Черный легион Сушинский Богдан

49

Квартира была небольшой — две крохотные комнатушки и ванная. Зато обладала неоценимым достоинством. Два выхода из нее вели в разные дворы — поскольку находилась квартира в доме посреди квартала. А третий — в большое подземелье с камерами-одиночками и тоннелем, соединяющим его с подземным ходом, по которому нетрудно было попасть в соседний квартал.

Однако об этих достоинствах «королевской резиденции» знали пока что только Скорцени и Родль. Посвящать в ее тайны Фройнштаг они не собирались. Штурмбаннфюрер вообще предпочел остаться в машине, а квартиру ей открыл Родль. Но и он поспешил передать ключи прямо в прихожей, пообещав, что завтра ей позвонят.

— Но я все же имею право выходить из этой вашей королевской конюшни? — резко осадила его Фройнштаг.

— Куда угодно. При всей вашей непочтительности к апартаментам. С единственным условием: никому не называть свой адрес. И, что самое грустное, не имеете права приводить сюда гостей.

— Сутки как-нибудь потерплю, — прекрасно поняла Фройнштаг, каких гостей он имеет в виду.

— Еще вопросы?

— Под чьей опекой нахожусь? И кто должен позвонить?

— То есть хотите спросить, что это за странный тип со шрамами на лице, который даже не соизволил провести вас сюда?

— Вот именно, — мужественно согласилась Фройнштаг.

— Этот тип — штурмбаннфюрер Отто Скорцени.

Фройнштаг уронила на пол ключи и даже не заметила этого. Родль как человек воспитанный тотчас же поднял их и вновь вручил унтерштурмфюреру, по-мужски похлопав ее при этом по плечу.

— Да, тот самый первый диверсант империи и «самый страшный человек Европы», о котором сейчас так много говорят и пишут. Правда, на тех немногих снимках, которые вам, возможно, приходилось видеть в газетах, лицо его снято так, что шрамов почти не видно. А сам Скорцени позировать не любит. У нас это не принято.

— Почему же вы сразу?.. — заволновалась Фройнштаг. Она была одного роста с Родлем — под метр восемьдесят. И сейчас они оказались настолько близко друг от друга, что широкая, вызывающе выпяченная грудь девушки чуть не упиралась в его грудь. — Ведь надо было предупредить… Я бы, конечно…

— Что вы так заволновались, Фройнштаг?

— Потому что это Скорцени, Родль, — впервые назвала его по фамилии. — Для меня его имя значит куда больше, чем для вас.

— Разве что, — благоразумно отступил от нее адъютант Скорцени, не надеясь на свои нервы и монашеское благочестие.

— Как он узнал обо мне?

— Существуют досье.

— Это не ответ, Родль. Досье в нашей стране существуют на всех.

— Опасное наблюдение.

— Но почему-то вы встречали именно меня. Зная, что прибываю в Берлин и что именно этим поездом. Таких случайностей не бывает.

— Случаются, — кротко возразил Родль. — Но мы, в отделе диверсий СД, стараемся избегать их.

— Как вам удалость избежать ее в этот раз? Ну говорите же, Родль.

— Если скажу, то лишу возможности расспросить об этом самого Скорцени. Клянусь, вы многое потеряете.

— Но как он вышел на меня?! — лишилась Лилия всякой выдержки. — Это важно, поскольку я сама мечтала встретиться с ним и попроситься в группу, с которой он начнет следующую операцию. Какой бы опасной она ни была.

Родль покровительственно улыбнулся, однако в этот раз похлопать по плечу не решился, только едва заметно дотронулся.

— Жаль.

— Чего вам жаль? — таинственным шепотом поинтересовалась Фройнштаг.

— Теперь вам уже не о чем будет спрашивать Скорцени. Ответ вы назвали сами.

