Черный легион Сушинский Богдан

27

В последний раз окинув взглядом пуританскую готику здания римской курии, в котором размещался весь греховнобюрократический аппарат Ватикана — секретариат и десять духовных конгрегаций, — Скорцени заметил, что его персона уже привлекла внимание одного из тайных агентов.

«Наконец-то и мной заинтересовались, — спокойно приветствовал это штурмбаннфюрер. — Не все же почести — папе римскому».

Оказавшись за пределами Ватикана, он подал условный сигнал поджидавшей его у машины Лилии Фройнштаг. Та сразу же предупредила сидевшего за рулем Родля и поспешила к автомобилю пггурмбаннфюрера.

Агент не зафиксировал их сигналов. Он продолжал держать в поле зрения только Скорцени. Его «пежо» стоял за углом, метров на пятнадцать дальше, чем машина штурмбанн-фюрера. Пытаясь опередить немца, агент ускорил шаг, потом перешел на противоположную сторону улицы и наконец бегом бросился к своему автомобилю.

То, что между ним и дверцей «пежо» оказалась невесть откуда появившаяся бедрастая девица, итальянец воспринял как обычную уличную сценку. В боголюбимых околоватикан-ских кварталах всегда околачивалось немало проституток.

— Не согласитесь ли подвезти меня, синьор? — спросила девица по-итальянски, с хорошо знакомым в Риме немецким акцентом.

Однако итальянца это не очень насторожило. Судя по одежде, незнакомка была с Севера, а произношение ее вполне смахивало на произношение ломбардийских немцев-швейцарцев или австрийцев из района Альто-Адидже.

— Не сейчас, фройлен, — на ходу бросил итальянец и, оттеснив девицу плечом, открыл дверцу.

Но в ту минуту, когда он взялся за руль и приготовился нырнуть в машину, унтерштурмфюрер схватила его левой рукой за волосы, выстрелила в затылок из почти бесшумного пистолетика и, рванув на себя, с силой отшвырнула на тротуар.

Когда машина со Скорцени и Родлем показалась из-за угла, Лилия уже сидела за рулем.

Родль притормозил и пристроился за ее машиной, чтобы прикрыть побег.

Трое случайных прохожих, оказавшихся свидетелями этой сцены, остановились и демонстративно отвернулись лицами к стене, показывая, что они ничего не видели.

«Эти будут молчать, — подумал Скорцени, перехватив взгляд Родля. — Не забывай, что молчанию их учила не только война, как нас, немцев, но и мафия».

28

Фройнштаг вела машину в том направлении, в котором они должны были уходить согласно плану. Она была спокойна, словно отправлялась на бесцельную утреннюю прогулку.

Ровно через три квартала на хвосте у Родля и Скорцени оказалась машина с Гольвегом и еще двумя «коршунами Фриденталя». Заметив их, унтерштурмфюрер резко затормозила свой «пежо» так, что Родль чуть не уткнулся передком машины в ее кузов, и, спокойно захлопнув дверцу, пересела к нему. На заднее сиденье, рядом со Скорцени.

— Все тихо? — деловито спросила она, осматривая дорогу через ветровое стекло.

— Иначе и быть не могло.

— Пусть потом разбираются.

Скорцени не мог не заметить, сколь безразличен и ровен ее голос. Неправдоподобно успокоенным и бесстрастным показался он первому диверсанту империи. Скорцени даже пожалел, что не познакомился с этой женщиной раньше. Значительно раньше. До Абруццо.

— «Нужно будет попридержать ее после окончания фри-дентальских курсов где-нибудь неподалеку от Берлина, — подумалось ему. — Рано или поздно она еще пригодится нам».

— Но замечу, что своим выстрелом вы могли завалить всю операцию, Фройнштаг, — почти подсознательно вырвалось у Скорцени. Хотя, конечно же, он должен был выразить восторг действиями своей курсантки.

