Черный легион Сушинский Богдан

61

Поднялось солнце, и каменистая тропинка парила, источая терпкий запах полуистлевшей хвои.

Немного успокоившись, Скорцени понял, что ему совершенно не хочется возвращаться на виллу и вообще выходить из этого леса. День войны, проведенный в одиночестве в лесу где-то в центре Италии… Чудесная мысль.

— Уж не знаю, что она там наговорила, эта стерва, — совершенно некстати возникла у него за спиной Лилия, — зато знаю, какую ошибку допустила я сама. Не следовало доверять ее вам — ничтожному влюбленному мужлану. Я сама должна была пристрелить ее. Даже без вашего ведома.

— Без моего ведома, унтерштурмфюрер, вы не вправе пустить пулю в лоб даже самой себе, — холодно заметил Скорцени. — У меня действительно возникло желание пристрелить вас, но не из-за того, что надругались над этой девушкой в бассейне, а из-за того, что осмелились следить за мной. Этого пока что не позволяет себе даже ваш любимец Кальтенбрун-нер. Не говоря уже о Мюллере.

Фройнштаг вызывающе, демонстративно рассмеялась.

— Я должен воспринимать ваше ржание, как признак сомнения? Или как возражение? — на ходу поинтересовался штурмбаннфюрер.

— Скорее как вежливое возражение, — простила ему ржание Фройнштаг.

— Что вы имеете в виду?

Лилия молчала.

— Что вы имеете в виду, Фройнштаг? — более жестко повторил свой вопрос Отто Скорцени.

— На вашем месте я бы не была столь уверенной, что вас совершенно оставили без опеки.

Скорцени промолчал. В другое время и при других обстоятельствах он, конечно же, потребовал бы доказательств. И сделал бы это настолько твердо, что, если бы Лилия действительно располагала хотя бы одним мало-мальски значащим фактом, она бы его выложила. Но сейчас штурмбаннфюрер счел недостойным себя задавать вопросы по поводу ничтожных подозрений разгневанной женщины.

— Я не ангел, Скорцени, признаю это, — иным, совершенно упавшим, покаянным голосом признала Фройнштаг. — Но моя ли это вина? Вы ведь знаете, что я шесть месяцев прослужила надзирательницей в женском лагере.

— Что из этого следует?

— Если вы не поняли, что значит полгода прослужить надзирательницей в женском лагере, я уже вряд ли смогу объяснить вам что-либо. Скажу лишь: то, что так шокировало вашу фурию и даже вас, мой штурмбаннфюрер, в этом лагере было обычным воскресным развлечением.

— Такое позволялось?

— Смотрели, как на невинную забаву.

— Я не знал об этом, — проговорил Скорцени с чувством вины в голосе.

— Подозреваю, что вы многого не знаете. Я могла бы порассказать вам…

— Только не посвящайте меня в эти свои подробности, — брезгливо поморщился Скорцени. — На сегодня с меня предостаточно.

62

У загородной резиденции Пия XII «Кастель Гандольфо» Мария Сардони оказалась поздней ночью. Требование немедленно впустить ее на территорию и позволить встретиться с Паскуалиной Ленерт офицер швейцарской гвардии встретил сонным смехом истосковавшегося по женской ласке мужчины, которому прекрасная женщина, наконец, явилась, но… во сне.

— Не советую до утра приближаться к воротам, синьора, — вежливо грубил он, всей своей огромной фигурой вытесняя девушку из привратной комнатки для охраны. — Хоть нас и называют «опереточной гвардией», стрелять мои парни не разучились. Так что тысячу молитв, синьора.

— Позвольте хотя бы позвонить ей по телефону.

— В столь позднее время?! Я не безумец. Кстати, кто вы?

— Мария Сардони.

— Кто такая Мария Сардони? — уставился офицер на замершего рядом гвардейца. Только присутствие этого охранника мешало офицеру более предметно заняться талией девушки, которая бросилась ему в глаза с первого взгляда. Весь вид Марии Сардони явно располагал к этому. Создавалось впечатление, что по крайней мере двое последних суток она провела в лесу. К тому же не одна.

— Не могу знать, — с альпийской медлительностью ответил бывший горный стрелок.