50

Строения, окаймляющие подземный бункер «Вольфшан-це», скрылись за полосой ельника, и тропинка, ведущая мимо контрольно-пропускного пункта северного сектора особой зоны, принялась безмятежно извиваться между могучими стволами старых корабельных сосен и россыпью молодых, все еще не растерявших жизненные силы пней. Разогретый, щедро настоянный на древесной смоле воздух наполнял легкие дурма-иящим запахом хвои, наркотически взбадривая весь организм. Эта отсеченная от большого леса первозданная роща, казалось, самой природой была создана для того, чтобы на тропинках ее зарождались великие тайны и коварные замыслы.

— Итак, место конференции нам теперь известно, мой фюрер. Цель ее — тоже, — медленно, с подчеркнутым почтением в голосе произнес Гиммлер, завершая свой доклад о подготовке к встрече «Большой тройки». — Точной даты мы пока что не знаем, но какой бы день ни был назван, времени у нас так или иначе остается крайне мало.

Гитлер остановился и задумчиво смотрел на открывавшийся между сосновыми ветвями синевато-белесый плес поднебесья, словно ждал, что решение ему подскажет само небо. Поэтому когда после солидной паузы Гиммлер назидательно поторопил его, что, мол, пора принимать решение, фюрер нервно передернул плечами.

— О каком решении идет речь, Гиммлер? — устало спросил он, не отводя глаз от безмятежно солнечного и совершенно безучастного ко всему, что здесь происходит, неба. — Что ты предлагаешь? — перешел на «ты», что всегда было признаком того, что фюрер то ли раздражен, то ли намерен повести разговор крайне откровенно. Он редко переходил на «ты», но если уж это случалось, беседовать с ним становилось очень сложно.

— Если бы «Большая тройка» была намерена вести дело к мирному соглашению с нами, на это рандеву были бы приглашены и представители рейха.

— Но мы туда не приглашены, Гиммлер.

— Это значит, что одна из основных сторон конфликта останется недопущенной к переговорам, способным определить судьбу всей Европы.

— Речь, вполне достойная Риббентропа, — недовольно проворчал фюрер.

«Но решение в таких вопросах должен принимать не я! — хотелось возмутиться Гиммлеру. — Фюрер —‘вы, так наберитесь же мужества…»

Но оказалось, что для того чтобы призвать фюрера к мужеству, нужно почти такое же мужество, какое способно приводить людей к вершинам фюрерской власти.

— Прошу прощения, мой фюрер, — избрал более надежную тактику Гиммлер. — Когда долго имеешь дело с чистыми политиками…

Не сравнение с Риббентропом обескуражило рейхсфюрера, хотя ему, конечно, известно было, сколь низко пали в последнее время акции министра иностранных дел. Он знал ту, особую тактику Гитлера… Знал ее, как никто иной. Заключалась она в том, что очень часто, когда надо было принимать какое-то сложное решение, которое могло стать непопулярным в народе или по крайней мере в дипломатических кругах, фюрер воздерживался от окончательной словесной формулировки.

Подведя собеседников к смысловому пониманию сути проблемы, он вынуждал кого-то из своего ближайшего окружения — Кейтеля, его, Гиммлера, Кальтенбруннера, Геббельса, того же Риббентропа — произнести вслух то, что в следующую минуту должно стать квинтэссенцией его приказа.

Все понимали, что идея принадлежит фюреру. Однако словесно материализовал ее все же начальник Генерального штаба, министр, посол или еще кто-либо…

Вначале эта тактика вызывала у Гиммлера чувство досады. Ему, человеку, в высшей степени преданному фюреру, казалось, что тот постоянно запаздывает с принятием решений, отдавая первенство человеку, которому оно попросту не должно было принадлежать. И тем самым уменьшает свои собственные заслуги перед рейхом.

Но со временем, когда Гитлер начал прибегать к этой уловке все чаще и чаще, понял: не запаздывание это — придворная хитрость. Да, идея принадлежит фюреру, но вслух-то высказал ее не он. И когда оказывалось, что решение неверное и наставало время держать ответ хотя бы перед собственной совестью, у Гитлера всегда появлялась возможность в присутствии тех же людей обвинить автора идеи в некомпетентности или даже тупости. Причем в выражениях фюрер обычно не стеснял себя.

