

— Исходя из этого, мы имеем право утверждать, что эксперимент явно удался.

— И никто не посмеет усомниться в этом, — решительно поддержал Гиммлер.

— Но я предлагаю осуществить еще один эксперимент. Куда более важный для судеб Германии. Это будет медикополитический опыт, проведение которого станет совершенно секретным, причем использоваться будет только мой «лебенсборн» — «Святилище арийца», в котором накоплен значительный научный потенциал.

— Весь внимание, — нетерпеливо подстегнул ее рейхсфюрер.

— Суть эксперимента заключается в следующем. Мы могли бы произвести на свет целое поколение детей, зачатых высшими руководителями СС и рейха — фюрером, вами, Кальтенбруннером, Шелленбергом, Скорцени… — Эльза выдержала паузу, пытаясь выяснить, какое впечатление произвело на владельца высокого кабинета ее сногсшибательное предложение.

— И вы считаете, что?.. — озадаченно промямлил Гиммлер, глядя на доктора с таким откровением, будто она только что сошла с распятия.

— Не сомневаюсь. Если нам удалось произвести тридцать тысяч здоровых, выносливых арийцев[42], то почему бы не пойти дальше. Мы проведем особый отбор ариек, физические и интеллектуальные данные которых превосходят всех остальных претенденток. Дети тоже будут воспитываться под особым присмотром. Если эксперимент окажется удачным…

— Он может оказаться и неудачным? — совершенно некстати вставил рейхсфюрер. Слишком уж неординарной оказалась для него сама тема разговора с симпатичной Эльзой Аленберн.

— Этого мы просто не допустим, — храбро заверила его Эльза. — Сделаем все возможное… Зато в недалеком будущем рейх получит специально подготовленную группу молодых высших руководителей СС и рейха. В отличие от остальных воспитанников «лебенсборнов», эти дети будут помнить своих родителей. Точнее, только отцов. Они будут гордиться своим происхождением. Это будет элита истинных господ. Если хотите, новая аристократия Германии.

— Как отнесся к этому фюрер? — тихо спросил Гиммлер, лишь только сумел справиться с накатившейся на него волной романтического бреда. А ведь действительно здорово — потомки высших руководителей, основателей Третьего рейха. Новая аристократия. Гиммлер-младший — рейхсфюрер тысячелетнего рейха!.. — Ведь у него вы были именно с этим предложением.

— Одобрил. Но приказал держать в строгом секрете, — она оглянулась на дверь. — И обязательно посоветоваться с вами. Все вопросы, связанные с реализацией, тоже решать с вами.

— Ясно, — озадаченно пробормотал рейхсфюрер.

— Считаю, что мы допустили оплошность, не запланировав подобный эксперимент еще при создании «лебенсборнов».

— Исправить это уже невозможно.

— Сейчас особая рейхсгруппа воспитанников СС посещала бы первый класс сверхсекретной арийской школы.

— Создание которой тоже следовало предусмотреть, — вдумчиво одобрил ее замысел Гиммлер. — Вы — гений, доктор Аленберн.

Идея понравилась ему, и он не собирался скрывать этого.

— Если решите, что «Святилище арийцев» отныне специализируется только на воспроизведении наследников высших посвященных СС… Причем они будут считаться высшими посвященными с момента своего рождения… Мы завтра же готовы приступать.

— Вы отлично ознакомлены с теоретическими изысканиями в области теории «Шутцштаффель» как движения.

— И даже подготовила специальный трактат, — Эльза открыла папочку и положила перед рейхсфюрером несколько листиков с отпечатанным на машинке текстом. — Здесь изложены лишь общие идеи. А также кто из чинов и в какой последовательности… Впрочем, последовательность и целесообразность вы будете определять здесь, у себя…

— И целесообразность… — Гиммлер взял трактат, растерянно повертел его в руках, потеребил страницы, словно решал, откуда следует начинать чтение — с первой или последней страницы…

— Хорошо, я ознакомлюсь с этим… — замялся он. — …этим трудом.

