Черный легион Сушинский Богдан

68

Шоссе, ведущее на север Италии, было растерзано войной, и сидевшему за рулем бывшему монаху, а ныне дворецкому виллы Орнезия синьору Тото приходилось то и дело лавировать между глубокими рытвинами и наспех засыпанными воронками. Окрестности Вечного города остались позади, и теперь оливковые сады, небольшие поля и зеленые террасы на придорожных холмах воспринимались Марией Сардони как возрождавшиеся в сознании картины давнего, и теперь уже совершенно нереального, прошлого.

Из Южного Тироля Мария уехала, точнее сказать, сбежала, когда ей исполнилось всего четырнадцать. Семейный совет княжеского рода Сардони решил, что своим поведением она настолько скомпрометировала себя, что оставаться дальше в доме ей нельзя, а посему отправил ее к дальним родственникам в Неаполь.

Ни тогда, ни сейчас Мария не решалась утверждать, что обвинение было несправедливым. Ее действительно уличили в первородном грехе, которым она давно и с удовольствием занималась с соседским мальчишкой, сыном пекаря.

Соседка пекаря застала их, донесла пекарю. «Жених» во всем сознался. И тут уж от правды никуда не деться. Как никуда не деться и от того факта, что множество ее подруг и знакомых начали наслаждаться прелюбодеянием намного раньше. Некоторые из них были из не менее знатных родов, поэтому о них тоже гуляли великосветские сплетни. Тем не менее родителям хватало ума и мужества глушить их, не превращая слабости своих дочерей во всемирную трагедию.

— Простите, как вас зовут?

Водитель отрешенно взглянул на Марию через плечо. Княгиня интересовалась его именем в третий раз. Нужно отдать ей должное, она делала это вежливо, даже с нотками нежности в голосе. Но ведь третий раз.

— Тото.

— Странное имя. У меня полное выпадение памяти на мужские имена.

Их немецко-итальянский род действительно был древним. И некогда богатым. Но к тому времени, когда деда вынудили бежать из Неаполя сначала на север Австрии, а затем в Южный Тироль, он, как и ее родители, окончательно разорился и едва сводил концы с концами. Вот и получилось, что в изгнании нераскаявшейся грешницы оказались заинтересованы все: отец, которому в противном случае предстояло бы из шкуры вон лезть, чтобы достойно выдать дочь замуж, обеспечив хоть каким-то приданым; старший брат, очень побаивавшийся, как бы и то небольшое состояние, которое еще имелось у родителей, не испарилось вместе с сестрой; мать, так и не простившая дочери, тоже однажды заставшей ее в постели с другом семьи графом фон Рунденгофом, после чего их сосуществование под одной крышей стало почти невыносимым.

А тут еще увядающий граф неожиданно решил, что, коль уж дочь Терезы Сардони посвящена в их роман и молчит, — он имеет право ухаживать и за ней тоже, несмотря на ее несовершеннолетие. Но у Марии хватило ума открыться матери и резко потребовать, чтобы она «убрала своего гнусного любовника из дома». Вот после этого их сосуществование в одних стенах действительно стало совершенно немыслимым. Другое дело, что Терезе Сардони куда легче оказалось расстаться с дочерью, чем с любовником. Но это уже не подлежит ни обсуждению, ни осуждению.

— Простите, как ваше имя?

— Монах Тото. Бедный, вечно молящийся монах Тото.

— Вы могли бы уже и догадаться, что меня интересует имя, а не псевдоним или ваша служебная кличка.

— «Служебная кличка»! — мило улыбнулся водитель. — У вас это получилось несколько по-собачьи. Кстати, зовут меня в любом случае Тото. Бедный, вечно молящийся…

— Вам известно, где находится вилла архитектора Кардьяни?

— Вилла Кардьяни? — переспросил Тото, не отрывая взгляда от дороги. — Что-то слышал о такой. Она вас очень заинтересовала?

— Мы должны свернуть к ней.

— Должны?

— К вилле Кардьяни, — приказала Мария.

Она сидела на заднем сиденье и могла видеть только чертовски смазливый профиль монаха Тото — этого странного красавчика-монаха с выправкой гвардейского офицера, явно немонашеской мускулатурой и пистолетом в кобуре подмышкой.

