Черный легион Сушинский Богдан

76

— Вернемся к операции «Черный кардинал», — деловито предложил Скорцени, выдержав длинную паузу, вполне достаточную для того, чтобы считать тему о своей персоне исчерпанной. — Захват планируется осуществить таким образом…

Он очень кратко, рублеными фразами, описал, как будут блокированы апартаменты папы, как подкупленные офицеры из охраны Святого престола помогут захватить нескольких его кардиналов. И где прямо на улице, ведущей к центральной площади, должен будет сесть «физелер-шторьх», который возьмет на борт папу. Как в свое время взял Муссолини.

— О самолете, как вы уже поняли, господин генерал, надлежит позаботиться вам.

— Стоит ли копировать операцию «Дуб»? Самолет — не самое надежное средство похищения. Сразу по нескольким причинам. Говорю вам как парашютист.

— Я убедился в этом именно по операции на Абруццо. Поэтому предусмотрено, что на окраине Ватикана нас будут ждать три бронированных автомобиля. На одном из них, в сопровождении своих агентов, под прикрытием ваших парашютистов и моих коршунов, полковник Боргезе обязан будет доставить папу к побережью Тирренского моря. Как видно по карте, оно рядом.

На всякий случай генерал бросил тяжелый медвежий взгляд на карту. Выражение лица его при этом было такое, словно он очень сомневался не только в правдивости утверждения штурмбаннфюрера, но и в достоверности самой карты.

— Для первого этапа неплохо, — обронил он и таким же тяжелым медвежьим взглядом уперся в Скорцени.

— На берегу моря, у рыбацкой хижины, папу и кардиналов будет ждать быстроходный торпедный катер. Его задача: пройти пять миль в северо-западном направлении, где пассажиров смогут пересадить на нашу подводную лодку. Она-то и доставит пленников на север, в район Каррары, который теперь полностью находится под контролем войск СС и частей, верных дуче.

— Наконец-то и флоту найдется хоть какое-то занятие.

— Кроме того, я намерен потребовать, чтобы к району встречи катера с подлодкой было переброшено несколько итальянских самолетов-штурмовиков, а также один гидросамолет. На всякий случай.

— И, наконец, вариант… на случай крайне неудачного стечения обстоятельств, — увлекшись, они не заметили, как в комнату вошел обергруппенфюрер Карл Вольф. Обратили внимание на него лишь тогда, когда Вольф приблизился к столу.

Генерал и штурмбаннфюрер вскинули руки:

— Хайль Гитлер!

— Итак, вернемся к последнему варианту, — кивнул вместо ответного приветствия высший фюрер СС и полиции в Италии. — Продолжайте, Скорцени, продолжайте.

— Мы подготовили виллу на окраине Рима, рядом с Ватиканом, — вернулся к своему плану штурмбаннфюрер. — На ней есть подземелье с тайным ходом. Это лежбище самого Боргезе, устроенное, как он утверждает, абсолютно секретно.

— И не единственное, насколько мне известно, — заметил обергруппенфюрер.

— Надеюсь, двое-трое суток на этой вилле папу продержать можно будет? — вопросительно взглянул на Вольфа Скорцени.

— Этого времени вполне достаточно, чтобы позаботиться о дальнейшей безопасности Пия XII, — высокий худощавый Вольф с высоты своего роста окинул взглядом карту-схему Ватикана, и губы и все его утонченное аристократическое лицо передернула загадочная улыбка. — Вы, Скорцени, что, абсолютно уверены в успехе вашей операции? Вас ничто в ней не смущает?

— Если мне будет обеспечено то количество людей и средств, которые предусмотрены нашим — моим и господина Штуден-та — планом… Абсолютно уверен. Мы готовы представить вам и более подробную разработку, которую можно будет согласовать потом с Гиммлером. А возможно, и с самим фюрером.

— В том-то и дело, что с Гиммлером. А возможно, и с фюрером… — задумчиво проговорил Вольф, прикусив зубами едва заметную и почти бескровную нижнюю губу. — А согласовать с ними, боюсь, будет непросто. Очень непросто.

Скорцени удивленно взглянул на Штудента. Массивное кирпично-серое лицо старого десантника оставалось все таким же мрачно-невозмутимым, с каким генерал встретил его. Предостережение Карла Вольфа, казалось, совершенно не заинтриговало его. Во всяком случае задавать какие бы то ни было вопросы фюреру СС и полиции в Италии он не собирался.

— Простите, обергруппенфюрер… Что, возникли сомнения?