— Зато мое имя прекрасно знакомо сестре Паскуалине, — мановением руки остановила приближение к себе офицера странная ночная визитерша. — И еще… Вынуждена предупредить: если я останусь за оградой, меня попросту убьют. Можете быть уверены, что «папесса» вам этого не простит.

— «Папесса»? — Офицер знал, что называть Паскуалину Ленерт «папессой» позволяли себе только люди, очень близкие к Святому престолу. Или к самой сестре Паскуалине.

И он решился.

— Я не могу допустить гибели такой красавицы, — скабрезно улыбнулся он. — Этого мне не простят ни «папесса», ни Всевышний.

Еще через минуту он уже мог гордиться своей решительностью: едва заслышав имя визитерши, всесильная Паскуалина по-армейски приказала:

— Впустить. Немедленно провести ко мне. — И, чуточку замявшись, добавила: — Не обыскивать. Вы поняли меня, лейтенант?

Она произнесла все это на немецком. Чеканя каждое слово. Тоном человека, который давно ждал появления здесь синьоры Сардони, а потому не позволил себе сомкнуть глаза.

— Она не против, — озадаченно признал офицер, положив трубку. — Но, согласитесь, что вы не сразу убедили меня. Не произвели впечатления.

— У меня еще будет время произвести его, — сухо пообещала Мария, бросив встревоженный взгляд на часики.

63

Паскуалина принимала ее в той же комнатке-келье, в которой недавно беседовала со Скорцени. Она явилась в халате, однако никаких следов сна на ее лице Мария не заметила.

— Я ждала тебя, Сардони, — кротко призналась ночной гостье.

— Ждала? Как ты могла ждать меня? Почему?

— Очень боялась, что тебе не удастся вырваться из рук этого варвара.

Мария недоверчиво взглянула на Паскуалину, швырнула сумку с пистолетиком на столик — к раскрытой Библии и подножию распятия.

— То есть ты знала, где я нахожусь.

— Когда ты устраивала визит Скорцени — еще нет. Ты ведь молчала.

— Вынуждена была.

— Ты молчала, — осуждающе повторила Паскуалина. — Но сегодня к вечеру у меня уже были достаточно точные сведения.

— Сработала «Содалициум Пианум»[58], догадалась Мария. Она решила не оправдываться по поводу того, почему сразу же не выдала «папессе» местопребывание Скорцени и его коммандос.

— Пришлось прибегнуть и к услугам этой святой братии, — решительно созналась Паскуалина. — Не я первой начала эти сатанинские состязания. Видит Бог — не я.

Мария уловила в ее словах явную угрозу и сочувственно вздохнула. Кому она вздумала угрожать? Что способна предпринять, чтобы отомстить или хотя бы припугнуть Скорцени?

— Папа уже знает обо всем этом?

— Нет, конечно, — прошлась по комнате Паскуалина. — Я не могу тревожить его святейшество излишними предчувствиями и предположениями.

— Не такие уж они излишние.

Паскуалина недоверчиво покосилась на Марию, словно заподозрила ее в намерении самой прорваться в покои Пия XII и выложить всю правду о том, что происходит за оградой «Кастель Гандольфо» и храма Святого Петра.

— Он здесь?

— Прибудет утром. Я специально задержалась на все эти дни, рассчитывая, что кто-то из людей Скорцени — ну хотя бы ты — вновь попытается связаться со мной.

— Я пока еще не принадлежу к людям Скорцени. Более того, именно люди Скорцени должны были вчера под вечер убить меня. До сих пор не пойму, почему Скорцени оставил меня в живых.

Появилась служанка-монахиня. На подносе стояли венецианский графинчик с красным искристым вином и тарелка с бутербродами. Паскуалина сама разлила вино по бокалам, и женщины молча, сосредоточенно опустошили их сразу же, как только монахиня исчезла за дверью.

Несколько минут Мария Сардони рассказывала обо всем, что произошло на вилле Кардьяни. Паскуалина слушала, не перебивая, только дважды — когда Мария воспроизводила допрос, устроенный ей Фройнштаг, да описывала свою казнь, — просила: «Не торопись. Это достойно того, чтобы выслушать повнимательнее».