Он явился к ней через час после разговора с Паскуалиной, в новом, старательно подогнанном под свою изумительную фигуру монашеском одеянии из великолепного английского сукна, красивый и величественно неприступный, словно изгнанный из стен Ватикана, но не отчаявшийся святой. Явился, чтобы смиренно произнести: «Мне приказано сопровождать и охранять вас. Если будет на то ваша воля».

«Так это вам приказано быть моим телохранителем?» — едва сдержала улыбку княгиня, вспомнив скабрезное толкование этого слова в устах Паскуалины.

— Если будет на то ваша воля, княгиня Сардони.

«Могу ли я воспротивиться своей волей тому, что уже стало волей Господней?» — лукавила Мария. Что уж тут говорить, парень понравился ей. Знать бы только, в каких отношениях с ним сестра Паскуалина. Как давно. И каким образом они познакомились.

— Почему вы считаете, что мы обязательно должны побывать на вилле архитектора, или кто он там? — как бы между прочим поинтересовался Тото.

— Вилла-замок Карпаро — так она называется. Километра через три у дороги появится полуразрушенная часовня. Мимо нее от шоссе отходит неприметная дорога, которая ведет через лес. Это и есть путь к Карпаро.

— Что у вас там: дела, свидание?

— Вы всегда намерены любопытствовать столь откровенно?

— В конце концов, я телохранитель.

— Ну и храните мое тело, не пытаясь влезать в душу, — довольно нелюбезно посоветовала Сардони. — Разве что вы собираетесь стать и моим душехранителем. По совместительству.

— Вы уж простите, княгиня, но мне привычнее иметь дело с телом.

— Тогда считайте, что свидание, — примирительно призналась Мария.

У Тото хватило такта не выяснять подробности. Но когда слева от шоссе действительно показались руины часовни и узкая полоска асфальта зачернела между деревьями, уводя путника в глубь леса, он спокойно проехал мимо, даже не взглянув при этом на пассажирку.

— Синьор Тото, я же просила вас. Мы проехали.

Ни один мускул на лице монаха-телохранителя не дрогнул.

— Я приказываю: немедленно развернитесь и двигайтесь в сторону виллы Карпаро.

69

Тото почувствовал, как в голову ему, где-то между правым ухом и затылком, уперлось дуло пистолета, и благоразумно сбросил скорость.

— Вы все свои желания намерены высказывать в такой пикантной форме, княгиня Сардони? — спокойным, ровным голосом спросил он, то ли не веря в реальность угрозы, исходящей от этой женщины, то ли действительно сохраняя завидное хладнокровие.

— Если вознамеритесь выполнять их таким бессовестным образом, каким выполняете это, — решительно подтвердила Мария. — Остановите машину.

Монах Тото покорно повиновался. Они молча обождали, пока мимо прогромыхают два военных грузовика с итальянскими солдатами и джип военной полиции, и Сардони повторила свое требование.

Даже не оглянувшись на нее и не меняя застывшего выражения лица, Тото молча развернулся и повел «пежо» к часовенке. Как только он свернул на дорогу, ведущую в сторону Карпаро, Сардони убрала пистолет и, все еще не выпуская его из рук, устало откинулась на спинку сиденья.

— Вам что, было приказано не сворачивать на виллу? — Левой рукой она держала зеркальце, правой, в которой чернела сталь пистолета, поправляла волосы.

Наблюдая за ней в лобовое зеркало, Тото не смог сдержать иронической улыбки.

— Понятно, — не дождалась его ответа Мария. — Приказ исходил от Паскуалины.

— Мы решили, что если Скорцени захочет разыскать вас и нанести визит, он сделает это и на вилле Орнезия.

— То есть вы хотите сказать, что вам известно буквально все: и кто скрывается в Карпаро, и почему меня тянет туда, — упавшим голосом проговорила Мария, швыряя пистолетик в видавшую виды сумочку.

70

Тото остановил «пежо» в километре от Карпаро. Загнав его в небольшую рощицу; где машину трудно было заметить не только из виллы, но и с дороги, он заглушил мотор и почему-то облегченно вздохнул.