— Вот как? — удивленно взглянула на него Лилия. И Скорцени обратил внимание на то, какие у нее зеленовато-холодные глаза. — Мне-то показалось, что я спасла ее. Иначе, по привычке, вы бы тащили этого продавшегося англичанам пасынка дуче через весь Рим. И с каждым кварталом избавиться от него становилось бы все труднее.

— Но и палить у стен Ватикана…

— Я привыкла действовать решительно. И так же намерена действовать впредь.

— Извините, штурмбаннфюрер, но унтерпггурмфюрер Фройнштаг, пожалуй, права, — осмелился вмешаться Родль.

— В таком случае нужно признать, что ей пришлось выполнять ту работу, которую не удосужились выполнить вы, Родль.

29

— А вообще-то вы храбрец, Фройнштаг. — Скорцени сказал именно так: «храбрец», в мужском роде. Лилия должна была воспринять это как высшую степень похвалы. — Хотя и достаточно безрассудны. Правда, безрассудство иногда тоже называют храбростью. В этом один из жестких парадоксов войны.

— Но бывает наоборот, — сухо проговорила унтерштурмфюрер, гулко отстукивая каблуками по переходу замка, — истинную храбрость беззастенчиво клеймят безрассудством. Вы и сами, помнится, сидя в машине…

— Бывает, что клеймят, не спорю.

— Кстати, о безрассудстве чаще всего говорят, когда речь заходит о штурмбаннфюрере Скорцени.

— Ну уж я-то слышу об этом впервые.

— Хотите, чтобы судачили в открытую, в вашем присутствии?

— Боже упаси.

— Так что я всего лишь пытаюсь подражать вам. Насколько это возможно, будучи женщиной.

Остановились у двери комнаты Отто. Она была приоткрыта.

Скорцени выжидающе посмотрел на Лилию. Он чертовски устал сегодня — что есть, то есть. Но если бы Фройнштаг решилась зайти…

Они, «супруги Штайнеры», находились здесь уже четвертые сутки. Однако до сих пор унтерштурмфюрер так ни разу и не переступила порог комнаты своего «супруга». К тому же упорно сдерживала попытки Скорцени проникнуть и в ее келью.

«Непорядок, — сказал себе однажды по этому поводу штурмбаннфюрер. — С собственной женой разобраться не в состоянии».

Скорцени глянул на Фройнштаг. Лицо ее напоминало довольно непривлекательный восковой слепок, в чертах которого не стоило искать проявления каких-либо чувств. Нет, он не отважится предложить Фройнштаг зайти. Хотя, при всей своей усталости, не отказал бы себе в удовольствии провести этот вечер в обществе женщины.

— Вы решились пригласить меня?

— Вас это пугает?

— Могли бы заметить, что вне операции я пытаюсь избегать какого-либо общения с вашими парнями.

— Заметил. Ценю.

— Вот этого-то я как раз и не заметила.

— Я еще могу простить заждавшимся своих женихов невестам из «Союза германских девушек». Но вы-то солдат, Фройнштаг.

Сказав это, Скорцени приоткрыл дверь еще шире. В комнату они заглянули вместе. Замерли. Переглянулись. В его постели, обхватив руками оголенные смуглые доги, сидела какая-то девица. Она предстала перед ними в нижней рубашке и, похоже, что появление в проеме двери мирно воркующей парочки ничуть не смутило ее.

— Вас… прислал… Кардьяни? — чуть ли не заикаясь, поинтересовался Скорцени на немецком.

— Си, синьор.

На вид ей не более двадцати. По-лебяжьи изогнутая шея, как и очертания пухлых оголенных плеч, показались нггурм-баннфюреру прекрасными. Теперь у него были все основания сожалеть, что он так опрометчиво задержал Лилию у своей двери.

— Он послал вас прямо в постель?

— Си, синьор.

— Вам здесь удобно?