— У многих, слишком многих, они возникли с самого начала, с замысла. А ситуация, знаете ли, меняется, — решил окончательно добить Скорцени обергруппенфюрер. — Теперь мы уже не можем игнорировать мнение политиков, прессы, общественности. Не таковы наши успехи на фронтах. Мы обязаны предвидеть общественный резонанс вашей акции, ее политические последствия.

«Вашей акции», — резануло слух Скорцени. — Политические последствия ВАШЕЙ акции. Уже открещивается? Рановато».

Ему вспомнилось мрачное пророчество Паскуалины Ленерт: «Попомните мое слово: уже на второй день после этого преступления ваши же сослуживцы будут с отвращением отворачиваться от вас, а руководство — искать способ поскорее избавиться. Чтобы и с себя грех снять, и христианство всего мира успокоить».

Похоже, она права Похитить Муссолини и похитить папу римского — это не одно и то же. Кое-кто пытается отворачиваться еще до того, как Рим содрогнется от страшной вести.

— Простите, обергруппенфюрер, — не сдержался Отто. — Не могли бы вы четче выразить свое отношение к данной операции? Высказывая эту просьбу, я имею в виду то, что вы — высший фюрер СС и полиции в этой стране. И можете обладать такими сведениями о ситуации здесь и в ставке фюрера, какими…

— Продолжайте, господа продолжайте, — бесцеремонно перебил его Карл Вольф, не желая вдаваться ни в какие объяснения. — Не смею вам мешать.

«Ах ты ж дрянь! — мысленно вскипел Скорцени, провожая его ненавистным взглядом. — «Не смею вам мешать!»

77

— Нет, так невозможно работать! — ударил карандашом о карту генерал Штудент, как только обергруппенфюрер Карл Вольф вышел из комнаты. — Я не могу сосредоточиваться над планом операции, зная, что люди, от которых непосредственно зависит ее судьба, не только не склонны оказывать помощь, но и вообще не желают ее проведения.

Штудент отошел к окну, засунул руки в карманы брюк и повернулся спиной к штурмбаннфюреру. Его плечи были столь непомерно широки, что даже двухметровый плечистый Скорцени казался себе рядом с ним щуплым пареньком. Генерал заслонил плечами все выходящее на озеро окно, и в комнате сразу же стало сумрачно.

— Простите, господин генерал, вы имеете в виду обергруп-пенфюрера Вольфа?

— Это не так уж важно, кого я имею в виду.

— Мне трудно согласиться с этим. Очень даже важно. Я должен знать, на кого могу положиться в проведении операции, а на кого нет.

— Вы и так прекрасно видите, на кого здесь можно рассчитывать.

— Провести операцию «Черный кардинал» мне поручил сам фюрер. И я намерен осуществлять ее даже в том случае, если против меня выступит все высшее командование СС.

— Спасибо, что напомнили, — проворчал Штудент. — К сожалению, не все понимают, что ответственность перед фюрером за срыв этой операции будут нести не только вы и я, но и они. Вот только попробуйте убедить их в этом,

Скорцени промолчал. Разговор зашел в тупик. Пока Штудент не назвал имена людей, которых он имеет в виду, штурм-баннфюрер не мог определиться, как ему вести себя дальше, что предпринимать.

Склонившись над картой Ватикана, он некоторое время изучал ее, делая вид, что забыл о вспышке раздражения генерала и что имена его больше не интересуют. И лишь когда Штудент вновь приблизился к столу, ровным ледяным голосом, словно генерал уже находился на допросе у него в управлении СД, спросил:

— Так все же, господин генерал… кого, кроме обергруппенфюрера Вольфа, вы имеете в виду? Мне важно Знать это уже сейчас. Дорога каждая минута.

— Считаете, что в состоянии будете что-либо изменить? — насмешливо спросил Штудент, не отрывая взгляда от карты. Хотя она вряд ли интересовала его сейчас.

«И ты, трусливый солдафон… — смерил его испепеляющим взглядом Скорцени, сохраняя при этом вполне благодушную улыбку. Ему уже не раз приходилось видеть, как храбрейшие немецкие генералы, не говоря уже об офицерах, начинали по-сучьи поджимать хвосты, как только заходила речь о ком-то из высших чинов рейха. Причем перестраховывались они с десятикратным «запасом преданности». — Ты что, действительно хочешь, чтобы мои «коршуны» вытрясли из тебя душу? Прихватив где-нибудь на шоссе вместо итальянских партизан? Так я могу тебе это устроить, «земная надежда люфтваффе»!