— Как думаешь, почему Скорцени все же помиловал тебя? — напрямую спросила она, когда Мария сочла свой рассказ завершенным.

Мария вновь наполнила бокал, но распоряжаться своим бокалом Паскуалина ей не позволила.

Прежде чем ответить, Сардони выцедила содержимое бокала до последней капли. При этом она, возможно, впервые за время, которое прожила второй, послерасстрельной, жизнью, с такой меткостью и такими подробностями прокрутила всю сцену своей казни. Вспомнила каждое или почти каждое, молвленное штурмбаннфюрером слово. Но в действиях Скорцени, его словах, поведении ответа на вопрос, который мучал сейчас не только «папессу», Сардони все еще не находила.

— Боюсь ошибиться, но, кажется, он влюбился? — она вопросительно взглянула на Паскуалину. — Я согласна, что это совершенно невероятно, тем не менее…

— Чепуха, — решительно молвила «папесса». — Разведчик, диверсант такого класса отпускает на волю свидетеля, за голову которого иной его коллега трижды готов был бы рисковать жизнью… Только потому, что ты ему понравилась… Что-то не верится.

Теперь она уже сама взялась за графин, однако вовремя сдержалась, притронулась свободной рукой к локтю Марии.

— Извини, я не должна была говорить этого. Тебе ведь хотелось бы, чтобы Скорцени действительно был сражен тобой. Безумие женщины в том и состоит, что она пытается влюбить в себя даже палача, возводящего ее на костер.

— Безумие? Возможно, величие. Просто бывают случаи, когда даже костер инквизиции мы воспринимаем за костер любви.

— Поскольку многие наши костры любви мало чем отличаются в своем безумии от костров инквизиции, — неожиданно признала Паскуалина, задумчиво глядя в фиолетовый овал окна.

— Я не вижу иного объяснения. Не вижу — и все тут.

— Но ведь, отпуская тебя, Скорцени наверняка знал, что прежде всего ты отправишься сюда, в резиденцию, встретишься со мной. Он ничего не говорил такого, что должно достичь моих ушей?

— Умышленная утечка информации? Не почувствовала. Считай, что прибилась сюда, как бездомная дворняжка. Мне страшно. Позволь день-другой пересидеть у тебя. Тем более что я осталась без денег. Которые должна была получить от архитектора Кардьяни.

— Ты получишь их. Кардьяни поймет, что оставлять бедную девушку без гроша — не по-христиански.

— Но я не пойду к нему. Он мог получить приказ убрать меня.

— От Скорцени?

— Или от эсэсовки Фройнштаг. Там она правит бал. У меня создалось впечатление, что если бы Скорцени вдруг решил не похищать папу римского, Фройнштаг попыталась бы сделать это без его участия. Особа без чувств, принципов, без морали.

— Как любая соперница, — будто между прочим обронила Паскуалина. — На этой персоне остановись, пожалуйста, поподробнее.

64

Мария Сардони проснулась оттого, что лицо ее припекали солнечные лучи. Приподнявшись на локте, она обвела комнату взглядом и с удивлением обнаружила, что лежит на полу, рядом с низенькой двуспальной кроватью. Часть одеяла укутывала ее ноги, другая часть оставалась на кровати, с которой она, по всей вероятности, свалилась часа два назад, даже не почувствовав этого.

— Где я, Господи? — вслух спросила она себя, не в состоянии припомнить, куда занесла ее нелегкая. Комната была довольно просторной и совершенно незнакомой.

— Эй, есть здесь кто-нибудь?! В этой чертовой келье?!

Ей никто не ответил. Зато она с омерзением определила, что дух из ее рта исходит такой, словно она дышала, сидя в винном погребе.

— Неужели опустошила весь тот графин, который внесла служанка-монахиня во время встречи с Паскуалиной? — покаянно взглянула Мария на икону с изображением другой кающейся — Марии Магдалины. Словно специально выставленной напротив похмельного ложа, в которое, поднявшись, она поспешно вернулась.

— Так есть кто-нибудь в этом Эдеме?! — воскликнула она еще раз, но, убедившись, что вряд ли удастся дозваться кого-нибудь, поднялась с постели и, пошатываясь, подошла к креслу, на котором было небрежно развешано ее одеяние.