— Лично вы могли бы сегодня же отправиться в наш «лебенсборн», вместе со мной…

— Нет-нет, — испуганно замахал поднятыми вверх руками Гиммлер. — Только не сегодня.

Это выглядело настолько комично, что доктор Аленберн снисходительно улыбнулась.

— Я имела в виду, что сегодня вы всего лишь ознакомились бы со «Святилищем арийцев»…

Гиммлер не мог не заметить, что это была улыбка женщины, которая сочувственно смотрит на мужчину, испугавшегося свидания с ней.

Поняв, какой подтекст вычитала доктор Эльза в его идиотском «нет-нет, только не сегодня!», он тоже рассмеялся. Но при этом основательно побагровел.

— Я обязательно посещу ваш «лебенсборн». В самое ближайшее время. Вас известят, гауптштурмфюрер Аленберн. Вас непременно известят.

14

…Догадывался ли Пий XII, что происходило сейчас в душе некогда опального архиепископа? О чем он думал? Какие воспоминания и чувства угнетали его?

Как бы там ни было, несмотря на всю свою занятость, папа несколько минут терпеливо смотрел на Ориньяка, давая ему возможность сосредоточиться и собраться с мыслями.

— Вами, ваше святейшество, заинтересовался отдел диверсий управления зарубежной разведки службы безопасности Германии. Известное вам СД, — начал архиепископ с того самого важного, что сразу же должно было ошеломить Пия XII, — следит за каждым вашим шагом. Изучает ваш распорядок дня, систему охраны, особенности работы римской курии, епископского секретариата и конгрегации.

— Я предполагаю, что СД интересуется делами Ватикана давно, — спокойно заметил папа. — Со дня своего основания. Как, впрочем, и служба безопасности Италии. Вы, архиепископ, тоже могли бы догадываться об этом. Что же вас так встревожило?

— Есть причина Вами занялся Скорцени. Тот самый… Который сумел похитить Муссолини. Штурмбаннфюрер СС, начальник отдела диверсий управления зарубежной разведки СД.

— Это уже аргумент.

— Еще какой! Скорцени не зря называют самым страшным человеком Европы.

— Что же ему нужно?

— Люди, направившие меня в Ватикан, предполагают, что германская служба безопасности собирается захватить вас, то есть похитить, и переправить в Германию. В Берлин.

— Меня?! — вскричал папа. — В Германию?! Насильственно?! — Несколько секунд он с таким страхом всматривался в глаза Ориньяка, словно это он задумал похитить его, к тому же решил сделать это немедленно. Потом вдруг обмяк, взор его угас, и он совершенно растерянно, безвольным голосом спросил: — Но зачем им это?

Ориньяк ответил не сразу. Теперь он позволил себе посмотреть на папу спокойными глазами смертельно уставшего человека и помолчать. Папа должен был сам «вспомнить», чем он провинился перед черным легионом Германии.

«Меня?! В Германию?! Зачем?!» — как архиепископу хотелось, чтобы папа повторил эти слова! Сюда стоило приехать уже хотя бы ради того, чтобы услышать их, увидеть страх на лице папы. Ужас в его глазах. Это ли не компенсация за минуты унижения, которые пришлось пережить когда-то в кабинете папы ему самому, архиепископу Шардену?

— Вас и, возможно, еще нескольких кардиналов, — заговорил Ориньяк, сочтя паузу достаточно длительной для того, чтобы «воспоминание» состоялось. — Коммандос Отто Скор-цени хотят укротить Ватикан, ставший слишком «неудобным» для фюрера. Или для Гиммлера. Что, по сути, одно и то же.

— Значит, это месть Муссолини. До похищения дуче Святой престол все же мало интересовал СД. Муссолини, будь он проклят! Его кровавая рука.

