Черный легион Сушинский Богдан

47

Почти весенняя оттепель, с раскатами грома и долгими дождями в течение одной ночи сменилась холодным римским бессезоньем. Может быть, поэтому дорога, ведущая мимо Ватиканского холма в загородную резиденцию Пия XII «Кастель Ган-дольфо», казалась в это хмурое утро совершенно безлюдной.

«Пежо», который вел Штубер, лишь время от времени обгонял грузовые, в большей части армейские, машины да запряженные осликами повозки, на которых крестьяне из пригородных сел спешили пораньше добраться до столицы, чтобы удачно сбыть товар.

Почти три дня подряд Катарина пыталась связаться с сестрой Паскуалиной и договориться о встрече. Вчера это ей, наконец, удалось: помог, как объяснила девушка, служащий гражданского губернаторства Ватикана, возглавляемого инженером Галеацци, дядей личного врача папы Рикардо Галеацци-Лизи. Только тогда, когда по просьбе дяди с ней побеседовал сам Галеацци-Лизи, «папесса» согласилась принять свою подругу, с которой теперь ее почти ничего не связывало, и побеседовать с ней как с «заблудшей христианкой».

— Она очень настороженно восприняла ваше стремление встретиться с ней, — предупредил Катарину этот служащий. — Я бы сказал даже — с подозрением.

Катарину это огорчило. Но Скорцени был тверд: встреча должна состояться.

Сестра Паскуалина сама определила ее место — в «Кастель Гандольфо», где папа римский готовился сейчас к важному заседанию консистории[49], на котором собирался выступить с большой политической аллокуцией[50]. Выступать сейчас с политическими аллокуциями, да и вообще касаться политических проблем было делом крайне опасным. Вот почему до поры до времени Пию XII приходилось избегать в своих энцикликах[51] (в составлении которых он настолько преуспел, что по их численности с ним не мог сравниться ни один папа-предшественник) и аллокуциях каких-либо принципиальных осуждений фашизма или хотя бы размышлений по поводу его развития.

Но сейчас, когда Муссолини оказался свергнутым и англо-американские войска уже нацелены на Рим, папа решил, что пора действовать более решительно. Никто не мог предсказать папе римскому, каким он предстанет перед Богом. Зато земному, смертному Эудженио Пачелли вполне хватало прозорливости, чтобы четко вообразить себе, каким он предстанет перед кардиналами, епископами и миллионами христиан во всем мире, если после окончательного поражения нацизма им станет ясно, что всесильный папа просто-напросто отмолчался, не пытаясь протестовать против зверств фашистов, не оказывая посильной, хотя бы сугубо моральной, помощи тем, кто решился вступить в борьбу с ними.

Вот почему в последнее время тон его энциклик стал намного резче и тверже. А взгляды все глубже проникали в мирские проблемы министерств иностранных дел, штабов главного командования и идеологических центров как фашизма, так и коммунизма, к которым папа относился теперь с одинаковым недоверием и даже не пытался особенно скрывать этого.

Узнав, что Скорцени предполагает встретиться со всесильной «папессой», Гиммлер охотно дал добро на это, намекнув, что, среди прочего, его контакты должны быть использованы для давления на Пия XII. Папа обязан понять, что СД и гестапо вплотную заинтересовались его особой и что немецкий народ, который столько сил отдал борьбе с дьявольской идеологией коммунистов (самых непримиримых врагов Святого престола), не потерпит, чтобы папа или кто бы то ни было из кардиналов публично предавал его анафеме.

«Даже если операция по похищению папы и не состоится, — намекнул Гиммлер в разговоре с генералом Штудентом, связавшимся с ним по просьбе Скорцени, — то Пий XII должен обратить свои взоры на судьбу предыдущего настоятеля Святого престола, задуматься над ней и сделать надлежащие выводы. Пусть Скорцени даст ему понять, что повторять роковую ошибку предшественника не достойно даже нищего, стоящего на церковной паперти, не говоря уже о человеке, восседающем на церковном престоле».