Несколько минут они сидели молча, прислушиваясь к голосам птиц и грохоту шоссе. Человек, увидевший этих двоих со стороны, мог бы принять их за парочку, решившую провести лучшие минуты своего свидания на природе, вдали от мирской суеты.

Тото не оглядывался. Он полулежал на сиденье, полностью расслабившись, демонстрируя абсолютное безразличие к тому, какое решение примет княгиня Сардони.

Напутствуя его, Паскуалина сказала: «Помните: короля играет окружение. Вы и люди, которые будут с вами на вилле Орнезия, должны играть «княгиню Сардони». Усиленно играть гордую, обладавшую не столько явным, сколько тайным могуществом княгиню Марию-Викторию Сардони. Вас не должны смущать некоторые щекотливые моменты ее прошлого. А тем более детства.

«Было бы странно, если бы они смущали меня. Ну а если уж кто-то слишком заинтересуется ее девичьими страданиями…»

«Мы должны помочь Сардони возродиться как аристократке, — нервно забарабанила пальцами по столу Паскуалина. — Вернуть ее в высший свет. Избавить от комплекса дворняжки. В противном случае она никогда не справится с ролью, которая потребует от нас немало «грошей святого Петра».

«Тем более что этот «грош» будет исходить из «Банка ди Рома»[56], финансовые гномы которого еще кое-как могут смириться с тем, что их деньги не приносят ожидаемых дивидендов, но никогда не простят тому, кто упустит их политическую выгоду», — прокомментировал про себя Тото.

«Не будем об этом».

«Мы сделаем так, что ровно через два месяца княгиня Мария-Виктория Сардони заблистает на небосводе черной аристократии, подобно утренней звезде», — со свойственной ему кротостью заверил Паскуалину монах Тото.

Представленный Паскуалине самим папой римским, по рекомендации архиепископа Шардена, этот красавец-монах вызывал у «папессы» все большее доверие. Оно становилось настолько впечатляющим, что Паскуалина даже не стала уточнять, в стенах какой обители промонашествовал Тото до того, как попасть в число лиц, знакомых с архиепископом Шарденом. Одним из прекрасных свойств этой женщины являлось ее умение не обращать внимание на все то, на что не обращать внимание было выгодно не только ей, но и папе римскому.

«Но пока что Мария-Виктория не должна знать, что в этом «возвращении в ряды «черной аристократии» очень заинтересован ее отец. Столь неожиданно разбогатевший и желающий видеть ее владелицей всего его достояния».

«Сыну Эммануилу, слишком увлекшемуся идеями Муссолини, он больше не доверяет?» — для Тото это было новостью.

«Как не доверяют сейчас многим другим, слишком увлекшимся Муссолини. Эммануил, конечно, не смирится с таким отношением к своему будущему».

«И в лучшем случае кончит жизнь в автомобильной катастрофе». — Тото не нужно было слыть пророком, чтобы предсказать такой исход. Ошибиться он мог лишь в том, что жизненный путь Эммануила кончится не на шоссе, а в притоне для наркоманов. В которого Сардоии-младшего превратят, ясное дело, против его воли. За пристрастие к женщинам, вину и даже наркотикам в высоких сферах не затаптывают. А вот за пристрастие к идеям политических кумиров — увы!

71

Тем временем Мария-Виктория Сардони открыла дверцу и вышла из машины. «Решилась, — ухмыльнулся про себя, не меняя позы и ничем не выдавая своих мыслей. — Это важно».

Мария действительно решилась. Но, очевидно, не совсем. Ее фигура застыла в двух шагах от багажника.

— Пистолетик советую оставить, — сказал Тото, выйдя из машины. — Все равно его отберут. И потом, вы же не собираетесь в самом деле стрелять в Скорцени. Насколько мне известно, у вас совершенно иные чувства к нему.

— Вы негодяй, Тото, — незло зачитала свой приговор княгиня. — Ведь можно было поговорить со мной на эту тему сразу и откровенно.

— Исходил из того, что дорога предстоит длинная. Позвольте дать вам еще несколько советов. — Тото проследил, как Мария извлекла из сумочки пистолет, вернулась к машине и швырнула его на сиденье.