— Люди, которые послали меня сюда, уверены, что вы интересовали СД всегда. Да вы и сами только что подтвердили это. Иное дело, что сейчас ее интерес обрел зловещие очертания. В Рим и к его окрестностям уже стянуты сотни агентов. К тому же у эсэсовцев нашлось немало сообщников в недрах итальянской службы безопасности и просто среди фашистов.

— В этом можно не сомневаться.

— Вот почему люди, направившие меня сюда, считают, что вам следует оставить Ватикан и найти временный приют в Лондоне. Или за океаном. Официально они предложат вам это завтра.

— Уже завтра?

— Они хотят, чтобы к тому времени вы уже были готовы к разговору. Так что моя задача подготовить вас.

— Но позвольте: оставить Ватикан? Мне? Ватикан? Это невозможно. Вы, архиепископ, подумали над тем, как это может быть воспринято кардиналами, курией, всем католическим миром?

— Думал. Да-да, думал. Скажем так: они воспримут это по-разному. Но представьте себе, каким будет авторитет папы, сколь низко он падет, если однажды утром весь христианский мир узнает, что наместника Иисуса на земле похитили и, простите, ваше святейшество, приволокли в бункер фюрера.

— Это было бы ужасно.

— А так мы прикинули, что если ваш отъезд должным образом обставить… Ну там… поклонение святым местам. Внезапное недомогание, с лечением в лондонской клинике. Могут быть и другие объяснения. В ордене христианских братьев, судя по всему, монахи обладают богатой фантазией.

— Значит, в эту акцию вовлечен орден христианских братьев?

— Тот самый, — мрачно напомнил ему архиепископ.

— Им уже все известно?

Папа ухватился рукой за нагрудный крест, словно в порыве отречения собирался сорвать его с себя.

— Монахи ордена приучены молчать. Адвокатами и вниманием прессы они не избалованы. Традиции Средневековья.

«Иисусе Святой, — подумалось архиепископу, — кому я все это говорю?! Известна ли мне хоть тысячная доля того, что знает о нравах монашеских орденов папа римский?»

— Но именно сейчас, зная о том, что мне угрожает, я обязан остаться здесь, в Ватикане, — проговорил он уже не так уверенно, как прежде. Не утверждал, а как бы советовался. — И потом, кто будет организовывать мой отъезд? Кто вас, в конце концов, послал? Только что вы упомянули монахов…

— Они всего лишь посредники.

— В том-то и дело. Могу ли я доверять людям, от имени которых?..

— Один из них явится к вам завтра. Это монах ордена христианских братьев. Бедный, вечно молящийся монах Тото.

— Монах Тото?

Архиепископ не спешил. У него оказалось достаточно времени, чтобы дождаться, пока глаза папы выдадут его: «Постой-постой… Тото?»

— Я не оговорился. Монах Тото. Орден христианских братьев. Ваш нунций, архиепископ Грельяни, должен помнить этого брата.

— Хорошо, я расспрошу Грельяни. Возможно, он действительно вспомнит.

— Так вот, монах Тото появится завтра. Если, конечно, согласитесь принять его.

— Естественно, приму.

— Уверен: он сумеет убедить вас. Хотя бы в том, что вы должны немедленно принять все меры предосторожности. Монах Тото — так он представится… — в последний раз напомнил ему архиепископ Шарден, мстительно улыбнувшись.

Наконец-то он сумел вернуть папе свой тягостный долг.

15

— Это правда, поручик? Вас действительно арестовали за то, что отказались сжечь хутор? Расстрелять хуторян и сжечь его?

— Рашковский растрепался? Провинциальный мерзавец. Мало того, что посадил меня в одну камеру с партизаном. Так он еще и… Вас это не должно интересовать, лейтенант! — вдруг заорал Розданов, поднимаясь и подступая к Беркуту. — Вас это никоим образом не должно интересовать! И не смейте задавать мне вопросы!