— Разве я когда-нибудь похвалялся своими возможностями, генерал? Скромными возможностями штурмбаннфюре-ра? Просто мне казалось, что, работая вместе со мной…

— У меня создалось впечатление, что обергруппенфюрер Вольф всего лишь попал под влияние этого дипломатического психопата Рудольфа Рана, нашего посла в Италии.

— Что?! Так это посол путается у нас под ногами? У него тоже следует испрашивать соизволения?

— До соизволения дело пока не доходит, но определенный вес он все же имеет. Кстати, сейчас Ран находится здесь, в Рокка делле Каминате. Он, видите ли, встревожен возможной международной реакцией на похищение папы. Бурной реакцией. Он один встревожен, — язвительно добавил Штудент, не скрывая своей досады. — Остальным безразлично.

— Но, согласитесь, нам с вами действительно безразлично, что настрочат по этому поводу писаки из лондонских газет и какие грозные ноты министров иностранных дел будут ложиться на стол Риббентропа, — ошарашил его излишней, совершенно неуместной сейчас, откровенностью Скорцени. — Мне хотелось бы услышать другое: каким образом господин Ран узнал о готовящейся операции.

— Вполне допускаю, что от того же Риббентропа. Или от Вольфа. Во всяком случае не думаю, чтобы посол решился мешать нам, используя досадную утечку информации.

— Согласен. Его подключение должно быть кем-то санкционировано. Но кем? Самим Гиммлером?

— А почему бы и нет?

— Если им — это серьезно усложняет ситуацию.

— Еще как усложняет. Ран и Вольф уже по существу сговорились. И сумели убедить Риббентропа. Так мне кажется. Они убедили его, что папа римский ни в коем случае не должен становиться объектом воздействия наших диверсионных служб. И не позднее чем завтра намерены лететь с этой идиотской мыслью в ставку фюрера.

— Даже так?! Об этом вам сообщил Ран? Нет, Вольф?

— Ни тот ни другой. И это плохо. Но сведения достоверны. Летать-то им приходится самолетами люфтваффе, где меня знает каждый сопливый новобранец.

— Надежный источник. Но почему тогда Вольф до сих пор не предупредил нас? И вообще, что за чертовщина? Пока я, рискуя головой, обнюхиваю весь Ватикан, здесь, в тылу, уже все решили. Все свели на нет.

— Не надо бы столь резко, штурмбаннфюрер, — с особой интонацией произнес генерал его чин, подчеркивая, сколь мизерен он в сравнении с чином и положением в рейхе обергруппенфюрера Вольфа.

— В любом случае я сделаю все возможное, чтобы тоже оказаться у фюрера. Самый раз доложить ему о подготовке операции. Он ведь требовал этого доклада.

— Вот на это я и рассчитываю. Это серьезный шаг.

78

Стук копыт. Ржание взбесившихся лошадей. Тысячеглоточный рев, круто замешанный на оглушительном звоне сабельной атаки…

Поручик Розданов очнулся как раз тогда, когда тяжелый клинок врага пламенем Божьей свечи мелькнул перед его лицом и могильно врубился в голову. Он очнулся с какой-то внутренней убежденностью, что удар этот легко и мгновенно перенес его в мир загробных видений, и кряжистая фигура в черном мундире возрождалась перед ним из обморочного небытия, словно полузабытый образ невесть когда преставившегося предка.

— Вынужден разочаровать вас, поручик Розданов: это все тот же бренный богоугодный мир, из которого вы столь неудачно пытались уйти.

«Пытался уйти? — отозвалось в сознании поручика. — Я лишь пытался уйти?»

По запаху йода и еще каких-то медикаментов Розданов догадался, что находится в госпитале. А черный мундир, нахраписто выбивающийся из-под небрежно наброшенного на плечи белого халата, подсказывал: перед ним офицер-эсэсовец. И это не видение.

— Если вы считаете меня призраком, то ошибаетесь, — ясно слышал он голос эсэсовца. Хотя слова долетали откуда-то из потусторонья, словно эхо, отраженное от стены вечного молчания. Вечного молчания…

Розданов силился что-то произнести, но слова умирали, так и не родившись. Эсэсовец уловил его усилие и, склонившись, вопросительно всмотрелся ему в глаза. Взгляд его показался Розаднову леденящим душу взглядом из преисподней.

— Вы слышите меня?

Большим усилием воли поручик попытался кивнуть, но это ему не удалось.

— Ранение, как ни странно, легкое, — чеканил немец на чистом русском. — Судить вас не будут. Вы поступили, как велит честь офицера Что касается майора Рашковскош — его мы накажем.