— В общем-то… Хозяин приказал дождаться вас в постели. И ни в коем случае не уходить, — объяснила девушка на плохом немецком, в котором, однако, чувствовалось влияние какого-то диалекта.

— Ничего не поделаешь, Фройнштаг, — развел руками Скорцени, прикрывая дверь. — Я держался, сколько мог.

— Да уж… Вижу, что держались.

— Спокойной ночи, унтерштурмфюрер. Сегодня мы с вами прекрасно поработали.

— Не обольщайтесь: основная работа, — кивнула Лилия в сторону девицы, — вам еще только предстоит.

Фройнштаг бросила тяжелый, преисполненный презрения взгляд сначала на Скорцени, потом на девицу и, повернувшись, направилась в конец коридора, где находилась ее комната. Выбирая эту обитель, Лилия явно исповедовала принцип: лишь бы подальше от ппурмбаннфюрера. У нее были для этого все основания.

30

Проследив, как Фройнштаг нервно промаршировала к себе, Скорцени вошел в комнату, взял девицу за волосы — они были шелковисто-жесткими и источали фиалочный аромат луговых цветов — и, запрокинув голову, всмотрелся в лицо.

Римский нос, припухлые хубы, родинка на левой щеке…

Нет, он не припоминает ее. Среди девиц, с которыми развлекались его «коршуны», такой красотки не было. Убедив себя в этом, Скорцени вздохнул с нескрываемым облегчением: не хотелось быть одним из них.

— Не волнуйтесь, я прибыла только сегодня, — тонко уловила его тревоги девушка. — Ни с кем из ваших парней не спала.

— Хотелось бы верить. Имя?

— Называйте меня Катариной, — предложила она совершенно спокойно. То, что Скорцени продолжал удерживать ее за волосы, казалось, не доставляет ей никаких неудобств.

— Хорошо, будем звать Катариной. Знаешь, кто я?

— Биографиями партнеров интересуюсь лишь тогда, когда это нужно шефу.

— То есть Кардьяни?

— Ему.

— Нашла шефа, — брезгливо поморщился Скорцени. — Давно работаешь на него?

— Уже три года. Представьте, специализируюсь в основном по биографиям.

— Талант собеседника? Умение расположить? Божий дар. Такие агенты в цене.

— Но сейчас не тот случай. Или я не права?

— Так ты все же из разведки? — не удержался Скорцени от вопроса, который не должен был задавать ни при каких обстоятельствах. — Или всего лишь на побегушках у мафии?

— Нет, с мафией меня ничто не связывает. С мафией нет. С разведкой — это ближе к истине. В том смысле, что иногда оказываю мелкие услуги. Только и всего.

— Какой именно?

— Итальянской и абверу.

— Даже абверу?

— В это трудно верить. Понимаю.

«Следовательно, она знает, кто я такой. Или догадывается. Иначе не была бы столь откровенной».

— Можете не опасаться меня, — заверила Катарина, убийственно точно расшифровав его предположения. — Я откровенна далеко не со всеми.

— Это умиляет меня.

— Вы устали, синьор. Самое время отдохнуть. Душ я уже приняла.

Скорцени отпустил ее волосы и поцеловал в шею. К сожалению, ему тоже необходимо было спускаться в оборудованную в полуподвальном помещении душевую. А значит, терять время.

— Вы ведь не настаиваете, чтобы мы спускались туда вместе? — Катарина спросила об этом голосом ребёнка, привыкшего отлынивать от любой работы.

— Душ — это слишком интимно. Понимаю, что этот предрассудок нашего поколения вашему поколению совершенно не знаком.

Из вежливости Катарина едва заметно ухмыльнулась: шутка ровесника.

Уже стоя под тугими струями воды, Скорцени вдруг услышал резкий, чуть-чуть насмешливый голос Фройнштаг:

— Вы здесь, штурмбаннфюрер?!