— Дарите, дарите мне свои советы.

— Попытайтесь попасть на виллу не через ворота, а с тыльной стороны. Положив камень на камень, вы довольно быстро окажетесь на ограде. А вцепившись за ветку, плавно опуститесь внутри усадьбы. Я проверял. О камнях тоже позаботился. Их вполне хватит. Ветка выдержит. Я опробовал.

— Думаете, они не станут стрелять в меня? Ну, я имею в виду охрану, людей Скорцени.

— Вы преодолеете ограду через час, то есть в половине седьмого вечера. Именно в это время по дорожке будет прогуливаться сам хозяин виллы. Он проведет к Скорцени так, чтобы вас не видел ни один из коммандос штурмбаннфюрера.

— Как, вы и это предвидели?!

— Стараюсь, по мере фантазии.

— И что еще подсказала ваша фантазия? — Теперь Сардони уже говорила с ним более вежливо.

— Я буду находиться у виллы. Вместе с тремя такими же скромными, вечно молящимися монахами.

— Как вы там окажетесь? Да еще вместе с тремя монахами? Откуда они возникнут?

— Не задавайте бессмысленных вопросов. Теряем время. В случае крайней опасности мы постараемся прийти вам на помощь. Хотя, как вы понимаете, сделать это будет крайне сложно. Наше присутствие следует воспринимать скорее как моральную поддержку. Что тоже немаловажно. Тем не менее все трое моих нечестивцев-монахов уже пребывают на вилле. О чем Скорцени пока не подозревает.

— И все же… Как они оказались там? Почему? Вы ведь не желали, чтобы я встретилась со Скорцени. Отговаривали. Мне казалось… — Сардони вдруг умолкла и взглянула на Тото с паническим страхом в глазах, — Я поняла: вы все, решительно все предвидели, — отступала она от монаха с таким ужасом, словно тот целился в нее из пистолета. — Это была игра. На самом деле вы хотели этой встречи. Рассчитывали на нее, подталкивали.

— Какие ужасные откровения!

— Моя встреча со Скорцени не должна касаться кого бы то ни было… Это мои личные чувства, пусть даже вам о них все известно. Вы негодяй, монах Тото, вы…

— Прекратите стенания, не достойные княгини Марии-Виктории Сардони, — холодно смерил ее осуждающим взглядом Тото. — Мы и сейчас не желаем, чтобы вы рисковали. Но понимаем, что искушение встречей с этим меченым сатаной, диверсионным демоном окажется сильнее здравого рассудка. А коль так, извольте использовать собственное безумство на пользу людей, которые уже теперь немало сделали для устройства вашего будущего.

Сардони уселась на краешек переднего сиденья и обхватила голову руками. Стройные ножки ее в черных, основательно изношенных туфельках упирались в небольшой пенек, завлекая и призывно маня. «Бедный, вечно молящийся» едва сдерживал себя, чтобы не наброситься на девушку подобно лесному насильнику.

«Тебе еще представится такая возможность», — умерил Тото свою прыть.

— Что я должна буду сделать?! — не ведала о его сексуальных терзаниях Сардони. — Стрелять в Скорцени? Убить его? Так я не стану этого делать. Слышите, я не буду стрелять в него. Но вовсе не потому, что боюсь поплатиться за это покушение жизнью.

Тото осмотрелся. Поблизости ни души. Тем не менее говорить о покушении на Скорцени следовало бы потише. Даже в пустыне.

Он сделал несколько шагов, приближаясь к Марии-Виктории.

— За время своих скитаний по миру, княгиня, вы совершенно забыли о том, сколь прекрасны. И нет ничего странного в том, что Скорцени влюбился в вас.

— В чем я очень сомневаюсь, — обиженно фыркнула Мария-Виктория.

— А мы — нет. — Тото понимал, что княгиня вряд ли поверит ему. Но слова — как зерна, брошенные во вспаханную землю. Прорастают даже под запоздалым снегом. — Или еще только влюбится. Никому и в голову не приходило видеть в вас человека, способного убить Скорцени. Хотя, честно говоря, он этого вполне заслуживает.

— А кто из нас не заслуживает этого? Может быть, вы, любимчик папы римского? Не стесняйтесь, грешите.