Соседняя койка была пуста Кроме них, в палате никого. Рванула дверь медсестра, но, наткнувшись на суровый взгляд эсэсовца, вышла. Розданов, однако, успел заметить, что ноги у нее высокие, налитые — ноги красивой женщины из все того же бренного богоугодного мира.

— Вы прекрасно слышите меня. И понимаете, — не спрашивал, а скорее внушал ему немец.

Розданов едва заметно кивнул. Или, может, ему только показалось, что сумел кивнуть. Во всяком случае эсэсовец уловил это движение.

— Я — гауптштурмфюрер Штубер. Мы встречались с вами в кабинете Рашковского.

— Штубер, — едва слышно повторил Розданов.

«Да, это он». Только теперь вспомнил поручик, где видел этого немца. Он сразу отметил про себя, что лицо знакомое и принадлежит явно не его предку, подполковнику Розданову, застрелившемуся в Первую мировую в ту минуту, когда его, раненого, немцы пытались взять в плен.

«А ты даже застрелиться по-человечески не сумел, — упрекнул себя поручик. — Зато с какой дьявольской неотвратимостью повторяется судьба».

— Говорят, какое-то время вы жили в Италии. И владеете итальянским. Верить?

— Верьте, — прохрипел Розданов. Голова его пылала такой адской болью, словно в ней разгорался огромный костер. И черти плясали на углях.

— А потом вброд преодолели Ла-Манш, после чего сумели изучить английский.

«Что ему нужно от меня? Лучше бы погасил это страшное пламя. Ах да, он ведь не врач. Он — палач. Он явился сюда не гасить, а разводить костер».

— Я спросил вас об английском.

— Английский знал с детства, — оказывается, говорить не настолько трудно, как он ожидал. Главное решиться. Но левая часть груди отмерла. Неужели действительно отмерла?!

— И немного владеете французским. Как всякий уважающий себя русский дворянин.

«Как всякий уважающий себя… Верно заметил. Дворянин-офицер, не сумевший пустить себе пулю в лоб, чтобы достойно уйти. В среде русского офицерства такое считалось еще ббльшим позором, чем стерпеть плевок в лицо».

— Со своим итальянским вы бы мне сейчас очень пригодились, Розданов. Вам не повезло вдвойне: упустили еще один шанс. Впрочем, с английским тоже понадобитесь, как и с русским. Врач обещает поставить вас на ноги уже через три недели.

«Через три… недели?! — изумился Розданов. — Но ради чего? Чтобы опять бродить по этой проклятой бойне, именуемой Европой? Так ведь хватит уже. И так по горло в крови».

— Прострелены только мягкие ткани. Сам Бог вас хранил. Я же прикажу усилить лечение.

— Зачем?

— Из нежности, Розданов, — хищно улыбнулся Штубер. Из человеколюбия. Нет ничего ценнее в этом мире, чем вернувшиеся с того света полиглоты. И с Богом поговорить успели, и никакой смерти уже не боятся.

— Из человеколюбия… Полиглоты с того света… — устало, словно в бреду повторил Розданов. Он все еще был слишком слаб для таких бесед.

— Я понял: вы пока еще на грани. Мое время истекло.

— Что меня ждет? — вовремя спохватился поручик. Когда еще представится случай увидеться с этим эсэсовцем?

— Служба, лейтенант вермахта Розданофф, служба. И не смейте залеживаться здесь, пора в строй.

— Меня восстановят в чине? Обойдется без суда?

— Будем считать, что приговор уже приведен в исполнение. Теперь вы под моим покровительством.

— Тот парень, лейтенант-краснопер, что в камере?..

— Беркут? Жив. Я понимаю: вам бы обоим поскорее туда перебраться, к ангелу под крыло, в вечность, — наклонился над ним Штубер. — Я, признаться, и сам не прочь. Надоело. Но пока что вы мне понадобитесь здесь, — оскалил он крупные прочные, лишь слегка обкуренные зубы. — А когда придет пора отправлять вас ТУДА, я об этом сам позабочусь. Лично.

«Провинциальный мер-за-вец! — почти вслух проговорил Розданов. — Скопище провинциальных мерзавцев — вот что представляет собой весь этот ваш бренный, богоугодный мир».

79

Этот зал в самом центре «Вольфшанце», с длинным, устланным штабными картами, столом, уже был знаком Скорцени. Но все же каждый раз он входил сюда с огромным напряжением нервов и предощущением неожиданного излома судьбы, за которым неминуемо последует то ли новый взлет, то ли роковое низвержение.