«Господи, — вздрогнул Отто, — хорошо, что у меня хватило ума не тащить сюда Катарину».

— По-моему, да.

«Может, и Фройнштаг напомнить о предрассудке нашего поколения? А что, однажды это уже сработало».

31

В женскую душевую вела отдельная дверь, но кабины были рядом. Перегородка не доставала до потолка, и они могли свободно переговариваться. Скорцени слышал, как Фройнштаг включила воду и, пофыркивая, принялась блаженствовать под едва теплыми струями воды.

— Девица все еще у вас в комнате?

— Не помню, чтобы я выставлял ее. Кстати, как она вам, унтерштурмфюрер?

— Вы не в казарме, штурмбаннфюрер, — сухо напомнила ему Лилия.

— А по-моему, за неимением ничего лучшего… — не спешил Скорцени прощаться с казармой.

— Так уж «за неимением», — оскорбленно процедила Фройнштаг. — Лучше скажите, как вы пали до того, что впустили к себе эту итальяшку.

— Смазливую итальяшку, что весьма существенно, между нами, солдатами, говоря.

— Вот уж не ожидала от вас.

— А чего вы от меня ожидали? — энергично смывал он с лица мыльную пену.

— Вашим парням простительно. Они привыкли иметь дело с уличными…

— Это не уличные, Фройнштаг. Не надо грешить на них. И вообще, насколько помнится, у меня здесь была жена. По крайней мере по документам.

— Вот именно. По документам.

— Кто виноват, что вы так ни разу и не позволили мне воспользоваться преимуществами женатого человека? Каждый раз оставались неприступной, как английская королева.

— О любовных похождениях английских королев вы могли бы знать чуть-чуть побольше, — огрызнулась Фройнштаг. — Это не такая уж тайна. Если, конечно, время от времени заглядывать в библиотеки.

— Что не снимает с вас вины.

— Потому что не позволяю флиртовать с собой? Да, не позволяю. Иначе во что бы я превратилась, находясь среди тысяч и тысяч мужчин, этих ненасытных жирующих самцов? Но если бы вы… — она немного помолчала, подбирая наиболее соответствующие этому случаю слова. — Если бы вы сказали, что у вас возникла, ну… сексуальная потребность… Тогда совсем другое дело.

— «Что у вас возникла сексуальная потребность!..» — громко, по-казарменному заржал Скорцени.

— А что тут такого? Я не так выразилась?

— Представления не имею, Фройнштаг, как бы я решился сказать об этом, да еще такой строгой, насквозь служебной даме, как вы. Просто фантазии не хватает.

— Я тоже офицер, Скорцени. И такой же солдат СС. Не понимаю, в чем вы можете упрекнуть меня.

Аргумент показался более чем странным, и Скорцени вновь расхохотался. Все разговоры с женщинами отныне он будет вести, стоя в соседней кабине душа. В подобном способе знакомства свой неподражаемый — несмываемый — шарм.

— В том-то и дело, унтерштурмфюрер, что вы — солдат. А значит, упрекнуть вас не в чем. И хватит об «итальяшке». Какая может быть ревность между солдатами? Тем более что завтра я вынужден буду оставить вас.

— В Германию? Уже завтра? — встревоженно уточнила Фройнштаг. О Катарине было забыто.

— Приказ. Вы пока что останетесь здесь. Итальянская служба безопасности все еще не проявляет должного интереса к вилле Карпаро, так что можно держаться. У меня же дела.

— Когда же мы увидимся в следующий раз?

— Одному Богу ведомо. Но «женой» моей вы больше не будете — успокойтесь.

Несколько минут они мылись молча. Подтянув под струю плетеный тапчан, Скорцени перекрыл теплую воду и улегся под леденящий душ. Десять минут безжалостного охлаждения — обычная норма закаливания, к которой он прибегал круглый год. В те дни, естественно, когда удавалось добраться до душа или ванны.