— Не прочь бы, — сардонически хмыкнул Тото, не стесняясь двусмысленности своего признания. — Вы не понимаете кое-каких особенностей нашего времени. Война вот-вот закончится. И Скорцени, будь он хоть дьяволом, еще понадобится нам. Очень понадобится. Как и его люди. Ибо существует враг посильнее и поковарнее поверженного рейха.

— Ов-ва, — подняла голову Сардони. — Это другой разговор.

— Единственное, что от вас потребуется: попытайтесь убедить Скорцени, что похищение папы римского не в интересах Германии. Нам уже известно о его подготовке, и если фюрер не отступится от своего замысла, пропагандистская буря антигитлеровской коалиции, всей клерикальной прессы мира окажется такой, что ему придется сотни раз проклинать себя за столь непродуманный шаг.

— Это уж точно.

Пусть Скорцени поймет это сам. И попытается повлиять на руководство. Нам известно, что в таких вопросах к его мнению прислушивается даже фюрер. Который в последнее время не прислушивается не только к мнению ближайшего окружения, но и к… своему собственному.

72

Заметив Марию-Викторию на ограде, архитектор Кардья-ни умело метнул легкую веревочную лесенку, которую до этого нес под мышкой, и помог девушке спуститься на землю.

— Вам не кажется диким, что мне приходится пробираться на вашу собственную виллу таким вот пиратским способом? — ядовито поинтересовалась Сардони.

— Мне слишком многое в этом мире кажется диким, княгиня Сардони.

— Мой титул известен уже даже вам?

Прежде чем ответить, Кардьяни осмотрелся. Он и сам чувствовал себя бродягой, пробравшимся в чужой сад.

— Он известен мне давно. Правда…

— И вы скрывали это, — осуждающе взглянула на него Сардони.

— А вы? — пауза, наступившая после его копьевого вопроса, внесла в их отношения струю примиряющей многотерпи-мости. — Не будем об этом. Главное, что вы здесь. Я сделал все возможное, чтобы придать вашему визиту, — бросил взгляд на ограду, — более-менее цивилизованные формы.

— Допустим. Что здесь происходит?

— Ворота охраняются человеком Скорцени. Ни штурм-баннфюреру, ни тем более фройлен Фройнштаг не хочется видеть вас больше в стенах Карпаро. Которые они, кстати, уже на рассвете намерены покинуть.

— Значит, я вовремя? Уже неплохо.

— Вам не следовало возвращаться сюда, Катарина. — Кар-дьяни туже свернул лесенку и сунул ее в тайник под небольшим валуном.

— Отныне вам удобнее будет называть меня настоящим именем.

— Но вы в самом деле княгиня? Или титул тоже элемент вашей прежней легенды разведчицы?

— Мария-Виктория, княгиня Сардони. Мой родовой титул и мое родительское имя. Я должна поклясться в правдивости своих слов?

— Быть бы уверенным в них раньше…

Мария-Виктория удивленно взглянула на Кардьяни. Но он так и не объяснил, что бы последовало, если бы твердо знал, с кем на самом деле свела его судьба разведчика.

Серая пелена накатившегося с моря тумана давно скрыла солнце и теперь постепенно превращалась в вечерние сумерки — тихие, влажновато-теплые, умиротворяющие.

Кардьяни и княгиня прошли по тропинке, извивающейся между оградой и цепочкой густых кустарников, и вскоре оказались у черного входа дома архитектора. Вилла-замок, в котором находился со своими коммандос Отто Скорцени, уже светился первыми едва заметными огнями. Из-за того, что он был отделен от них кронами высоких деревьев, замок казался далеким и стоящим как бы на возвышенности.

— Может, есть смысл сразу же пойти туда? — робко спросила Мария-Виктория.

— Зачем зря терять время?

— Терять время. А то, что вы вообще можете оказаться вне времени, вас не волнует?

— Риск, конечно, есть.

— Унтерштурмфюрер Фройнштаг поклялась пристрелить вас при первой же возможности.

— Это она вам клялась? — недоверчиво фыркнула Мария-Виктория.