Штурмбаннфюрер нисколько не удивился, увидев в зале моложавого русоволосого посла Германии в Риме Рудольфа Рана и высшего фюрера СС и полиции в Италии обергруп-пенфюрера Карла Вольфа. Зато своего удивления оба они скрыть не сумели. Только с появлением Скорцени они наконец поняли, почему Гитлер продержал их в ставке двое суток, все откладывая и откладывая прием.

Сначала им казалось, что фюрер не вызывал их, ожидая Гиммлера и Риббентропа. Но вчера к обеду они обнаружили, что фон Риббентроп уже давно находится в Растенбурге. Еще вчера утром в ставку прибыл Гиммлер. Следовательно, фюрер действительно ожидал прибытия первого диверсанта рейха.

Поняв это, они сразу насторожились. Ни Вольф, ни Ран не сомневались, что Скорцени будет яростно отстаивать идею штурма Ватикана. Да оно и понятно. Именно Скорцени, как никто другой, затратил уйму усилий на подготовку операции «Черный кардинал». Но дело не только в этом. Похищение папы римского дало бы ему возможность подтвердить перед всем миром свою репутацию диверсанта экстра-класса. Первого коммандос Европы.

Поприветствовав генералов СС, Скорцени холодно смерил взглядом посла. Он понимал, что инициатором этой поездки к Гитлеру является Ран. Хотя Вольф тоже хорош: сговориться за его и Штудента спинами и помчаться в «Волчье логово» спасать папу и его кардиналов! Они, видите ли, опасаются взрыва общественного мнения! Их мучают угрызения совести!

Ран предусмотрительно отвел глаза. Чувство самосохранения еще не настолько покинуло его, чтобы он не понимал, какой опасности подвергает себя, навлекая ненависть Скорцени.

«Если они так опасаются взрыва общественного мнения, тогда мне придется взорвать весь мир, — играл желваками Скорцени, глядя на посла. — На его обломках мнение какой-то там общественности уже никого интересовать не будет».

— Вас тоже вызвали? — вдруг растерянно полушепотом пробормотал Ран, решившись приблизиться к Скорцени.

— В «Вольфшанце» я обычно появляюсь тогда, когда меня вызывает фюрер, — презрительно сморщил свои шрамы Скорцени. — Появляюсь, чтобы выполнять его волю. А не противостоять ей.

Посол почти с испугом посмотрел на Скорцени и даже отшатнулся. Он чувствовал свою вину и понимал, что присутствие на приеме Скорцени может поставить его Ь крайне неловкое положение. И все же не ожидал, что ппурмбаннфюрер отреагирует столь резко.

По словам Скорцени, получалось, что он, Ран, выступает против проведения акции, которая задумана по инициативе самого фюрера. И которую уже полностью подготовил Скор-цени. Но он-то выступает не против воли фюрера. Просто пытается спасти престиж Германии.

«Если учесть, что позиция Гиммлера еще до конца не ясна, а фон Риббентроп, как всегда, трусливо промолчит или в последний момент изменит свое мнение (с которым Гитлер в любом случае вряд ли пожелает считаться, он уже не раз пренебрежительно демонстрировал это) — силы слишком неравны, — лихорадочно анализировал ситуацию посол Ран. — И кроме того… Отнесись фюрер к моим замечаниям доброжелательнее, он не стал бы сводить меня со Скорцени. Пригласил бы только меня и Риббентропа».

— Я ценю ваш диверсантский гений, Скорцени, — набрался мужества примирительно заметить посол. — Но, видите ли, в чем тут дело…

— Я всего лишь выполняю приказ фюрера, — вполголоса, но от этого не менее резко отрубил штурмбаннфюрер, переведя взгляд на висевшую на противоположной стене небольшую картину в серебристой рамке, на которой мирно красовалась своей возведенной в искусство неестественностью фиалка. — И выполню его до конца. Если такова будет воля Гитлера.

Ран расстроенно поджал губы и отошел к стоящему рядом с Гиммлером Вольфу.

Скорцени надеялся, что фюрер пригласит их в свой рабочий кабинет. Поэтому, когда дверь отворилась, он настроился лицезреть одного из адъютантов фюрера. И был удивлен, увидев, что в зал стремительно входит сам Гитлер. Он был в костюме военного покроя. На френче защитного цвета тускло поблескивал Железный крест I степени, заслуженный ефрейтором Шикльгрубером еще в Первую мировую. Фюрер потому так часто и демонстрировал его, чтобы все знали: орден добыт в боях, а не в кресле рейхсканцелярии.

80

Удостоив присутствующих коротким резким жестом открытой руки, Гитлер, как показалось Скорцени, даже не осмотрел их, а сразу же остановился у стола, опершись левой рукой о карту.