Чувствовала она себя прескверно. Голова буквально разламывалась. Перед глазами все плыло. Пол пошатывался вместе с нею, словно при землетрясении в шесть баллов.

Еще не совсем одевшись, Мария заметила свисающий к перилам канатик и подергала его. Звука колокольчика она не услышала, однако не прошло и двух минут, как дверь отворилась и на пороге появилась служанка-монахиня. Возможно, та же, которая принесла вчера злополучный графин с вином.

«Уж не напоила ли меня Паскуалина, чтобы сделать более словоохотливой?» — закралось в ее душу омерзительное подозрение. К Паскуалине она относилась, как обычно относятся к доброй, чудаковатой, способной на самопожертвование простушке. Одобряя при этом ее жертвенную верность папе римскому, избранный ею полумонашеский-полусемейный способ сожительства и в то же время искренне, по-женски жалея ее. Уж кто-кто, а она, Мария Сардони, способна была оценить возможности Паскуалины, признавая, что эта женщина, с ее целеустремленностью и привлекательностью, достойна лучшей, и, прежде всего, мирской, светской жизни.

— Слушаю вас, княгиня Сардони, — напомнила о себе монахиня.

— Что, княгиня?! Кто вам сказал, что я княгиня?

— Что бы вы хотели на завтрак? — демонстративно не расслышала ее вопроса монахиня.

— Вы обратились ко мне, употребив аристократический титул. Кто вам назвал его? Сестра Паскуалина?

— Могу предложить немного вина, кофе и сладости, — вновь не обратила внимания на ее вопрос монахиня. Ей было уже далеко за тридцать. Смуглое, с запавшими щеками лицо, черные, горячечно полыхающие глаза религиозной фанатички… Во всяком случае Марии хотелось именно так определить тип этой женщины — «религиозная фанатичка».

— Несите, несите свое вино. Это вы обслуживали нас вчера?

— Ванная в конце коридора, направо. Пока я приготовлю все необходимое, успеете принять душ.

Мария осеклась на полуслове и вновь удивленно уставилась на монахиню. Только теперь во взгляде ее чувствовалось уважение к вышколенности монахини, которая вела себя так, словно была не от мира сего. А уж отвечала, как говорящая механическая кукла.

— Где сейчас сестра Паскуалина?

— В ванной вы найдете все, что необходимо, дабы освежить свой дух и свое тело. В этой ванной бывает только двое людей — папа и сестра Паскуалина, — все тем же черствым, монотонным голосом просвещала ее монахиня. Оказывается, завод куклы еще не кончился. Она продолжала служить.

— Прекратите этот свой иезуитский спектакль! — не сдержалась Сардони. — Извольте отвечать, когда вас спрашивают.

— Если у вас возникнут еще какие-либо просьбы — дерните за ручку колокольчика, — едва заметно склонила голову монахиня.

— Слушай, — с простодушием пьяного человека сказала себе Сардони, — может, она совершенно глухая?

Ее слова застигли монахиню у двери. Она остановилась, замерла, потом медленно оглянулась на Сардони.

— В таком случае вряд ли вам удалось бы вызвать меня этим звонком, княгиня Мария-Виктория Сардони, — такие чувства, как обида или раздражение, монахине, к счастью, были неведомы. Как и прочие пустоты человеческих отношений. Похоже, что обычные человеческие эмоции этому полусвятому существу вообще были чужды. Марии Сардони казалось, что она столкнулась с человеком из иного, нечеловеческого, мира.

«Своих служанок Паскуалина подбирает из привидений, — проворчала она, глядя на вежливо закрывшиеся за монахиней двери. — Но до конца принцип ее отбора тебе не понять. Знала бы эта монахиня, что меня уже сто лет никто не называл княгиней… Даже слышать этот титул чудно».

Сардони выглянула в зарешеченное ажурной паутинной решеткой окно. С неестественной яркостью зеленел газон. Голгофно вздымал ветви к небесам старый, нераспустивший-ся дуб. Через открытую форточку долетали брачные стенания птичьего дуэта.