— Почему же не должно интересовать? Насколько мне известно, хуторян хотели казнить за связь с моим отрядом. Связь с Беркутом. А вы отказались выполнять этот приказ. Нет, сударь, меня это касается самым непосредственным образом. Не возьму в толк, почему вы решились на этот шаг.

— Не смейте задавать мне вопросы! — пошел на лейтенанта Розданов.

Беркут не мог понять, почему он так возбужден. За дни, которые они провели вместе, в таком состоянии он видел его впервые. Даже после изнурительных многочасовых допросов с избиением Розданов обычно внешне оставался спокойным.

— А ведь в сущности мы с вами пострадали за одно и то же — за сопротивление оккупантам.

— Это-то меня и бесит, господин сталинский комиссар! Ибо не желаю ни страдать заодно с вами, ни сидеть в одной камере, ни, тем более, умирать. Каждый раз, когда я попадаю к этому провинциальному мерзавцу Рашковскому, я требую только одного — чтобы убрал вас из этой камеры.

— Представляю себе рожу Рашковского, когда он слышит ваши просьбы, — обронил Беркут.

— Но, похоже, этот провинциальный мерзавец специально свел нас, чтобы поиздеваться над белым офицером. Да и над вами тоже. Эй вы, ублюдки! — метнулся он к двери. — Я требую убрать отсюда этого комиссаришку! Охрана! — сотрясал кулаками дверь. — Вызвать сюда начальника полиции! Я офицер, я служу рейху и требую, чтобы меня содержали отдельно от партизан!

Беркут отошел к стене, сел на небольшую кучку сена, которая служила ему лежанкой (нар здесь почему-то не было), и медленно размял затекшие под веревками кисти рук, которые все еще казались ему связанными.

Нет, он не страдал от соседства с этим человеком. Наоборот, ему хотелось побольше узнать о Розданове. Поручик Белой гвардии… Кто бы мог предсказать, что судьба сведет его в одной камере с полицаем, до сих пор считающим себя белогвардейцем? Казалось бы, когда это было: поручики, юнкера, Белая гвардия!..

Лейтенант дождался, пока появившийся у двери охранник всласть выматюжил Розданова, улыбнулся про себя, но и после этого не спешил продолжать разговор.

— Провинциальные мерзавцы. Шваль, — уже совершенно успокоившись, проговорил Розданов, оседая на пол прямо иод дверью. — Как же я, боевой офицер Белой гвардии, мог дойти до того, что согласился стать полицаем? Как я мог снизойти до такой мерзости? Почему не пустил себе пулю в лоб еще тогда, когда мой эскадрон вырубили под станцией Боровской? Вернуться в Россию начальником районной полиции! Какой такой полиции?! Про-вин-циаль-ные мерзавцы!

— Просто вам очень хотелось вернуться на родину. — Беркут вдруг поймал себя на том, что пытается оправдать Розданова в его собственных глазах. — А служить в армии немцев, которых в душе презираете не меньше, чем красных, не могли.

— Святая правда, лейтенант.

— Предложили полицию, и вы решились: в полицию — так в полицию. Главное, в России. А там Бог простит.

— Вы читаете мою душу, словно Библию.

— Но оказалось, что такое Бог не прощает.

— Я не желаю выслушивать ваши объяснения. Не вам истолковывать, что Господь Бог прощает, а что нет, комиссар, — все так же миролюбиво заметил поручик.

— Это всего лишь рассуждения. Вслух. Могут же два офицера за день до казни порассуждать о бренной жизни. Два русских офицера. Независимо от того, сколь праведными или неправедными путями пришли они каждый к своей виселице.

— Ну, виселица — это, положим, для вас… Если меня и казнят, то через расстрел, как солдата, а не лесного бандита.

— Ох, как завидую!

— Прекратите, мальчишка, — брезгливо проворчал поручик. — Вы хоть знаете, что этот провинциальный мерзавец Рашковский предложил мне вчера? Доносить на вас. Выспрашивать и доносить. За что я с чувством собственного достоинства съездил его по физиономии.