— Почему мне? Скорцени, я так предполагаю. Вообще-то вы, княгиня, влипли в крайне неприятную историю. Скорце-ни вряд ли пожелает, чтобы о вашем визите стало известно Фройнштаг и остальным его людям.

— Прекратите, синьор Кардьяни. Лучше объясните, как собираетесь организовать встречу с этим исполосованным шрамами Дракулой.

— Позвоню по телефону — только и всего. Вечер начнется для него с приятного сюрприза

— А почему вы решили, что он не может быть действительно приятным? — мстительно спросила княгиня.

73

Скорцени появился минут через десять. Мария-Виктория ждала его, сидя в глубоком кресле у давно не знавшего пламени камина.

Когда штурмбаннфюрер вошел, она даже не подняла головы. Это только казалось, что камин чернел своим давно остывшим зевом. На самом деле там полыхал огонь, видимый только для Марии-Виктории и согревавший только ее.

— Вы все же решились вернуться сюда? — жестко спросил Скорцени, останавливаясь за спинкой свободного кресла, развернутого так, чтобы он мог сидеть в нем лицом к лицу с девушкой. — С какой миссией?

— Вежливые люди обычно начинают разговор с вежливого приветствия. Я понимаю, что в казармах СС таким тонкостям не обучают.

Скорцени озадаченно взглянул на Марию-Викторию. Она явно чувствовала себя хозяйкой положения. Хотел бы он знать, что дает ей такое право и такую уверенность.

— Тысячу поцелуев, синьора! — тем же фельдфебельским тоном изрек Скорцени, буквально захлебнувшись собственной вежливостью. — Позвать слугу, приказать принести вина?

В ту же минуту дверь едва слышно отворилась и на пороге появилась служанка Кардьяни — бойкая грудастая тридцатилетняя корсиканка, с которой Мария-Виктория познакомилась еще во время работы у архитектора. Она несла поднос, на котором стояли кувшин с вином и два бокала.

За тем, как она ставит их на столик между креслами, Скорцени следил почти затаив дыхание, будто на его глазах совершалось какое-то таинство.

— Спасибо за гостеприимство, дорогой штурмбаннфюрер, — язвительно улыбнулась княгиня. — Танцовщиц приглашать не надо. Флейтистов тоже.

— Но я и не заказывал это вино, — простодушно признался Скорцени. — Она явилась сюда, словно по заклинанию.

— Вот это вы могли бы и скрыть от меня, — продолжала в том же духе Мария-Виктория, — коль уж у вас не хватило фантазии заказать ради нашей встречи даже кувшинчик вина. Ладно, не тушуйтесь. Разговор у нас будет деловой и предельно короткий.

Все тем же околдованным взглядом Скорцени провел несколько подзадержавшуюся корсиканку (она ждала дальнейших приказаний) до двери, решительно сел за столик и принялся наполнять бокалы красным, возможно, тоже корсиканским, вином.

— Явиться сюда, Катарина, вы могли только окончательно потеряв чувство самосохранения. Хотя это единственное чувство, к которому никогда не стоит относиться легкомысленно.

Френч Скорцени был расстегнут. Ворот рубахи тоже. Узел галстука съехал набок. Сардони так и подмывало приподняться и самой привести его мундир в надлежащий, истинно немецкий порядок.

— Если вам очень нравится называть меня Катариной — я не возражаю. Но когда окажетесь у меня на приеме, советую все же помнить, что в кругу друзей меня знают как княгиню Марию-Викторию Сардони. Я же со своей стороны обещаю пригласить вас на первую вечеринку, которую организую на своей вилле Орнезия неподалеку от Генуи.

— Княгиня? — задумчиво спросил Скорцени, отпивая из своего бокала. — Мария-Виктория? То-то я думаю, почему все поиски корней Катарины Пьяццо, как вы числились по ведомству нашего уважаемого архитектора Кардьяни, наталкивались на стену откровеннейшей дезинформации.

— Вот и подумайте после этого, чего стоит ваша служба досье.

— Итальянская, синьора, итальянская. Но о том, что вас зовут Марией Сардони, я уже слышал.

— Кстати, вы забыли обратиться еще к одному, очень надежному, источнику.