— С чистыми политиками? Чистыми политиками… Так не имейте с ними никаких дел, рейхсфюрер, — отрубил Гитлер, переводя на командующего войсками СС муторный взгляд своих водянистых слезливых глаз, — …с этими чистыми политиками. Возводя вас на все ваши посты, я исходил из того, что полагаюсь на военного человека, офицера СС.

— Именно поэтому я предлагаю одним ударом покончить со всей «Большой тройкой». Речь должна идти не только о том, чтобы серией диверсионных актов отпугнуть глав государств от Тегерана, заставив их перенести встречу в другое место и на более поздний срок. Мы должны преподнести им более жестокий урок.

Лицо Гитлера еще более посерело, нижняя челюсть мелко дрожала. Левая, обращенная к Гиммлеру, рука тоже вздрагивала. Стыдясь этого, фюрер незаметно удерживал ее правой. Прежде чем как-то отреагировать на слова рейхсфюрера, он затравленно оглянулся на следовавших на некотором расстоянии от них адьютанта и телохранителей.

— Вас не смущает то обстоятельство, что мне придется предстать перед всем миром убийцей лидеров трех ведущих стран?

«Чего и следовало ожидать!» — с нескрываемой долей сарказма резюмировал Гиммлер. Он преклонялся перед гением фюрера, сумевшим создать такую партию, такую армию и такой рейх. Однако в последнее время непосредственное общение с Гитлером доставляло ему все больше и больше мук, заставляя разочаровываться не только в этом человеке, но и в его идеях.

— Всю ответственность за операцию возьмет на себя отдел диверсий Главного управления имперской безопасности. И в дипломатическом, и в моральном плане она ляжет исключительно на непосредственных ее исполнителей, к которым, в зависимости от ситуации, мы сможем применить любые санкции.

Еще несколько минут тягостного молчания, во время которого фюрер, казалось, вообще забыл о теме беседы.

— Такой подход представляется более правильным, — наконец согласился он, возобновляя движение по тропинке. — Кстати, кому вы собираетесь поручить непосредственное проведение акции?

— Отто Скорцени, — не задумываясь, ответил Гиммлер. Он знал, что фюрер неминуемо потребует назвать этого человека, и кандидатура была обдумана заранее. — Ему будет подчинена известная вам группа Майера, которая давно действует в Иране. Кроме того, подготовим и забросим специальную группу агентов из числа русских.

— С условием, что их провал никак не должен отражаться на работе и безопасности Скорцени.

— Он будет действовать в режиме абсолютной секретности. Мелкую рутинную работу выполнят другие люди. Скорцени со своими особо доверенными коммандос нанесет главный удар лишь в том случае, когда для этого будут подготовлены все условия. В Иран уже направлены офицеры секретной службы.

— Кто именно?

— Шульце-Хольтус и Гамота

Только по вялому движению губ Гиммлер определил, что фюрер повторил про себя их фамилии.

— Тогда неминуемо возникнет соперничество. Кумир молодых диверсантов Скорцени больно воздействует на самолюбие опытных диверсантов.

— В определенной степени это даже хорошо, — загадочно улыбнулся Гиммлер, давая понять, что за его словами скрывается хитроумный замысел. Хотя на самом деле замечание фюрера оказалось для него полнейшей неожиданностью. — Пусть посоперничают.

— Каково будет участие в операции людей из абвера?

— Агентов Канариса мы вытеснять не собираемся. Однако свою ipynny готовить будем отдельно.

— Не только группу, но и всю операцию, — внушающе проговорил фюрер, оглядываясь на чуть поотставшего Гиммлера. — Пусть адмирал покажет, на что способен.

— В любом случае это будет любопытно.

— А мы с вами, Гиммлер, посмотрим, на что же он на самом деле способен.

— Я обдумаю ситуацию, мой фюрер.