— Ну?!

— Истинный Бог — съездил. Он, конечно, пообещал отдать меня гестапо. Уже не как проштрафившегося офицера полиции, коим я числюсь здесь, а как врага Германии. Раньше-то немцы не желали разбираться со мной. Рашковскому приказали заниматься. Не хотят, видите ли, расстреливать белогвардейцев. В 41-м они бы, конечно, сразу же кокнули меня, не задумываясь. Теперь заигрывают. И с белогвардейцами, и с власовцами. Поняли — самим, без нас, России не одолеть.

— С вами, думаю, тоже. А что не стали наушничать — спасибо. Это по-офицерски. Странно только, почему сразу же не сказали об этом.

— Потому что не соизволил… Не снисходил до того, чтобы сообщить вам, — с вызовом ответил Розданов. — И вообще… иметь с вами дело. А что касается этого провинциального мерзавца Рашковского… Такого офицера могла воспитать только Красная армия. В Белой гвардии подобных мерзавцев не держали, можете мне поверить.

— Их хватает в любой армии. Но что Раппсовский — особый случай, — с этим согласен. Имел возможность убедиться еще в сорок первом, когда он увел остатки своей роты с боевых позиций, оставив мой дот без прикрытия.

— Да, действительно так было? — вдруг оживился Роз-данов, поднимаясь с пола и подходя поближе к Беркуту. Он словно бы нашел, наконец, истоки той мерзости, которая наполняла всю сущность Рашковского. Они, эти истоки, в трусости. — Он оставил позиции? Без приказа и без боя? Но ведь это совершенно меняет дело.

— Ушел, потому что струсил. А уж к немцам переметнулся позже. Но тоже из трусости.

— Про-вии-циаль-ный мер-за-вец! — Это словосочетание «про-вин-циаль-ный мер-за-вец» у Розданова получалось неподражаемым. — Нет, лейтенант… кстати, позвольте называть вас подпоручиком.

— Как угодно.

— …Нет, таких мерзавцев в Белой гвардии не встречал. Извините, не приходилось.

— Значит, повезло.

— Да, вы упомянули дот. Вы, случайно, не сражались где-то неподалеку от того дота, гарнизон которого замуровали заживо?

— Вас разве не информировали, как именно лейтенант Беркут оказался в тылу у немцев?

— Вы что, серьезно мните себя настолько известной личностью? Впрочем, не в этом суть, — спохватился Розданов. — Я в здешних краях недавно. Два месяца. Из-под Умани перевели. Неподалеку от нее находилось мое родовое имение. Но об этом тоже не стоит…

— Видите ли, поручик, я сражался именно в этом доте. Том единственном, взять который фрицы так и не смогли. После трехнедельной осады замуровали нас заживо. Это к разговору о провинциальных, как вы изволите выражаться, мерзавцах. Я с двумя бойцами спасся совершенно случайно. Через колодец. После очередной бомбардировки в нем обнаружилась трещина. Расширив ее, мы попали в карстовое подземелье и по нему с трудом выбрались на поверхность.

— Вот оно что! Господи, так вы из того самого?! — по-настоящему разволновался Розданов. — Впервые я услышал о нем еще под Уманью. От немецкого офицера. Правда, вер-махтовец рассказывал эту историю как одну из легенд «проклятой Славянин». Но о том, что комендант или кто-либо из дота спасся, — не сказано было ни слова. Значит, вы, лейтенант Громов, он же Беркут, и есть его комендант? Что ж… согласитесь, это в корне меняет ситуацию.

16

Розданов прошелся по камере, остановился напротив Беркута, поправил френч и, печатая шаг, словно подходил с докладом, приблизился к нему.