— Посол в Италии Рудольф Ран, — принялся представлять вошедший вслед за фюрером адъютант Гюнше тех, кого вождь имеет право не помнить. — Штурмбаннфюрер Скорцени.

— Вы здесь, штурмбаннфюрер? — оживился Гитлер, отыскав взглядом Скорцени.

Шеф С С и министр иностранных дел оказались слева от фюрера. Скорцени — справа, после Рана и генерала Вольфа. Но Гитлер сразу же отыскал его и взгляд задержал именно на нем — это заметили все.

После похищения Муссолини фюрер не раз просматривал заснятый во время этой операции фильм и все чаще ссылался на подвиг Скорцени как пример, следуя которому, солдаты, верные великой Германии, давным-давно выиграли бы эту немыслимо затянувшуюся войну. И все чаще задавался вопросом: почему даже в отборных частях С С так мало оказалось людей, способных являться хотя бы тенью первого диверсанта рейха, достойно подражать ему?

— Он был вызван из Италии, — напомнил Гюнше, неверно истолковав интонацию, с которой был произнесен этот вопрос.

— Вот именно: из Италии, — почти с вызовом подтвердил Гитлер. — Я вынужден был вызвать его в ставку.

При этом фюрер метнул на Рана такой взгляд, что тот содрогнулся. Только сейчас посол по-настоящему понял, как близко он оказался если не у края гибели, то уж во всяком случае у края карьеры.

81

Скорцени ждал, что фюрер пригласит их всех сесть. Но тот словно забыл о своих подчиненных и почти минуту молча рассматривал одну из карт. Привстав на цыпочках, Скорцени заглянул через спину генерала и по очертаниям определил: перед фюрером карта-схема Ватикана.

«Значит, он пока что не принял окончательного решения, — с облегчением подумал штурмбаннфюрер. — Судьба операции будет вершиться сейчас. Еще есть шанс. Только бы Гиммлер не предал, только бы Гиммлер…»

— Я вынужден был вызвать всех вас, потому что там, в Италии, решается судьба всего Южного фронта Европы, — заговорил фюрер так же неожиданно, как и умолк. — Средиземноморье, Балканы… Разве не Германия должна определять, что произойдет с этими странами завтра? Что произойдет с ними, если русские и англо-американцы…

Гитлер оторвался от карты и осмотрел собравшихся. Наткнувшись на их удивленные взгляды, он прервал свою мысль, словно до предела натянутую струну, и дипломатично прокашлялся, обеспечивая себе бескровное отступление от этой щекотливой и неприятной темы.

Скорцени смотрел не столько на фюрера, сколько на Рана. Тот напряженно ждал, когда хозяин кабинета вспомнит о нем, чтобы взорваться заученными фразами, как некстати заведенный граммофон.

Но штурмбаннфюрер был уверен: что бы тот ни говорил, какие бы доводы ни выдвигал, его позиция вряд ли устроит Гитлера. Да и не для того вождь нации собрал их здесь, чтобы выслушивать при всех поучения какого-то там послишки.

— Я внимательно ознакомился с вашим докладом, господин Ран, — почти в ту же минуту подтвердил Гитлер предположения Скорцени. — Меня поразило рвение, с которым вы пытаетесь оградить папу римского и всю его свору от возмездия. Хотя они его, несомненно, заслуживают.

— Несомненно, — голосом ожившего мертвеца пробубнил Ран, пытаясь засвидетельствовать свое согласие.

Тон, которым говорил фюрер, ничего хорошего не предвещал. Но, произнеся эти слова, он смерил посла таким уничтожающим взглядом, что тот понял: «Отмолчаться нельзя. У меня всего две-три минуты, не больше. И отмолчаться сейчас никак нельзя. Это гибель».

Фюрер еще несколько мгновений оценивал его гипнотическим взглядом и снова впал в тягостную паузу. Ею-то и воспользовался отчаянный посол:

— Мой фюрер, мы — я и генерал Вольф — исходили исключительно из интересов рейха.

— И вы, генерал? — удивился Гитлер, словно в самом деле только сейчас узнал об усилиях обергруппенфюрера по сглаживанию конфликта между ним и Пием XII.

— Я хотел бы сам высказать свое мнение, господин Ран, — побледнело худощавое аристократическое лицо Вольфа.

«Неплохое начало, — злорадно отметил про себя Скорцени. — Я еще вернусь в этот мир. Я еще пройду его от океана до океана».

— Если позволите, мой фюрер, я продолжу, — как ни в чем не бывало вступал в игру посол. Школа дипломатии не прошла для него зря. — Подготовка к операции «Черный кардинал» проводилась крайне скрытно. Тем не менее у секретных служб Италии, США и Великобритании появилось подозрение, что против папы что-то замышляется. Первые предположения на этот счет уже даже начали просачиваться в прессу.