Произнеся это, Гиммлер уже настроился согласовать с фюрером еще два, более мелких, вопроса, один из которых был связан с его недавней стычкой с Борманом, но Гитлер неожиданно упредил его:

— Так, значит, окончательно мы остановились на Скорцени?

Рейхсфюрер СС настороженно взглянул на него и замер

с полураскрытым ртом. Он знал, насколько это плохая примета, когда фюрер вот так, неожиданно возвращается к уже, казалось бы, решенному вопросу.

— Если у вас не возникнет еще более подходящей кандидатуры.

— Не возникнет. Кальтенбруннер тоже назвал Скорцени. Когда два таких человека сходятся во мнении, в этом что-то есть.

«Вот оно что! — прихлынула кровь к лицу Гиммлера. — Вот почему фюрер столь спокойно, буднично воспринял мою информацию о замысле «Большой тройки». Оказывается, еще раньше меня у «Волчьего логова» успел потоптаться Кальтенбруннер! И случается это не впервые. Пока я философствовал по поводу соперничества между Скорцени и Гамотой, фюрер подбирал удачный момент для того, чтобы не дать угаснуть искре соперничества между мной и Кальтенбруннером. В этом деле у него особый талант. Особый».

51

«Как же ты умудрилась не узнать Скорцени? Столько думать о встрече в тайной надежде на нее, — признайся себе, наконец, — примчаться в Берлин… чтобы в конце концов вот так опростоволоситься? «Куда вы меня везете?», «Унтерштурмфюрерами не любуются, ими командуют…», «Не бывали ли вы в секс-бункере?»… Кретинка в фельдфебельском мундире», — принялась безжалостно казнить себя Фройнштаг, как только Родль оставил ее новое пристанище.

Она прошлась по комнатам, осмотрела все закутки. То, что женская нога не ступала здесь как минимум месяца два, было очевидно. Открыв это немаловажное для себя обстоятельство, Лилия немножко успокоилась.

Правда, успокоение касалось лишь части ее страхов — очевидно, что Скорцени со своим адъютантом-водителем не так уж часто наведывается на свою «королевскую резиденцию» в обществе подобных «кретинок в фельдфебельских мундирах». Зато смущало другое: почему штурмбаннфюрер не вошел вместе с ней в квартиру? Обиделся? Если да — завтрашнего звонка его может и не последовать. А ей прикажут подыскать себе более уютное жилье, основательно забыв этот адрес.

«Но ведь и он не прав, — холодно оценивала ситуацию Фройнштаг. — Зачем понадобилось ставить меня в неравные условия? В то время, когда оба они присматривались ко мне как к будущему диверсанту, я, по своей глупости, смотрела на них то как на случайных попутчиков, то как на следящих за мной гестаповцев».

«Ответ вы назвали сами», — вспомнила Фройнштаг еще одну деталь из своего разговора с Родлем. — Это значит, что Скорцени каким-то образом узнал о моем стремлении попасть к нему в отдел, в группу. Каким-то образом… — улыбнулась своей догадке Лилия. — Ясно каким — донесли. Скорее всего, через гестапо. Что ж, может, это к лучшему. Иначе ты бы еще долго подбирала ключи к знакомству со Скорцени. И неизвестно, состоялось ли бы оно».

Фройнштаг уже выполняла задания службы безопасности в Италии, Югославии, Польше. Она видела себя таким же диверсантом, как «специалист по Африке» Виммер-Ламквет. Умела оставаться хладнокровной. Ей неплохо даются языки, пятью из которых владеет. Но… Если бы не это «но». До сих пор Лилия так толком и не смогла понять, почему ее вдруг перевели в лагерную охрану.