Он слышал, как затих шум воды в кабине Фройнштаг. Как, уходя, девушка хлопнула дверью.

Закрыв глаза, Скорцени прислушивался к ее шагам, возрождая в своем воображении лебединую шею Катарины.

«А ведь она раздета и с нетерпением ждет, когда появлюсь, — вдруг вспомнил «самый страшный человек Европы», пытаясь пригасить желание немедленно прекратить эту пытку ледяной водой. — И я зря теряю время. Я и так слишком много потерял его, своего жизненного времени. Жизненного времени… — повторил Скорцени, вслушиваясь в звучание этих слов, в их смысл. — Да, жизненного…» — подметил удачно найденное определение.

32

Вернувшись к себе в комнату, Скорцени обнаружил, что Катарина исчезла. Он приоткрыл дверь в соседнюю комнатку, выглянул в коридор, потянулся было к телефону, чтобы позвонить Кардьяни и выяснить, что произошло. Но в последнее мгновение передумал. Растерянно постояв посреди комнаты, подошел к окну.

Ветер наклеивал на стекла первые снежинки. Мороза не было, и они, сползая, медленно таяли, оставляя на стекле мокрые слезные следы.

«Неужели завьюжит?» — Днем, глядя на озаренный теплыми лучами Рим, Скорцени успел поверить, что итальянцам не суждено знать, что такое настоящая зима. Правда, он, побывавший под Москвой в суровую, даже по русским представлениям, зиму сорок первого, вкладывал в понятие «настоящая зима» совершенно иной смысл, чем тот, который вкладывает в него множество других немцев, знающих зимы по бесконечным саксонским или баварским оттепелям.

Впрочем, у тех, кто побывал под Москвой, тоже… у каждого свои воспоминания, свои ассоциации. Чаще всего в памяти Скорцени возрождалась одна страшная ночь, из декабря сорок первого. Одна-единственная ночь. Даты он не помнит. А жаль. Мог бы отмечать ее как поминальную.

Однажды, после погибельного тяжелого боя, проходившего на небольшом заснеженном лугу, между сосновым бором и болотом, их батальон, вернее, то, что от него осталось, вынужден был отступить в деревню. Вот ее-то он запомнил: Смоле-вичи. Пока бойцы устраивались кто где мог — в уцелевших домах, сараях, развалинах, подвалах — на ночлег, командир батальона вызвал оберштурмфюрера Скорцени и приказал его взводу подобрать и похоронить всех убитых в деревне и ее окрестностях за минувшие двое суток непрерывных боев. Казалось бы, самое заурядное и богоугодное задание из всех, которые ему приходилось выполнять на фронте. Но именно оно наиболее поразило его.

«Поскольку похоронить своих убитых в насквозь промерзшей земле было невозможно, мы сложили трупы у церкви. Просто страшно было смотреть. Мороз сковал их руки и ноги, принявшие в агонии самые невероятные положения. Чтобы придать мертвецам столь часто описываемое выражение умиротворенности и покоя, якобы присущее им, пришлось выламывать суставы. Глаза мертвецов остекленело уставились в серое небо. Взорвав заряд тола, мы положили трупы погибших в образовавшуюся яму…»

Весь ужас той, первой в его жизни «похоронной» ночи отразился в нескольких фразах, которые Скорцени перечитывал каждый раз, как только представлялась возможность заглянуть в свой фронтовой «русский дневник». А заглядывал он в него довольно часто.

Среди погибших было двадцать девять человек из его роты. Отто знал их всех. Это были эсэсовцы еще того, первого, призыва, когда в дивизию «Рейх» действительно отбирались лучшие из лучших. С этими мужественными парнями он с боями прошел Францию, Бельгию, Голландию, воевал в Югославии.

Но там все же происходила обычная война. Люди сражались, побеждали или гибли с достоинством, чувствуя себя воинами. Здесь же, в снегах под Москвой, само существование войск превращалось в мучительное самоистребление, в оледеневший ад.