«Если бы он тогда выстрелил… Если бы Квазимодо от СС нажал тогда на курок, ничего этого бы ты уже не видела и не слышала. Кого благодарить: Скорцени, Бога, судьбу, случай? Все равно «папесса» Паскуалина не поверит, что он способен сделать это из любви к тебе. Подозревает, что Отто подослал тебя в роли троянского коня. Пошли, княгиня Сардони, приводить в божеский вид дух и тело свое многогрешное».

65

— Вы сможете пробыть в резиденции папы еще два дня. Надеюсь, этого достаточно, чтобы восстановить силы и решить, что предпринять дальше, княгиня Сардони?

Все стало на свои места. До сих пор Паскуалина тоже никогда не вспоминала о ее княжеском титуле. Во всяком случае в течение последних пяти лет.

— Мне пока трудно определить, каким образом устроить свою жизнь. Но окончательное решение я приму за пределами «Кастель Гандольфо».

— Как вам будет угодно, княгиня Сардони.

Паскуалина приблизилась к столику и положила на него книгу, с которой вошла в комнату Марии. По толстой обложке из коричневой кожи Сардони определила, что это «Духовные экзерсисы» святого Игнатия Лойолы, основателя ордена иезуитов. Любимая книга Эудженио Пачелли, экземпляры которой в одинаково грубых кожаных переплетах можно было видеть на книжных полках почти всех комнат и залов резиденции.

В свое время Мария Сардони, в протестантском роду которой оказалось немало достойных мужей, пострадавших от инквизиции, была буквально потрясена, узнав, что по духу своему папа римский — скрытый иезуит-фанатик, яростный поклонник Лойолы, почитающий «Духовные экзерсисы» своего наставника куда более святой книгой, нежели Библия.

Никакую другую книгу, ни одно житие святых не читал он столь часто и с такой рабской верой в духовное могущество каждого слова.

Вряд ли Паскуалина разделяла его взгляды. Она вообще крайне сдержанно относилась к любым откровениям святых и блаженных, но, как всякая женщина, знающая, с кем свела ее судьба, начинала и завершала свой день чтением откровений великого иезуита, покровителя инквизиторов.

— Сегодня папа прибывает в резиденцию. На два дня. Потом мы вместе возвращаемся в Рим. Нужно готовиться к канонизации[59] и беатификации[60].

— Возникли затруднения? — охотно восприняла привычную для Паскуалины тему.

— Кандидатуры достойные, однако доказательства сотворенных ими чудес кажутся довольно неубедительными.

— Как обычно.

— Чудеса сотворяются все реже и реже. Еще меньше доказательств.

— Вы посвящаете меня в тайны двора, Паскуалина. Стоит ли так рисковать?

Паскуалина плотно сжала губы и вздернула подбородок. Верный признак того, что самолюбие оказалось задето.

— У вас, княгиня, была возможность убедиться, что я никогда не посвящала в те дела, в посвящении которых не заинтересована.

Мария задумчиво промолчала. Она не боялась ссоры с Па-скуалиной. Знала, что эта женщина редко поддается чувству гнева. К тому же научилась подавлять в себе мнительность и потребность мести. Единственное, чего она не умела прощать: откровенной, осознанной несправедливости.

— Вынуждена согласиться, — признала Сардони.

— Вот именно, вынуждены. Присядем.

Паскуалина сняла с себя белую монашескую накидку и осталась по-мирски простоволосой, но от этого не менее загадочной.

— Как вы все же представляете себе дальнейшую жизнь, княгиня Сардони? — спросила она, усевшись в кресло после Марии.

— Будет проще, если вы выскажете свой взгляд на мое жизнеустройство. — Паскуалина продолжала обращаться к ней на «вы», и Мария внимательно следила, чтобы не нарушить эту форму обращения.

«Папесса» едва заметно улыбнулась.

— Вы мудреете. Ответ, достойный княгини Сардони, не забывшей, что такое условности высшего света.

Сардони почувствовала, как на щеках ее выступает румянец. Комплимент показался ей весьма сомнительного достоинства. Который мог быть спокойно воспринят простушкой Катариной, подрабатывавшей в услужении архитектору Кар-дьяни. Но который обязан вспахать гордость последней из рода, княжеского рода, Сардони.