— Проклятые болтуны, — бросил фюрер, заметно опешивший от неожиданного натиска посла. Но Ран знал: остановиться — значит быть погребенным под встречной словесной лавиной.

— Используя эти сведения, секретные службы противника готовят крупную антигерманскую пропагандистскую кампанию. Любая попытка захватить Пия XII или его кардиналов вызовет бурю негодования не только во враждебном нам лагере, но и в странах-союзницах. Для миллионов людей, десятков государств Ватикан, папа римский — святыни. Всякое надругательство над святынями врага только укрепляет его силу воли, его веру и мужество. Так было всегда. Об этом свидетельствуют многие философские трактаты, в этом суть самой истории.

«Привычка тщательно готовиться к каждой официальной встрече… — признал штурмбаннфюрер. — Посол оказался подготовленным к этому раунду не в пример Гитлеру».

— Вот как, — безынтонационно проговорил тем временем фюрер, но в этот раз Скорцени не уловил в его словах никакой другой интонации, кроме той, что свидетельствовала о его растерянности. Впрочем, довольно скоро Гитлер справился с чувством, которое порождало ее. — Вы тоже так думаете, обергруппенфюрер? — с прежней твердостью обратился он к Вольфу, только сейчас опускаясь в кресло.

Все остальные, кроме обергруппенфюрера, тотчас же последовали его примеру и начали занимать свои места, хотя ни словом, ни жестом хозяин ставки не давал им повода для этого.

— Да, мой фюрер. Вынужден признать, что посол прав. Тем более что любая операция в Ватикане сейчас, после освобождения Муссолини, может очень усложнить положение самого дуче в его стране.

— Это уже существенно, — насторожился Гитлер. — Каким образом?

— Все решат, что организатор захвата — он. Церковь, миллионы верующих итальянцев отвернутся от него. Окончательно отвернутся. С политической точки зрения эта операция была более уместной до похищения Муссолини. Тогда она по крайней мере могла бы сойти за месть папе, платой за его отступничество. Похищение Пия XII воспринималось бы как нажим на короля и маршала.

— Почему же вы не высказали свои соображения? — сдержанно возмутился фюрер. Но все поняли, что в такой форме он по существу признал правоту Вольфа.

— Я лишь недавно узнал о подготовке операции «Черный кардинал». Кроме того…

— Бросьте, обергруппенфюрер, — раздраженно махнул рукой фюрер, — бросьте.

Скорцени успел заметить, что в это время Гиммлер, которому чаще других из присутствующих приходилось бывать на совещаниях у фюрера, неодобрительно покачал головой. Рейхсфюрер знал, что Гитлер вообще не терпит никаких оправданий. Хотя постоянно требует их. Своеобразная ловушка, в которую успел попасться уже не один высокопоставленный военный и чиновник.

— Вы, Вольф, слышали о ней достаточно давно. Но существовали какие-то иные соображения. У вас все готово, Скорцени? Знайте, я всегда полагаюсь на вас.

— Вчера мы с генералом Штудентом отработали окончательный вариант операции, — медлительно поднимался Скорцени. — Папа римский и все, кто нам может понадобиться из этих святош, будут доставлены в Берлин или куда вы укажете.

Фюрер победно взглянул на Вольфа. Словно доводам обергруппенфюрера не хватало именно этого лаконичного доклада.

— Конечно, было бы проще, если бы к началу операции Муссолини удалось более-менее укрепиться в стране. Но так или иначе рассчитывать на его взлет в ближайшее время трудно. Пресса, конечно, будет шуметь. Но ведь это пресса врага. Да и наша тоже не станет молчать. Даст отпор.

— Вас, лично вас, штурмбаннфюрер, тоже пугает резонанс этой операции?

— Нет, мой фюрер! Меня может пугать только одно: вдруг случится нечто такое, что помешает мне выполнить приказ. Поэтому я выполню его. Во что бы то ни стало.

— Вот ответ истинного солдата Германии!

82

Гитлер растроганно прокашлялся и почти торжествующе обвел взглядом остальных присутствующих. Он был уверен, что рядом с этим «сверхчеловеком» все остальные тоже почувствуют себя намного увереннее. Должны почувствовать.

Рейх постигает одна неудача за другой. Как ему нужны сейчас твердые, убежденные в победе и уверенные в себе люди! Но как мало их остается в его, Гитлера, окружении!