Ясное дело, ей преподнесли новое назначение как ответственное задание. Еще бы… Лагерь — это десять тысяч врагов рейха. У службы безопасности и там должны быть свои опытные люди. К тому же есть возможность познать характер врага, его язык. И все же Фройнштаг это не успокаивало. Ее авантюрная натура постоянно требовала риска, приключений, неожиданных, пусть даже опасных, перемен. Размеренное, скучное небытие концлагеря Лилию совершенно не привлекало. Хотя многие почитали за великое благо пересидеть хоть несколько военных недель в лагерной тиши.

Еще недавно Фройнштаг даже не догадывалась, что перемены наступят столь скоро. Повышение в звании, двухнедельный отпуск, встреча со Скорцени… Все это свалилось на нее, словно Божья благодать. А ведь так не бывает, сказала себе умудренная беспощадной жизнью Фройнштаг. Просто так, ни с того ни с сего, Божьи благодати на великих грешниц лагерных не снисходят.

«В любом случае тебе нечего расклеиваться», — окончательно попыталась прийти в себя Фройнштаг. Она была голодна, однако отправляться на поиски какой-либо пищи не торопилась. У нее еще есть время.

Ожил телефон. Звонок показался на удивление тихим и вкрадчивым. Лилия подняла трубку, выдержала проверочную паузу, приглашая собеседника засветиться первым. Но он упорно молчал.

— Слушаю вас.

Ответа не последовало.

«Проверяют, на месте ли, — спокойно восприняла старый телефонный трюк Лилия. — Может, Скорцени? Набрал номер, но не решился заговорить. Ты воспринимаешь ваше знакомство так, словно он успел влюбиться в тебя, — грустно улыбнулась Лилия, положив трубку на место. — Можешь успокоиться: до этого дело не дойдет. До постели — возможно, до любви — вряд ли. Так что смиритесь, унтерштурмфюрер Фройнштаг, Дитя Казармы, смиритесь».

Не раздеваясь, лишь скинув сапоги, она легла на диван и какое-то время молча, бездумно смотрела на завешанное тонким шелком окно. Ей чудились вышки, колючая проволока и колонны заключенных… Колонны, колонны… Созерцая все это внутренним взором, Лилия подумала о том, о чем обычно думала, глядя, как очередную партию истощенных узниц уводят к газовым камерам: «Господи, не я все это придумала, не мной, а тобой сотворен этот мир».

52

В этот раз Черчилль предложил полковнику О’Коннелу явиться с докладом к нему в кабинет. Полковник воспринял это как плохой признак. Ясно, что в своем кабинете премьер-министр и говорить с ним будет как высокопоставленное лицо. Но это эмоции. Их нельзя было принимать в расчет.

Ровно в шестнадцать О’Коннел стоял в приемной. Секретарь встретил его довольно холодно. Полковник сразу же почувствовал, что тот не был предупрежден о его визите.

— Извините, сэр, вы не значитесь среди лиц, которых господин премьер-министр имеет удовольствие принимать сегодня, — подтвердил его догадку этот привратный манекен-служака.

— Я так не думаю.

— Странно. Как я должен истолковать ваше заявление?

— Доложите господину Черчиллю, что прибыл Ирландец.

— Считаете, что этого окажется достаточно, сэр?

— От вас требуется только доложить.

Секретарь оглянулся на дверь кабинета. Он решался.

— Прошу прощения, сэр. Ирландец? Прикажете понимать это как фамилию?

— Я знал человека, фамилия которого Британец, — вежливо ответил О’Коннел. — Видимо, ему крупно не повезло в этой жизни.

— Он тоже был военным?

О’Коннел сочувственно улыбнулся: потрясающая логика общения.

— Так и будет доложено, сэр.

53

Черчилль сидел, навалившись грудью на стол и подперев сомкнутыми руками нос. Отчего тот казался еще более мясистым, а потому безмерным.

— Хотите сказать, полковник, что «сундук мертвеца» уже у них? — спокойно, не срывая с себя маски отрешенности, поинтересовался премьер-министр, глядя при этом не на стоящего перед ним полковника, а куда-то в сторону, скорее всего — в никуда.

— К сожалению, сэр. Тому есть подтверждение.