— Как вы относитесь к Генуе, княгиня? — спокойно продолжала вести свою партию папесса! — Мария впервые уловила запах ее духов. Он показался ей отвратительным. Пользоваться подобного рода благовониями могла только женщина, совершенно лишенная обоняния.

— С чувством такта, — вежливо ответила Сардони, смирившись с ее духами. — Генуэзская школа живописи. Архитектурные шедевры. Климат тоже не удручает.

— В десяти километрах от Генуи находится вилла Орнезия, еще недавно принадлежавшая графу из рода Альдобрандини.

— «Черная знать», — кивнула Мария, наблюдая, как неожиданно появившаяся монахиня расставляет на низеньком журнальном столике чашки с кофе.

— Вы правы, одно из гнезд «черной аристократии». С завтрашнего дня эта вилла, вы уж извините, будет принадлежать одному из чиновников, близких к папе римскому.

— В Италии найдется великое множества чиновников, стремящихся попасть в круг «черной знати».

— Дело вовсе не в нем, — нервно повертела головой Паскуалина. — Как только этот человек вступит во владение виллой, она сразу же будет сдана в аренду. Вам.

— Мне?!

— Вам, княгиня Сардони, вам. Для начала, допустим, на год. — Паскуалина взяла чашку и остановила свой взгляд на лице Сардони, ожидая, какой будет ее первая реакция.

— Если вы говорите это, зная мои нынешние финансовые возможности… И понимая, что не так скоро я смогу…

— В этой обители о деньгах предпочитают не говорить, — прервала ее Паскуалина. — В соборе Святого Петра — и то о них говорят куда чаще.

— Тогда… как вам будет угодно.

— Фактической владелицей виллы, как вы уже поняли, княгиня, являюсь я. Из этого следует, что, по существу, она длительное время будет оставаться без хозяйки. А я не знаю человека, которому могла бы довериться больше, чем вам. А уж, распоряжаясь такой виллой, вы сами должны будете позаботиться и об улучшении своего финансового положения, и об устройстве своей жизни.

— При этом и в округе, и в Риме не должны знать, кто истинная владелица.

— Разве это в ваших интересах? — иронично улыбнулась «панесса».

— Я признательна вам, — поняла свою ошибку Сардони. — Решение, достойное сестры Паскуалины.

— И княгини Марии-Виктории Сардони. Я понимаю: север. Там все еще сильно влияние немцев, их СС и СД. Если сочтете необходимым, какое-то время можете не афишировать свое пребывание в Орнезии. Но, думаю, долго скрываться вам не придется.

— Скорее всего, я вообще не стану делать этого.

— Вы храбрая женщина.

— Очень хотелось бы, чтобы ваши слова оказались правдой. В курс дела меня будет вводить прелат Бенини? Нет? Сам кардинал Мерри дель Валю?

Какое-то время они в упор смотрели друг на друга. Глаза в глаза.

Паскуалина надеялась, что Мария Сардони вообще не решится задать этот вопрос. Но коль уж она задала его… С той минуты, когда здесь было названо имя прелата Бенини, руководителя разведывательной организации Ватикана, а тем более — всуе упомянуто имя кардинала Мерри дель Валю, в чьем непосредственном подчинении находился этот прелат, — разговор можно было вести в открытую. Такая возможность не очень-то огорчила Паскуалину.

— С вашими обязанностями вас ознакомит один из доверенных людей прелата. Который сочтет возможным сопровождать вас до стен виллы. А потом еще какое-то время будет выполнять обязанности телохранителя.

Мария едва заметно улыбнулась. «Обязанности телохранителя» в их женской беседе прозвучало иронично и двусмысленно.

— Что сразу же осложнит наши отношения.

— Они окажутся осложненными, — задумчиво согласилась Паскуалина и, заложив ногу за ногу, оперлась рукой на спинку кресла. — Окажутся, это уж точно. Хотя, уверяю вас, этот синьор прекрасно воспитан. Да и внешность такова, что присутствие его не будет обременительным. Что касается его уроков, то уверена, что вы окажетесь довольно подготовленной для их восприятия. Вам уже приходилось оказывать некоторые услуги, подобные тем, которые придется оказывать мне, принимая у себя представителей досточтимых князей Русполи, Дориа, Орсини, Колонна. Роспильеси, Торлониа, Одескальти, Боргезе, Массимо[61]… Я никого не забыла?