Скорцени вопросительно взглянул на девушку. Изгнание из виллы-замка Карпаро явно пошло ей на пользу. Она убийственно похорошела. А эти ожившие томные глаза с вишневой поволокой…

— Лично ко мне.

— И вы, конечно же, откровенно поведали бы, кто вы, откуда появились в Риме и на вилле, на кого на самом деле работаете, — саркастически поиграл желваками Скорцени. — Если бы вы действительно поступили таким образом, я перестал бы ценить вас как разведчика.

— Господи: «ценить как разведчика». Думаете, для меня это важно?

— Если нет, то это не делает вам чести.

— Но бог мой, я рассказывала бы о себе не штурмбаннфюреру С С, а инженеру Отто Скорцени.

74

Мария-Виктория сделала несколько жадных глотков и по-мужски припечатала бокал к столику, чуть не пролив при этом остатки вина. Скорцени заметил, как она нервничает.

«Не надолго же хватило ее выдержки и блефа», — подумал он, поняв, что на виллу Мария-Виктория прибыла одна. Никого, кто бы подстраховывал ее, поблизости нет. Если не считать человека, ожидающего где-то неподалеку, у машины. Который не в счет.

— То, что я вам только что сказала, — правда. Я — княгиня Сардони. Ближайшие месяцы проведу на вилле Орнезия. Говоря об этом, надеюсь, что вы не станете пускать своих людей по моему следу. А если и вздумаете прибегнуть к такому способу, то по крайней мере мои признания избавят вас и ваших людей от лишней траты времени.

— Уж не вообразили ли вы, что, завершив операцию, связанную с папой, Главное управление имперской безопасности все свои лучшие силы бросит на расправу с некоей Катариной Пьяцци, она же Мария-Виктория княгиня Сардони?

— Можно подумать, что до сих пор вы стреляли исключительно в пап, президентов, маршалов и императоров, — устало произнесла Сардони. — И хватит об этом. Я рискнула появиться на вилле Карпаро только потому, что… — замялась она, — очень хотелось повидаться с вами. Меня привело сюда только это и ничто другое.

— Я не знаю, как следует реагировать на такие признания коллеги, — честно признался первый диверсант рейха.

— Хотелось бы, чтобы не так, как на признания синьориты Фройнштаг.

Скорцени великодушно промолчал.

— Я меняю способ жизни. Возвращаюсь в тот круг, в котором, собственно, и должна была вращаться все эти годы. Так оно и было бы, если бы не некоторые обстоятельства.

— Война, — понимающе кивнул Скорцени, настраиваясь на разговор в том тоне, какой предлагала Мария-Виктория.

— Увы, мои скитания в облике Катарины Пьяцци начались задолго до войны. Война же не только не усугубила их, наоборот, несколько упорядочила. Не стану посвящать вас в подробности. Ни вам, ни мне это ни к чему. Но мы оба прекрасно понимаем, что война близится к концу. А значит, скоро вам придется сменить свой эсэсовский мундир на обычный цивильный костюм от берлинского или парижского портного. Мне очень хочется, чтобы, встретившись, мы начинали воспоминания о нашем знакомстве с этого вечера, а не с «расстрела» в роще.

— Не думаю, чтобы впечатления от нынешней беседы оказались более контрастными, чем от объяснения там, в лесу, у судного оврага. Но если желаете, воспоминания мы будем начинать только с нынешнего вечера.

«По-моему, он клянется, что не пристрелит тебя, — сказала себе Мария-Виктория. — А если и пристрелит, то не сегодня».

— И еще, умоляю вас, Скорцени, — поднялась Сардони, — сделайте все возможное, чтобы ваше имя не было проклято Святым престолом и всеми церквями мира. Вы понимаете, что я имею в виду.

— Ради этого заклинания вас и прислали сюда, — спокойно, не выдавая своего разочарования, констатировал штурмбанн-фюрер. — Кто? Сестра Паскуалина? Вечно молящийся монах Тото? Лично папа Пий XII? Вы уж извините за любопытство.

«Ты слишком рано успокоилась. — Продолжила диалог с собой княгиня Сардони. Эти диалоги она всегда вела с убийственной откровенностью и не менее убийственным сарказмом. Как с уличной простушкой. — Все будет зависеть от допроса, который он намерен устроить тебе».