Те двадцать девять парней, как и десятки других легионеров СС из дивизии — «Рейх», заслужили лучшей участи: достойнейшей гибели и христианских могил. Никогда еще смерть не представала перед ним, «человеком без нервов», в таком бессмысленном, омерзительном виде. Никогда еще холод могилы не был таким пронизывающим и всепоглощающим.

Именно в ту ночь Скорцени твердо решил, что лично для него «поход на Москву», в котором он так стремился принять участие, должен быть завершен. Для бойни полуобморожен-ных завшивленных окопных призраков существуют другие. Лично он войну представлял себе по-иному и вести ее тоже хотел по-иному. Чтобы он и его люди могли проявлять профессиональную выучку, свой талант. И были рыцарями войны, а не палачами.

Именно тогда Отто впервые задумался: нужно ли было затевать этот губительный поход? Фюрер явно поторопился. Сначала следовало отработать, расслоить Россию мощными диверсионными отрядами. Не группами разведчиков, которых, наспех обученных, с фальшивыми документами и примитивными рациями, сотнями засылали в эту страну, на проваленные явки, в нашпигованные доносчиками города, а небольшими отрядами диверсантов.

Еще задолго до похода они уничтожили бы воинские склады и заводы, парализовали железные дороги, возбуждали новые волны национального освобождения хотя бы в самых крупных республиках. Нет, он не желал гибнуть вместе с тысячами других. От случайных пуль, от легкой раны, на тридцатипятиградусном морозе…

Эта ночь запомнилась ему еще и тем, что под впечатлением от нее на рассвете он написал письмо Кальтенбруннеру, ставшему к тому времени верховным фюрером СС и полиции в Вене. Когда-то они вместе начинали свой путь к национал-социализму в «Академическом легионе», куда допускались только избранные; вместе состояли в студенческом «добровольческом корпусе», целью которого было добиться воссоединения Австрии с Германией.

В начале похода на Россию Скорцени удивляло, что Каль-тенбруннер совершенно не стремится попасть на Восточный фронт, где решалась судьба рейха. Но теперь он радовался, что тот сумел отсидеться в тылу и занять влиятельный пост. Вслед за первым письмом последовало еще несколько, между строчками которых Кальтенбруннер должен был прочесть: «Помоги вырваться отсюда! Сделай все возможное».

Однако помощь Кальтенбруннера последовала несколько запоздало. К тому времени Скорцени пришлось обнаружить у себя болезнь желчного пузыря, диагностировать и лечить которую во фронтовых условиях было почти невозможно. Люди «венского фюрера» сумели отыскать его, оберштурмфюрера-фронтовика с Железным крестом II степени на груди, уже в одном из непозволительно мирных санаториев в Южной Германии.

Да, это было бегством. Пусть даже постыдным. От себя лично Скорцени этого не скрывал. Но прежде чем отбыть из части, попросился на прием к командиру дивизии бригаде-фюреру СС Паулю Хауссеру, который хорошо знал храброго офицера и с которым Отто мог быть предельно откровенным. Он хотел покинуть расположение дивизии с благословения ее командира. Дабы никто не смог потом упрекнуть его в трусости, в том, что, мол, драпанул из России.

Каким бы странным ни показалось это оберпггурмфюре-ру, но Хауссер на удивление охотно благословил его «отход в тыл». Он сам приказал позаботиться о санатории для Скорцени, не скрывая при этом, что пытается спасти его. Как пытался спасти некоторых других наиболее закаленных в боях и преданных идеалам ордена СС офицеров.

Хауссер откровенно поддержал его бегство и помнил об этом до сих пор. Не зря после похищения Муссолини он прислал ему из Северной Италии телеграмму, в которой сообщал, что дарит бывшему офицеру своей дивизии «Рейх» спортивный автомобиль новейшей модели, реквизированный, как оказалось, у одного богатого итальянца, любителя автомобильных гонок.