48

Что имел в виду Гиммлер, говоря о «роковой ошибке предшественника», Скорцени понял только вчера вечером, когда ему доставили копии некоторых архивных материалов, относящихся к смерти папы Пия XI. Они были собраны итальянским отделом гестапо, которое возглавлял теперь бывший адъютант Гиммлера обергруппенфюрер СС Карл Вольф. Кстати, если бы не это обстоятельство, Скорцени вряд ли удалось бы столь быстро заполучить их.

Так вот, Пий XI тоже решил было, что ему позволительно ретиво вмешиваться в светские дела Европы. Папе, например, не нравилось, что Третий рейх утвердил свою власть в Рейнской области, поэтому набрался наглости заявить французскому послу в Ватикане: «Неужели у вас перевелись Фоши?[52]Если бы вы немедленно двинули против Германии двести тысяч солдат, вы оказали бы неоценимую услугу всему человечеству».

«Но второго Фоша у французов к тому времени не нашлось. А теперь его и подавно не найдется, — саркастически ухмыльнулся Скорцени. — Зато в Берлине и Риме задумались: стоит ли терпеть на Святом престоле человека, ненавидящего деятелей, стремящихся к новому порядку в Европе».

Беседа Пия XI с французским послом состоялась в тысяча девятьсот тридцать пятом году. Так что было время одуматься. Но он этого не сделал. Вот и получилось, что молитвы, которыми папа подкреплял свои политические демарши, а также предавал анафеме Гитлера и Муссолини, Бог откровенно игнорировал. Зато отношения Пия XI с Гитлером и Муссолини резко ухудшались.

Вместе с ними, по странной случайности, так же резко ухудшалось и здоровье папы. Ухудшалось, несмотря на все старания личного врача, доктора Петаччи, который, по не менее странному стечению обстоятельств, являлся отцом любовницы Муссолини Кларетты Петаччи. Не говоря уже о том, что врачебный гонорар за лечение Пия XI он получал сразу от трех организаций: папской курии, тайной полиции Италии и абвера.

Будь папа осмотрительнее, он бы, конечно, смирился и принялся исправлять положение. Но в феврале тридцать девятого года планировалось провести конференцию итальянского епископа. И вот тут папа решил, что терять больше нечего, сам Бог ниспослал ему шанс растоптать того, кто осмелился делить с ним власть если не во всем мире, то по меньшей мере в Риме. А уж потом приняться и за Гитлера.

Планы у него были основательные: разорвать соглашение (конкордат) с Италией. Денонсировать Латеранские соглашения[53]. Пошел слух, что он даже готовился покинуть Рим, подыскав себе другую столицу. Но прежде всего он стремился решительно осудить фашизм.

Возможно, кое-что из этого в конце концов удалось бы ему. Если бы только у папы хватило дальновидности не разглашать своих намерений и если бы его выступление на конференции не назвали «историческим» задолго до того, как был составлен сам текст.

По своей блаженности Пий XI даже не подозревал, что каждая страничка черновика, во всех его вариантах, тотчас же копировалась и аккуратненько подшивалась в специальном досье.

«Вот почему его преемник так ценит свою Паскуалину, только ей одной доверяя печатание текстов своих наиболее важных выступлений и секретных документов, — заметил про себя Скорцени. — Ничего не поделаешь, приходится учитывать ошибки предшественника. Впрочем, к черту эмоции. Что там происходило дальше? Ага…»

Рим, Берлин и Париж лихорадило в предвкушении острейшего противостояния: кардиналы, епископы, архиепископы мрачно прогнозировали «всемирный резонанс исторической речи»; премьер-министры, послы и посланники решали, кому  и насколько это выгодно. Лишь в абвере резонанс этот уже никого не тревожил. Там твердо знали: если папа римский умирает накануне конференции, то ее, увы, приходится переносить. И выступает на ней уже другой папа. Тоже с исторической речью, но по совершенно иному поводу. Другой папа и по-иному поводу! А это всегда существенно.

Интересно, помнит ли об этом наследник Пия XI? А ведь забыть слова Муссолини, молвленные им по поводу кончины папы: «Наконец-то этот твердолобый человек отдал концы», — трудновато. Уже хотя бы в силу исключительной «дипломатичности» выражений.