— Вы — мой враг, подпоручик. Но храбрость есть храбрость. Когда тот немец рассказал мне о доте, я почувствовал гордость за ваш гарнизон. Я так и сказал ему: «Значит, и в Красной армии осталось несколько стоящих русских офицеров. Наверняка из военспецов, которых этот провинциальный мерзавец Сталин не успел расстрелять». Впредь я так и буду обращаться к вам: «господин подпоручик».

— Ради Бога.

— Так вот, господин подпоручик, — сделал он ударение на слове «подпоручик», — помните: я именно так и сказал этому немецкому обер-лейтенанту. Он даже начал хвататься за кобуру. Кричать, что все мы связаны с большевиками. Провинциальный мерзавец! Рагаковский тоже ведь появился здесь недавно. Так что я действительно не мог знать, что партизан Беркут' и командир того, замурованного дота — одно и то же лицо.

— Это что-нибудь изменило бы в вашем отношении к Беркуту?

Розданов растерянно помолчал. Даже сейчас, в полумраке камеры, Громов видел, как по-старчески седы его волосы.

— Во всяком случае понимал бы, с кем имею дело. Это всегда важно. Даже когда расстреливаешь врага, важно знать, кто перед тобой. Разве не так?

— Война всегда творилась по законам своей человеческой жестокости и своей жестокой человечности.

— Можете тоже обращаться ко мне, как к русскому офицеру: «господин поручик».

— Это нетрудно.

— Марина Цветаева — слышали о такой поэтессе?

— Только слышал.

— Какое-то время она тоже была в эмиграции. Перед войной вернулась и покончила с собой в какой-то провинциальной Елабуге. Так вот, у нее есть строчки:

В них — вся трагедия земли нашей, вся безысходность нашей дикой Славянии. Откровенно, подпоручик, ваш отец все же был белым офицером?

— Прадед, дед, отец по отцовской и материнской линиям — все были казачьими офицерами. Потомственный офицерский род. Но в Белой гвардии никто из них не служил, не довелось.

— Иначе вас ни за что не произвели бы в лейтенанты. Об этом я как-то не подумал. Но все же объясните мне, подпоручик, кому нужен был большевистский переворот? Ведь все шло так хорошо. Произошла революция. Россия могла пойти тем же путем, которым идет Америка, Франция, Англия, хотя в Англии и сохранилась монархия. Не будь этого жидобольшевистского переворота, не было бы и Гражданской, не было бы содомского кровопролития, которое погубило или рассеяло по миру лучшие умы России, цвет ее интеллигенции. Раскуркуливания, расказачивания, чисток, террора, сибирских концлагерей — ничего этого не было бы… Так кому и ради чего понадобился этот переворот?

— Все ответы вам известны, поручик.

— А какая могла бы у нас быть армия! Я не раз ловил себя на мысли: если бы нашлась сила, которая смогла бы тогда примирить и слить воедино Красную армию и Белую гвардию… Разве сыскалась бы в мире сила, способная противостоять ей? Нашлись бы генералы, превосходящие по опыту и таланту наших, в том числе и красноармейских?

— Но объединить их было некому, поручик. И давайте исходить из этого.

— Да-с, некому. А жаль. Именно поэтому мы, русские офицеры, до сих пор истребляем друг друга. Вместо того, чтобы, как в Первую мировую, в одних окопах противостоять германцам…

Его прервали голоса, топот ног, шум у двери камеры. Оба умолкли, стали у стены под окном, плечом к плечу, готовые ко всему, даже самому страшному.

17

Старинный особняк, отведенный Скорцени под резиденцию, понравился ему уже хотя бы потому, что чем-то напоминал «северную цитадель» фюрера. Высокий, монастырского вида забор, массивные дубовые ворота, стилизованное под рыцарский замок строение, окруженное могучими ветвистыми кленами…

За этой же оградой, рядом с замком, находилась вполне современная, похожая на небольшой туристический отель, двухэтажная вилла. Она казалась более комфортабельной, однако инженер-строитель Скорцени всегда тяготел к старине, поэтому сразу же остановил свой выбор на мрачном полузаброшенном замке. Где, впрочем, нашлось несколько неплохо меблированных комнат.