— Какое именно? — настороженно уставился он на полковника.

— Фотография, опубликованная немецкой газетой.

— Она при вас?

— Нет. Но я видел ее в нашем офисе, у генерала. Раздобыть ее — не составит особого труда.

— Так раздобудьте же, мистер О’Коннел, раздобудьте. Что вас останавливает?

«А ведь сейчас он смотрит на меня с тем же сочувствием, с каким я только что смотрел на его привратного манекена».

— Постараюсь.

— Ради любопытства: немцы знают о содержимом «сундука»? — Черчилль так и не предложил полковнику сесть. О’Коннел стоял перед ним навытяжку, словно провинившийся фельдфебель перед главнокомандующим.

— К сожалению, сэр. Вынужден признать.

— Об этом тоже сообщает германская пресса? — вновь поднял на него усталые глаза Черчилль. Но теперь в голосе его зазвучала уже не покровительственная великосветская ирония, а суровая тревога, откровенно приправленная обычным человеческим страхом.

— Косвенно. Указывалось, что приблизительно в течение десяти-двенадцати часов чемодан находился в руках офицеров СД. Он не поместился в самолете, который эвакуировал Муссолини с вершины горы Абруццо. Самолет был двухместный. Летело трое: пилот, Муссолини и Скорцени. Садясь в кабину, Муссолини пытался втащить и свой чемодан.

— Но ему этого не позволили, — отрешенно кивал Черчилль. — Для такого чемодана места в самолете не нашлось бы даже в том случае, если бы они втроем летели на огромной военно-транспортной машине.

— Уверен, что там, на Абруццо, они еще не подозревали, что в «сундуке мертвеца», как вы изволили выразиться, содержится нечто очень важное. Немцам и в голову не пришло, что, арестовав дуче, тайная полиция не изучила содержимое его сундука и не изъяла все, что может представлять хоть какой-то интерес.

— Вам бы такое могло прийти в голову?

— С трудом.

— А теперь письма перефотографированы, — мрачно подвел итог этого обмена мнениями Черчилль.

— Несомненно.

Премьер взглянул на него осуждающе. С какой легкостью (с каким легкомыслием!) полковник от контрразведки согласился с этим! И не похоже, чтобы ощущал какое-то угрызение профессиональной совести.

— Тем не менее до сих пор немцы не раскрыли сути этих писем. Точнее, не осознали их важности.

— Или попросту не спешат обнародовать их.

— Как думаете, почему?

— Ответ, сэр, ясен вам так же, как и мне. Пока продолжается война, СД раскрывать карты не станет. Это был бы выстрел вхолостую. Кто-то из политических деятелей неплохо отзывался о дуче, о фашизме? Ну и что? Сталин тоже не сразу признал в нем врага. Как и в Гитлере. Нет, сейчас это не вызовет нужного резонанса ни в Германии, ни за ее пределами. Особого, решающего резонанса, — уточнил О’Коннел. — Они приберегут письма. Чтобы потом превратить их в предмет торга.

— Откровенно, — недобро сверкнул взглядом Черчилль. И полковник понял, что переступил ту черту, переступать которую не имело смысла.

54

Вначале все это показалось Фройнштаг кошмарным сном, обычным предутренним сексуальным бредом. Но вот остатки сна начали развеиваться, и Лилия все явственнее осознавала, что и эта рука, безжалостно терзающая ее грудь; и впивающиеся в шею — с такой яростью, словно кто-то хотел разорвать ее сонную артерию и жадно припасть к ней, будто к роднику, — губы; и эта сладостная боль, неожиданно пронзившая все ее естество и постепенно возбуждавшая поугасшую было за ночь страсть греховной плоти…

…Все это — на самом деле, все происходит наяву.

Уже окончательно смирившись с этим открытием, Лилия замерла, как бы сжалась вся в комочек, и, все еще не открывая глаз, долго, мучительно долго ждала, когда же овладевший ее телом мужчина насладится, устанет и оставит ее в покое. Ни отрешиться от страсти, которую ощущал, терзая ее, этот нераспознанный ею мужчина, ни просто — решительно и грубо отказаться от нее Лилия уже не могла. Такое было выше ее сил.