— Можете считать, что меня послали сюда Бог и мои христианские чувства. А еще — стремление спасти вашу душу от проклятий, которые и так будут настигать вас во всех землях и странах остывающей после войны планеты. Все, Скорцени, прощайте, — решительно двинулась она к двери. — Из виллы меня выведут так, что ни один из ваших коммандос не заметит. Вы тоже не задерживайтесь здесь. Не исключено, что к утру Карпаро будет окружена карабинерами. Или английскими десантниками. Для тех, кто вами интересуется, ваше пристанище уже давно не представляет никакой тайны.

— Спасибо за предупреждение. Мы оставим его до рассвета, как было намечено.

Взявшись за ручку двери, Мария-Виктория еще на несколько секунд задержалась, окидывая прощальным взглядом человека, ради которого она очертя голову пробиралась сюда.

— Если когда-нибудь почувствуете себя таким же бездомным дворнягой, какой чувствовала себя, оказавших вне этой виллы, я, если по всей Европе будут расклеены листовки с призывами выдать скрывающегося от правосудия военного преступника штурмбаннфюрера СС Скорцени — не ухмыляйтесь так скептически, я совершенно не исключаю этого, — взволнованно покачала головой княгиня, — вспомните: вилла Орнезия неподалеку от Генуи. Она может стать тем единственным местом на земле, где на вас не будут распространяться никакие иные законы, кроме закона гостеприимства.

Скорцени тяжело водил нижней челюстью, словно пытался перемолоть застрявший между зубами песок.

То, о чем говорила сейчас княгиня Сардони и как она вела себя, довольно легко уживалось с обычной житейской логикой. Случилось то, что вполне могло случиться, — он понравился этой заблудшей в грехах и запутавшейся в сетях враждующих разведок итальянской аристократке.

Но такое объяснение казалось ему вызывающе-простым, не достойным опыта истинного профессионала. И Скорцени пытался найти другое, скрытое, зашифрованное, до предела усложненное замыслами папской контрразведки и хитростью сразу двух женщин.

— Вилла Орнезия, — отрешенно проговорил он, остановив жернова своих челюстей. — Близ Генуи. Постараюсь вспомнить.

75

Добравшись до условленного места, уже на территории, контролируемой войсками, верными Муссолини, ппурм-баннфюрер пересел на легкий двухместный самолет и через два часа был в Рокка делле Каминате, недалеко от виллы Фельтринелли, которая стала северной резиденцией дуче. Здесь же, в нескольких километрах от виллы, находилась резиденция нового, возглавляемого Муссолини правительства, а также размещались послы тех уже немногих стран, которые это правительство все еще признавали.

Командующий парашютным корпусом генерал Штудент ждал его в небольшом, расположенном на самом берегу озера Гардо, особняке, в котором размещалась военная миссия Третьего рейха. Учитывая особый характер полномочий, которыми фюрер наделил Скорцени и генерала, в стенах миссии им были отведены кабинет для работы и две комнаты для отдыха. Хотя об отдыхе пока не могло быть и речи.

— Господин генерал, разработан окончательный план захвата папы и его кардиналов, — приступил Скорцени к сути их встречи сразу же, как только Штудент по его просьбе появился в кабинете.

— Окончательный, говорите? — скептически ухмыльнулся генерал. — Хотелось бы верить.

Штудент мрачно осмотрел расстеленную на столе крупномасштабную карту Рима с четко обозначенными на ней контурами Ватикана. Потом перевел взгляд на карту-схему самой папской резиденции.

— Как бы не повторилась история с дуче. В Ватикане уже насторожились.

Генерал явно не в духе. Однако причины его столь мрачного настроения Скорцени не интересовали.

Сам штурмбаннфюрер чувствовал себя на взлете. Только сегодня утром, уже в машине, у него выкристаллизовался этот, как он считал, окончательный план захвата папы. Вдруг

совершенно неожиданно вырисовался из слияния двух вариантов операции, существовавших до вчерашнего дня.

— Что значит «насторожились»? Есть какие-то сведения?

— Какие еще сведения? Нюхом старого волка чую. Слишком беспечно гуляете по Риму.