Раздевшись, штурмбаннфюрер погасил свет и лег в постель.

«Я еще вернусь в этот мир! Я еще пройду его от океана до океана!» — проскрежетал он зубами, в очередной раз пытаясь развеять туман русских кошмаров, которые в последнее время посещали его все чаще и чаще. Посещали даже его, первого диверсанта империи.

33

Из раздумий Скорцени вырвал едва слышимый скрип двери. В проеме появилась фигура женщины.

— Катарина, вы?

Женщина не ответила.

Штурмбаннфюрер подвинулся в постели, освобождая место ночной фее, но лишь когда она легла, понял, что это не Катарина, а… Фройнштаг.

— Зачем вы решились на это, Фройнштаг? Как вы на это решились?

— Зачем пришла? — деловито переспросила Лилия. — Выражайтесь яснее.

— Зачем пришли — это для меня как раз не тайна. Вопрос в другом — зачем выставили отсюда мою прелестную итальянку?

— Ах, вот вы о чем. Догадались-таки.

— Это было не так уж трудно.

— Из принципа. Да-да, из принципа. Немецкие мужчины должны принадлежать нам, немкам. По крайней мере во всех тех случаях, когда мы находимся рядом с ними.

— Вы заявляете это таким тоном, словно давно завоевали меня.

— Не обольщайтесь, речь идет не о вас, о немецких парнях вообще. И я считаю, что это справедливо, — бесцеремонно, словно и в самом деле была женой или не первый раз оказывалась с ним в постели, обняла его Лилия. Скорцени сразу ощутил, какое налитое, мускулистое у нее тело.

— Что касается лично вас, унтерштурмфюрер, — выдержал ее пылкий, но довольно грубоватый поцелуй, — то не очень-то вы заботитесь о том, чтобы немецкие мужчины действительно принадлежали вам.

— Я ведь уже объяснила: я — солдат, «коршун Фриденталя». К сдержанности меня вынуждают обстоятельства. Вокруг меня тысячи истосковавшихся парней. Кроме того, я имела в виду лучших немецких мужчин, а не все то, что лишь наделено мужской плотью.

— И все же я так и не понял: сейчас я лежу с девушкой или с солдатом? — съязвил Скорцени, упорно не желая прощать ей расправы с Катариной. И сразу же ощутил, что, не теряя времени, Фройнштаг окончательно оголяет его тело.

— Помолчи, — довольно грубо оборвала его Лилия. — И не нервничай, — добавила чуть нежнее. Голос ее привык к командам. — Я сама. Все сама. Мне нравится играть роль мужчины. Не возражаешь? — шептала она, обхватывая его ноги своими мощными, щедро налитыми ногами. И, просунув руки под плечи, яростно прорезала свое тело той сладостной болью, какую только способно породить обладание мужчиной.

Прислушавшись к своим чувствам, Отто ошалело помотал головой: вроде бы все давно знакомое, но в то же время ощущается нечто необычное — в темпераменте, в какой-то странной ожесточенности этой женщины.

— Ну, бери меня, бери. Сильнее, ну! — металась и терзала Лилия его тело еще и через несколько минут после того, как Скор-цени почувствовал, что, удовлетворенный, готов окончательно успокоиться. — Говори. Говори все, что хочешь. И делай… что хочешь. — Обволакивала его тело и волю клубком не по-женски тренированных мускулов. — Какая итальяшка способна одарить тебя такой энергией? Ну!.. — со звериной неутомимостью терзала и терзала его Фройнштаг почти до самого рассвета.

34

Машина, увозившая архиепископа на север, по шоссе, ведущему на Флоренцию, быстро приближалась к гряде высоких, поросших виноградниками холмов. Ориньяк осматривал их умиленным взглядом крестьянина, вернувшегося в родные края после многих лет скитаний.