— Кто ты, гореть бы тебе в аду? — почти с нежностью спросила она, не открывая глаз, сквозь сомкнутые веки воспринимая предутренний сумрак комнаты и едва различимый овал лица мужчины, заросшего еще относительно мягкой, почти юношеской растительностью.

— Знать бы, кто я, — философски вздохнул тот, который только что нагло, не испросив соизволения, наслаждался ее плотью. Теперь пыл его заметно угас, хотя мужчина по-прежнему наваливался на нее всей тяжестью разгоряченного тела, все еще тщетно пытаясь возбудить себя и ее.

Эта жадность его выглядела бы похвальной, но Фройнштаг вдруг с ужасом вспомнила, что вечером, когда окончательно опьянела, с ней уже успело побывать как минимум трое мужчин. Вот именно, по меньшей мере трое. Она хоть и была пьяна, но не настолько, чтобы не осознавать этого, а проснувшись поутру — не вспомнить.

Лилия брезгливо уперлась ладонью в подбородок мужчины и отвела его в сторону.

— Может, ты все же представишься? Или считаешь, что, насилуя утром ничего не ведающую сонную женщину, это не обязательно?

— Гардер. Обер-лейтенант Гардер. Успокоилась?.. Будто тебе не все равно, кто сейчас с тобой, — дохнул ей в лицо винным перегаром.

— А мне никогда не все равно, кому я отдаюсь, — вновь уперлась ему в подбородок Лилия, но опоздала. Этих нескольких минут Гардеру оказалось достаточно, чтобы вновь возбудиться. Отбив ее руку, обер-лейтенант набросился на нее с такой страстью, словно между ними еще вообще ничего не было, словно, истосковавшись по ласке, он еще только-только дорывается до вожделенного женского тела.

Первым желанием Лилии было прекратить эту животную вакханалию, вырваться из объятий, а еще лучше — сбросить осатаневшего обер-лейтенанта с себя и с постели. Но вместо этого она вдруг спросила:

— Ты что, только что с фронта?

— В том-то и дело.

— С Восточного.

— Лучше бы с Западного.

— Ранен? В отпуске? — Фройнштаг почувствовала, что голова ее стала тяжелой, как чугунная чушка, а ноги и все туловище — ватными. «Сколько же ты выпила?»

— За храбрость. С повышением в чине. Не ранен, нет. Понимаю: это было бы неприятно… Мне повезло: руки-ноги пока при мне. Все остальное — тоже.

— Я это уже почувствовала, — рассудительно призналась Фройнштаг. Еще она почувствовала, что отдается сильному молодому мужчине, не ровне многим другим, с которыми пришлось делить постель. Но в этом предпочитала признаваться пока только себе.

— Вижу: ты устала, — великодушно снизошел до жалости Гардер. — Их тут было столько! Но ты уж потерпи. Я-то пробился к тебе только в первый раз. Другие вон…

— Что ты несешь?! — с отвращением прервала его Лилия. — Что значит: «в первый раз», «другие»? Эти «другие» были со мной по нескольку раз?

— Счастливая, — простодушно улыбнулся обер-лейте-нант. — Ничего не помнишь. И не надо. Извини, что заговорил об этом. С тобой хорошо. Ты себе этого не представляешь.

— Нет, ты все же договаривай.

— Мне с тобой хорошо. Думай только об этом.

— Лучше, чем было с русскими? — изменила тактику Фройнштаг.

— С украинками. Там, где я служил, были в основном украинки. Довольно красивые.

— Даже?

— И полнотелые. Почти как немки.

— «Почти как…» Ты знал многих? — Они не торопились. Им было хорошо, и они пытались продлить это наслаждение. К тому же Фройнштаг чувствовала себя вконец обессилевшей.