— Составляющих основу все той же «черной аристократии» Италии. Можете добавить еще князей Бонкомпаньи, маркизов Саккетти и Теодоли…

— Список явно не окончен, — согласилась с ней Паскуалина. — Если учесть, что он к тому же будет дополнен многими именами кардиналов, епископов и архиепископов, военных, судей. Но главным образом меня будут интересовать настроения представителей «черной аристократии» и кардиналов. Уверена, что в присутствии очаровательной княгини Марии-Виктории Сардони, чей род по материнской линии тоже принадлежит к сонму «черной аристократии», они будут вести себя более раскованно, чем в присутствии сухой и чопорной сестры Паскуалины. Особенно если учесть, что к этому будет располагать и сама атмосфера приемов.

— В этом можете не сомневаться, — улыбнулась Сардони. — При условии, что к тому времени окончательно не оскудеет «грош святого Петра»[57].

И, забыв о расстоянии, которое до сих пор разделяло «папессу» Паскуалину и приблудившуюся, измученную княгиню Марию-Викторию Сардони, женщины коварно рассмеялись. Как могут смеяться, оставшись наедине, только женщины.

66

Едва заметная тропинка пробилась через терновник, кремнистым ручейком прошла между багровыми валунами, чтобы, совершив зигзагу непросыхаемой лужицы, раствориться в каменистой россыпи буквально за два шага от конусообразной вершины холма.

Остановившись на той последней метке, на которой тропинка еще оставалась тропинкой, Гиммлер растерянно поискал глазами ее продолжение, а потом удивленно уставился на вершину. Она была совсем рядом, стоило только перешагнуть через некое подобие лощины, ступить на ее поросший травой «бруствер», и перед тобой предстанет пейзаж, который пока что скрывается за пиком холма.

Проделать эти оставшиеся шесть-семь шагов, по всей вероятности, не представляло никакого особого труда. И рейхсфюрер несколько раз порывался сделать это, однако шли минуты, он топтался и топтался на грани, которую так и не посмели переступить все те, кто поднимался на эту возвышенность до него, словно какая-то магнетическая сила удерживала его у рва-рубикона, не позволяя нарушать традицию всяк восходящего сюда, не позволяя достигнуть того, ради чего, собственно, люди тратили столько усилий, стремясь к вершине.

«Эта тропа обрывается за несколько шагов до вершины, потому что прокладывали ее люди, которые боятся ступить эти несколько шагов, — мысленно говоря это, Гиммлер имел в виду себя. И не пытался скрывать этого. — Потому что они не достойны вершины. Их удел — прокладывать путь для других. Эти люди тяжело поднимаются вверх. Они карабкаются по крутым склонам, оступаются на осыпях, срываются вниз и гибнут, уходя в вечность неизвестными, уступая место более удачливым. Нет, более храбрым и решительным, — возразил себе рейхсфюрер. — Потому что гибнут прежде всего те, кто не верит в свою вершину. Не видит ее. Не подчинил свою жизнь восхождению. Он всего лишь «прокладыватель дорог». Существо, призванное своими костями обозначить путь для других. Тех, кто, стоя у подножия горы, уже видит себя на вершине».

Сегодня утром Гиммлер вдруг явственно осознал, что заговор против Гитлера стал реальностью политической жизни рейха. Что его задумали и осуществляют люди, занимающие достаточно высокие посты, для того чтобы не только растоптать фюрера, но и полностью овладеть властью.

Основные факты стали известны ему вчера. Они подтвердили предчувствия и предположения, которые одолевали его уже второй месяц подряд. Однако, убедившись в верности своих прогнозов, он почему-то не заволновался, не забил тревогу, не бросился решать для себя — прежде всего для самого себя, — кто он теперь: сочувствующий заговорщикам, их соучастник или же хладнокровный, опытный охотник, отлично изучивший повадки стаи, которую надлежало перехитрить и истребить.

Мобилизовав силы СД и гестапо, а также части войск СС и дивизии «Бранденбург», он буквально в считанные дни мог бы полностью нейтрализовать всех известных и пока еще неизвестных ему заговорщиков, подавив эту смуту в самом зародыше, потопив ее в крови смутьянов. Но он не стал этого делать. И не станет.