Что же касается хозяина этого рыцарского пристанища, синьора Кардьяии, и двенадцати диверсантов, «коршунов Фриденталя», то они расположились на вилле. К явному удовольствию штурмбаннфюрера, который терпеть не мог сутолоки и многолюдья.

Архитектор Кардьяни был агентом итальянской службы безопасности, давно работающим на «призрачную» разведку, созданную при министерстве иностранных дел Германии и опекаемую лично Риббентропом. Разведка эта действовала из руте вон плохо. Самонадеянно полагавшийся на нее Риббентроп постоянно попадал впросак, становясь объектом насмешек шефа абвера Канариса и гестаповского Мюллера.

Однако Скорцени от издевок воздерживался. Он сам уже не впервые прибегал к услугам секретных агентов риббентро-повской разведки, открыв для себя ее отменное достоинство: почти все осведомители оказались набранными из высокопоставленных аборигенов. Они были плохими добытчиками секретной информации, зато прекрасно ориентировались в местных условиях, а главное — всегда могли обеспечить надежной явкой или «лежбищем».

Вилла-замок Карпаро архитектора Кардьяни, прятавшаяся в холмистом лесу неподалеку от Витербо, на берегу озера Больсено, являлась именно таким, почти идеальным, «лежбищем»: с потайными комнатами, подвалами и ведущим к глубокому каньону подземным ходом…

Привлекало и то, что хозяин казался абсолютно надежным, насколько вообще можно полагаться на итальянца, связавшегося в юности с коммунистами-подпольщиками, среди которых умудрился каким-то образом стать яростным нацистом, приверженцем Муссолини, а, перелицевавшись в агента итальянской контрразведки, ровно через месяц был завербован одним из секретарей германского посольства в Риме. Насколько может казаться надежным, в представлении офицера С С, любой, пусть даже наиболее проверенный, агент-итальянец.

Узнав о том, сколько молодых мужчин станут его гостями, холостяк Кардьяни предусмотрительно увеличил штат своих служанок с четырех до семи. И когда в первый же вечер Скорцени наведался на виллу, то обнаружил, что она без каких-либо эксцессов и лишней рекламы превратилась в благопристойный международный бордель. Сам Кардьяни, правда, «прелюбодействовал» в это время за чертежным столом в своем кабинете, в башенке, надстроенной над вторым этажом. Но это не мешало заведению благоденствовать.

— Врач-венеролог божился мне, что ни одна из этих девиц никогда не была его пациенткой, — принялся убеждать Скорцени архитектор. — И я подумал, что вашим парням нелишне будет поразвлечься. Врач просто-таки клялся мне, штурмбаннфюрер.

— Относительно своих парней я вам такой клятвы дать не могу, — мрачно охладил его Скорцени. — И ни один врач-венеролог не возьмет на себя этот грех.

— Вас встревожило появление на вилле новой прислуги? Но я решил, что…

— Эта опрометчивость не имеет оправдания, Гергардт, — появление агентурной клички должно было напомнить Кар-дьяни, что расплачиваться за оплошность ему придется не как владельцу виллы, а как агенту.

Само собой разумеется, у всех диверсантов были въездные визы и швейцарские паспорта. Однако Скорцени не хотелось, чтобы кто-либо обратил внимание на необычно большое число гостей Кардьяни. Даже если секретной службе Бадольо станет известно, что все они представляют строительные фирмы и к доктору Кардьяни их привела идея создания совместного предприятия, специализирующегося на возведении ангаров, коллективных гаражей и складских помещений. В Риме, и особенно в Ватикане, ни в коем случае не должны были насторожиться в связи с появлением на вилле Карпаро австрийского инженера-строителя Рольфа Штайнера, ныне гражданина Швейцарии.