— Мы еще не сбились с пути, синьорита Катарина? — вырвался из потока раздумий Скорцени, сидевший рядом со Штубером.

— Ближайший поворот уведет нас направо. Потом еще минут пятнадцать езды.

— Полностью полагаемся на ваши штурманские способности, — подключился к разговору Штубер, то и дело пытавшийся рассмотреть Катарину в зеркальце. Она явно понравилась гауптштурмфюреру, и Скорцени не мешал их флирту, понимая, что только это способно пригасить ревность Фройнштаг. Хотя внешне никакой обеспокоенности ее не наблюдалось. Лилия сидела чопорно-неприступная и вызывающе молчаливая. Ни Катарины, ни Скорцени для нее не существовало.

49

Как оказалось, к вилле они прибыли на пять минут раньше назначенного времени, поэтому пришлось терпеливо ждать у ворот, бдительно охраняющихся двумя карабинерами.

Паскуалина появилась ровно в одиннадцать, минута в минуту, что в глазах Скорцени еще раз подтвердило: она осталась немкой. Небрежность и необязательность итальянцев были теми чертами, примириться с которыми он не мог ни в какой форме.

Паскуалина Ленерт оказалась почти такой же, какой штурмбаннфюрер рисовал ее в своем воображении, основываясь на описаниях Катарины: невысокого роста, под пятьдесят, но выглядит значительно моложе; миловидное лицо с довольно правильными чертами, если не обращать внимания на слегка утолщенный, вздернутый кончик носа, который когда-то в молодости придавал ей, очевидно, вид озорной девчонки; твердый, пронизывающий взгляд.

— Доктор Рудингер? — спросила она сдержанно, слишком сдержанно, ответив на возбужденное приветствие Катарины. Эта сдержанность даже навела Скорцени на мысль, что утверждение Катарины о близком знакомстве с «папессой» явно преувеличено. Однако помнил он и о подозрительности, с которой Паскуалина встретила известие о появлении на горизонте своей знакомой.

— Доктор архитектуры, — упредил Скорцени ее дальнейшие расспросы. — Консультант строительной фирмы «Вест-Конкордия» из Санкт-Галлена.

— Именно так вас и представила Мария Сардони, — взглянула «папесса» в сторону Катарины.

— Мария Сардони? — неосмотрительно переспросил Скорцени и только потом сообразил, что речь идет о Катарине.

— Ну да. Вас мог представить еще кто-то? — Тон «папессы» был канонически-строгим, но в глазах вспыхнул бесовский огонек, выдающий в ней хитрую, властную придворную даму.

— Могли, конечно, — нашелся Скорцени. Она сама бросила ему этот спасательный крут.

Штурмбаннфюрер мельком взглянул на Катарину. Лицо ее побледнело, но держалась она в общем-то мужественно.

«По крайней мере, теперь я буду знать настоящее имя этой красавицы, — подумал Скорцени, ободряюще улыбнувшись Катарине-Марии. — Если только его можно принять за настоящее».

Как-то он пытался узнать его у Кардьяни, но тот впервые за время их знакомства повел себя довольно своенравно: «Уважаемый штурмбаннфюрер, у каждой фирмы должна существовать небольшая тайна. Пусть эта женщина до поры до времени останется для вас тайной моей фирмы».

И Скорцени отступил, не желая ни принуждать Кардьяни к откровенности, ни тратить время на установление личности Катарины по своим каналам. Мог ли он предположить, что «папесса» использует его как ловушку?

— Прошу за мной, — с официальной сухостью произнесла сестра Паскуалина. — У нас мало времени.

Штубер и Фройнштаг остались в машине — так было условлено. А Скорцени и Катарину — штурмбаннфюрер решил, что так и будет называть ее впредь, — Паскуалина провела через большой парк, мимо теннисного корта и озерца, к довольно большому зданию, внешне напоминающему апостолический дворец в миниатюре и без лишней роскоши.

Пока они добрались до комнатки, которую «папесса» избрала для беседы, Катарина куда-то исчезла. Просто осталась за одной из дверей, предоставив Паскуалине и Скорцени возможность побеседовать с глазу на глаз. Штурмбаннфюрер так и не понял: сделала она это по своей воле или же по тайному знаку «папессы».