— На передовой у нас были другие развлечения. Неужели не понимаешь этого?

— Какие?

— «Ка-кие?..» — откровенно передразнил ее обер-лейтенант. — Смертоубийственные. Помолчи, теперь помолчи…

Лилия чувствовала, что страсть, охватившая ее партнера, постепенно передается и ей. Жаль, что это произошло с некоторым опозданием, и Фройнштаг пришлось несколько минут терзать обер-лейтенанта уже после того, как он растратил весь свой азарт. Но Лилия упорно не отпускала его, сжимая в объятиях, яростно обхватив ногами. И так продолжалось до тех пор, пока вдруг не настало то великое, райское облегчение, после которого любая женщина с полным основанием может считать себя по-настоящему счастливой и грешной.

55

Окончательно расслабившиеся, они легли рядышком и какое-то время лежали, прижавшись щекой к щеке. Было что-то по-детски наивное и нежное в такой близости. Возможно, впервые за много месяцев она наконец ощутила себя согретой, обласканной и защищенной.

Но длилось это недолго. Едва они окончательно затихли, из соседней комнаты начали доноситься приглушенные слова, вздохи, а потом ходуном заходила старая расшатанная кровать. Как только что ходила их. Фройнштаг и Гардер переглянулись и тихо, беззвучно, рассмеялись.

— Что, вдвоем? — услышала Лилия почти испуганный голос Анны. — Сразу двое? Что это вы придумали? Прекратите, я никогда не была с двоими сразу, — вяло сопротивлялась, скорее всего просто капризничала, ее подруга.

Однако Лилию это не встревожило. Она лежала уставшая и умиротворенная. Сейчас ей было совершенно безразлично, что там происходит в соседней комнате, за стенами этого дома, за 1раницами города…

— О, ну что ты? Полегче. Я сказала: полегче, — уже почти кричала Анна, но потом крики затихли, и из ее комнаты вновь начали доноситься подбадривающее бормотание мужчин и призывные стоны женщины.

— С ума они там все посходили, — почувствовал себя неловко обер-лейтенант. — Не могут потише.

— Все, что происходило между нами, они ведь тоже слышали.

— Я ведь не осуждаю, а завидую.

— Не ври. Ты, никак, еще не разучился стесняться. Сколько тебе? Вроде бы не стар.

— Двадцать один.

— Всего-то? — искренне удивилась Лилия, вспомнив, что ей идет двадцать четвертый. — Жаль, если тебе не дадут дожить до двадцати двух.

— Хоть ты, хоть сейчас не каркай, — взмолился Гардер. — Почти то же самое слышал вчера от матери. За меня боится, а почти весь наш квартал уже в руинах.

— Молчу.

А за стеной все разгорались и разгорались страсти. Анна и те двое, что развлекались с ней, очевидно, совершенно забыли, что они в квартире не одни.

— Прекрасно устроились, саксонцы! — ворвался в их любовную идиллию чей-то пьяный возглас. Похоже, того, третьего, что только сейчас проснулся.

— Замолчи, ублюдок померанский.

«Сколько же их там? — со страхом и лукавой ухмылкой подумала Лилия. — Сколько их всего-то было?»

— Слушай, ты что, пришел позже всех? — тихо спросила она обер-лейтенанта.

— Наверное. Вы уж были готовенькие. Одни приходили, другие уходили.

Фройнштаг замялась, не зная, как спросить поделикатнее.

— Сколько же было мужчин? Ну, до тебя?

— С тобой?

— Да нет, вообще, в квартире?

— Кажется, я пришел девятым.

— Не может этого быть! За стол садились вчетвером. Я, Анна и двое санитаров из госпиталя, что неподалеку отсюда. Потом, кажется, еще подошли. Точно, двое мужчин. Двое, но не столько же. Господи, как болит голова, как она покаянно болит у меня.

Гардер пошарил у кровати и поднес к ее лицу бутылку с вином.

— Выпей, это поправимо. Пока мы живы, все поправимо.