— Рейху не хватает солдат. Настоящих солдат. Мы должны создать в СС целый легион истинных рыцарей рейха, — довольно неуклюже попытался он выразить свои мысли вслух, глядя при этом куда-то в подпотолочную высь.

Скорцени готов был согласиться с ним, если бы не понимал, что Гитлер попросту отходит от темы разговора.

— И все же нам следует еще раз все хорошенько обдумать, — добавил фюрер после небольшой паузы. И уже было заерзавший на своем стуле посол сразу же воспринял такое завершение как обнадеживающее. Во всяком случае Гитлер оставлял просвет для кое-каких дипломатических размышлений. — Что вы скажете на это, рейхсфюрер? — обратился Гитлер к доселе молчавшему Гиммлеру.

— Я верю, что и в этот раз штурмбаннфюрер Скорцени тщательно подготовил всю операцию. Но вы совершенно правы, мой фюрер: надо еще раз все хорошенько взвесить. И, возможно, перенести операцию на более поздний срок. Пока прояснится политическая ситуация в Италии, возродится и окрепнет авторитет Бенито Муссолини.

Ни один мускул не дрогнул на лице Скорцени. Но он понял: в лице рейхсфюрера СС посол Ран и генерал Вольф получили влиятельного союзника. Для посла это, возможно, стало неожиданностью. Но то, что Вольф, пользуясь, как бывший адъютант Гиммлера, своим близким знакомством с ним, успел обработать рейхсфюрера — в этом Скорцени не сомневался. Без такой обработки Вольф не решился бы предстать перед фюрером в союзе с Раном. Просто Гиммлер, как всегда, осторожен — это другое дело.

Но понял Скорцени и то, что Гиммлер подсказывал Гитлеру достойный выход из создавшегося положения: операция не отменяется, а всего лишь откладывается.

Рейхсфюрер СС еще говорил, а фон Риббентроп уже весь напрягся и, облокотившись локтями на стол, упал на него грудью, словно на амбразуру. То ли хотел пониже нагнуться, то ли, наоборот, боялся, что фюрер просто-напросто не заметит, опять проигнорирует его мнение.

Ни для кого уже не было секретом, что в последнее время Риббентроп все чаще раздражал фюрера, и тот позволял себе резко обрывать министра иностранных дел, постоянно разуверяясь в его компетентности и хотя бы элементарной информированности. А бывало, вообще не давал ему слова.

Тем не менее в этот раз фюрер все же позволил Риббентропу высказаться. Правда, первые же фразы его только укрепили Скорцени в подозрении, что министр иностранных дел так и не сумел четко сформулировать свою позицию или хотя бы какое-то словесное прикрытие. В любом случае его речь показалась пггурмбаннфюреру непозволительной легкомысленностью.

И все же фюрер не перебивал его. Не слушал, но и не перебивал. Словно бы говорил собравшимся: полюбуйтесь, с какими министрами приходится работать. Взгляд его застыл на какой-то точке на карте, однако на самом деле он вряд ли видел эту точку, пребывая в бездумном оцепенении, которое не раз позволяло ему полностью исключить свое какое-либо духовное присутствие в этом зале.

Риббентроп говорил долго и путано. О силе, которую нужно продемонстрировать перед всем миром, о том, что в последнее время министры иностранных дел некоторых государств позволяют себе не прислушиваться к его мнению, а значит, к мнению всего руководства рейха; что внешняя политика должна становиться гибче и дальновиднее.

83

Постепенно министра иностранных дел перестали слушать не только Гитлер, но и все остальные. Кроме Скорцени. О, Скорцени умел выслушивать. Штурмбаннфюрер почти неотрывно смотрел на Риббентропа, не скрывая своего презрения. Он смотрел на него с таким откровенным сожалением, что Риббентроп просто не мог остановиться.

Чувствуя себя человеком, выступившим против Скорцени, он все говорил и говорил, втайне рассчитывая, что в конце концов сумеет и Гитлеру угодить, и Гиммлеру каким-то образом понравиться, да еще и оправдаться перед первым диверсантом империи. В то время как сам Скорцени предчувствовал: чем дольше министр несет свою псевдодипломатическую чушь, тем менее он опасен как противник операции «Черный кардинал».

— Я принял решение, — неожиданно для всех громко хлопнул ладонью по столу Гитлер, прервав Риббентропа на полуслове. — Нисколько не сомневаюсь, Скорцени, что и в этот раз вы и ваши люди осуществили бы задуманную нами операцию безукоризненно. Однако обстоятельства, продиктованные высшими интересами рейха, требуют, чтобы в данный момент мы отказались от приведения в действие плана операции «Черный кардинал».