— Завтра же запросите по своим каналам дополнительные сведения об этих красотках, — потребовал Скорцени, спускаясь из кабинета-башенки архитектора. — Только не у венеролога, коллега, не у венеролога. И следите, чтобы мои парни получали вина не больше, чем требуется для любовных забав. Коль уж вы не позаботились, чтобы женщин хватало на всех.

— Их и так хватает на всех. В том числе и на вашего адъютанта Родля, которого вы держите на привязи, — скабрезно улыбнулся архитектор, продемонстрировав при этом частокол золотых коронок.

— Он из ордена францисканцев. Эти забавы не для него.

— У меня сомнения лишь в отношении одной из них, — признался Кардьяни. — Но я знаю человека, который не раз бывал с ней. Остальных интересуют секс и деньги. Причем секс — куда больше денег. Лично я расцениваю это как достоинство.

Скорцени посмотрел на архитектора с нескрываемым любопытством. Для него не было секретом, что сам Кардьяни вот уже два года вообще не интересуется женщинами. Как, в таком случае, глядя на то, что происходит в стенах виллы, ему удается сохранять бодрость духа?

18

— Вы — Конрад?

— Вам, князь Курбатов, придется смириться с этим, — голос человека, чья невыразительная тень едва вырисовывалась на разделяющей их ситцевой занавеске, был тверд и звучал с оттенками того явного превосходства, свойственного немцам, уверовавшим, что перед ними славянин-унтерменш или что-то в этом роде.

Курбатов сел на подготовленный для него стул и выдержал длительную паузу, давая возможность агенту повести встречу, инициатором которой он сам и явился.

— Нам уже многое известно о вас. В Берлине следят за вашим походом еще с того дня, когда вы получили на него добро в разведотделе Квантунской армии.

Конрад явно давал понять, что к данной операции японская и немецкая разведки проявляют общий интерес. И что переход его, Курбатова, под крыло немецкой спецслужбы не будет рассматриваться в Харбине как предательство.

— Кого именно вы представляете?

— Вам нужны имена? Нет, довольствуетесь организацией? — не скрывал своей иронии Конрад.

— Желательно то и другое, — стоял на своем Курбатов.

— Если я скажу, что действую по заданию диверсионной службы СД, вам это что-нибудь объяснит?

— Кое-что это объяснит даже мне, азиату из дикой Маньчжурии, — не намерен был прощать ему вызывающе нагловатый тон Курбатов.

Однако резкость подполковника не произвела на тень Конрада ни малейшего впечатления.

— В настоящее время я действую по личному приказу начальника диверсионного отдела Главного управления имперской безопасности Отто Скорцени. Имя этого человека требует каких-либо дополнительных разъяснений или рекомендаций? — продолжала тень в том же духе.

— Я не стану требовать доказательств того, что вы действуете от его имени.

Конрад снисходительно рассмеялся.

Курбатов понял, что не должен был говорить этого, но сказанного не вернешь.

— Только потому, что вы представляете Отто Скорцени, вы решили, что с меня достаточно будет разговора с вашей тенью? Такой способ общения считаю оскорбительным.

Конрад самодовольно покряхтел, закинул ногу за ногу и закурил. Наблюдая этот «театр теней», князь едва сдержался, чтобы не сорвать занавеску и не швырнуть ее в лицо германцу. Вполне возможно, что Конрад почувствовал это. Тон его стал мягче и рассудительнее.

— Не забывайте, что мы находимся в Совдепии. При том режиме всеобщего недоверия и подозрительности, при той системе слежки и доносов друг на друга, которая царит здесь, редко кто из активных агентов разведки продерживается хотя бы год. Конечно, случаются исключения, — тотчас же спохватился он, очевидно, опасаясь запугать молодого диверсанта. — Мне известны отчаюги, сумевшие побывать в этой стране по два-три раза.

— К ним вы причисляете и себя?