Гиммлер не любил откровенничать. Даже 6 самим собой. Однако в этот раз в борьбе с собственной тенью он оставался по-рыцарски честным.

«Ты скажи себе то, что должен сказать, — генералы-заговорщики из штаба армии резерва видят в тебе не просто сочувствующего, но и единомышленника. Пока неясно, какими сведениями они располагают, например, о твоих попытках с помощью Шелленберга и его людей наладить контакты с западными дипломатами; какие еще сведения они могли получить о тебе из абвера или иностранных спецслужб, с которыми, возможно, уже связаны. Но совершенно очевидно, что тебя они не опасаются. И готовы принять твои условия. Вот в чем состоит правда, что привела тебя к подножию вершины, которой ты так и не достиг».

Вчера же Гиммлер побывал у фюрера и честно рассказал ему о заговоре. Вернее, о том, что сумел узнать о нем. А еще точнее, о той части, засветить которую было достаточно, чтобы в случае провала заговора фюрер никогда, ни при каких обстоятельствах, не смог обвинить его в предательстве.

«Но лишь в случае провала заговора», — ухмыльнулся Гиммлер своим мыслям.

Вершина все еще желтела в нескольких шагах от него. Однако рейхсфюрер не спешил преодолеть оставшееся расстояние. Сделай он это сейчас — и, возможно, изменился бы весь ход его мыслей. А Гиммлер опасался этого.

Теперь-то он отлично понимал, что топтаться у вершины его заставила не усталость, а философское восприятие самой вершины, представлявшейся ему той истинной вершиной, в которой он, сын бывшего тьютора при баварском суде и дочери савойского бакалейщика, сумел приблизиться, став одним из первых лиц империи, рейхсминистром.

Он достиг многого. Очень многого. Можно было бы возрадоваться и успокоиться. Но человек, который стоит сейчас на вершине рейха, — не достоий того, чтобы он, Гиммлер, мог спокойно мириться с этим, не испепеляя чувства собственного достоинства, не осознавая себя ущемленным.

Как ни верил он фюреру, как ни старался создавать из него в своем сознании божество, в конечном итоге из этого ничего не получилось. Божеством фюрер для него так и не стал. Другое дело, что сам он, Гиммлер, превратился в покорного, правоверного послушника «верховного жреца». Но разве это могло устроить его?

Сегодня утром рейхсфюрер окончательно пришел к тому же выводу, который заставлял преданнейших Германии генералов превращаться в стаю заговорщиков: «Гитлер не может больше оставаться у власти. Не в состоянии. Спасти рейх от окончательного краха можно, лишь резко изменив политический курс империи. А это невозможно до тех пор, пока во главе страны находится сие накачанное наркотиками, изъеденное пилюлями, почти выжившее из ума полуживотное».

67

Самое трудное для Гиммлера было решиться на эти слова: «накачанное наркотиками, изъеденное пилюлями, почти выжившее из ума полуживотное». Но когда они все же зародились в его сознании, рейхсфюрер вдруг ощутил душевное и физическое облегчение. Словно за ними стояла не банальная констатация того, что давно стало очевидным, а некое великое прозрение.

Достигнув его, Гиммлер почувствовал себя свободным от гипноза личности фюрера, от рабского поклонения ему. Получив приказ выехать за город в этом направлении, его водитель вначале решил, что шеф желает навестить осевшего здесь неподалеку, на вилле Каринхалле, рейхсмаршала Геринга. Однако, садясь в машину, Гиммлер и сам не знал, куда должен пролечь его путь. Главным для него было — вырваться из Берлина, еще хотя бы час побыть наедине с собой. Получить время для раздумий. Воспринять себя вне адского государственного механизма, созданного человеком, которого он теперь откровенно презирал.

«Конечно, определенный риск существует, — размышлял Гиммлер, стоя у вершины огромного холма. — Однако ты уже сделал все возможное, чтобы Для тебя лично он был сведен до минимума. Поэтому чувствуй себя раскованнее и давай-ка еще раз проанализируй ситуацию, расклад сил…»

Главное условие — убрать Гитлера Убрать любой ценой.