Меблировка комнатки состояла из небольшого стола, двух деревянных кресел, сработанных, как и стол, из красного дерева, широкой кровати и трех огромных шкафов, до предела забитых книгами. Дополнял обстановку небольшой, оформленный в австрийском стиле, камин, черное зево которого напоминало о черноте преисподней. В целом же комната вполне соответствовала аскетично-просвещенному способу жизни сестры Паскуалины. Ничто не отвлекало ее здесь от углубленного самосозерцания, не нарушало одиночества.

— Доктор Рудингер, я успела проверить: в фирме «Вест-Конкордиям, имеющей свой филиал в Санкт-Галлене, ни в какой должности вы не значитесь. Что натолкнуло на мысль, что к архитектурным изысканиям вы вообще никакого отношения не имеете.

— Ошибаетесь.

— Не думаю.

— Но если не имею — это меняет отношение ко мне? Ситуацию? Саму суть нашей встречи?

— Это меняет решительно все. В корне. Обычно люди всегда держатся поближе к граням той профессии, с которой лучше всего ознакомлены. Но вы ведь не собираетесь обсуждать со мной архитектурные проекты «Вест-Конкордии»?

Скорцени облегченно вздохнул. По крайней мере, его не пытаются выставлять за дверь как человека, уличенного во лжи. Но что уличили — это точно.

— Идентифицировав вашу внешность, я пришла к выводу, что имею честь беседовать со знаменитым Отто Скорцени, — немедленно представила доказательства Паскуалина. — Или я ошиблась?

— Не мудрено. Меня часто путают с Отто Скорцени. Проклятая внешность.

Ленерт сочувственно посмотрела на него, грациозно поправила белую накидку, из-под которой выбивались уже подернутые сединой волосы, и прошлась по комнате.

— То, что мир полон двойников, — для меня не новость, — снова остановилась она по ту сторону стола. — Новость — стремление некоторых людей выдавать себя за двойников. Но в таком случае давайте поступим иначе. Я не стану разочаровывать вас тем, что не верю в существование доктора Рудингера, вы же позволите обращаться к вам, как к господину Скорцени, дабы не огорчать меня напоминанием о том, что я опять ошиблась.

— Меня это устраивает.

— В таком случае — прошу, — жестом указала она на стул. — Вы правильно поступили, приняв мое условие, — проговорила она, садясь и еще раз указывая гостю на стул. — В противном случае наш разговор не состоялся бы.

Скорцени едва заметно улыбнулся и поиграл желваками. Только Богу было известно, каких усилий стоило ему играть роль покорного, на все согласного прихожанина Что она возомнила из себя, эта?..

— Мне бы не хотелось, чтобы наше знакомство окончилось столь неожиданно и грустно.

— Дальше мы построим встречу таким образом: вы сразу же, без всякого вступления и без лишней дипломатии, прямо и честно, скажете, что привело вас сюда. Я так же прямо отвечу вам. Все это не должно занять у нас более тридцати минут. Учитывая и то время, которое понадобится, чтобы доходчиво объяснить мне, кого же вы все-таки представляете. Конкретно. Исключая фирму «Вест-Конкордия».

50

Скорцени задумчиво смотрел в окно. Он решался. Паскуалина чувствовала это и не торопила его.

— В общем-то, вы правы, фрау Ленерт, перед вами штурм-баннфюрер Отто Скорцени. — Теперь он посмотрел сестре

Паскуалине прямо в глаза и удивился: она никак не отреагировала на его признание. Вообще никак. Словно не было ни вранья, ни откровения. — И представляю здесь…

— Только не нужно говорить, что представляете германский народ, — мягко упредила его сестра Паскуалина. — В Берлине принято прибегать к высокопарным словам и понятиям. Национал-социалисты во многом копируют коммунистов, но в приверженности к громким и пустым фразам они просто неотличимы.

— Условились.

— А коль скоро вы не станете утверждать этого, никаких других объяснений мне не нужно. Можете не сомневаться, что ваше истинное имя буду знать только я. Папу римского о вашем посещении мы не уведомим.

— Даже если попрошу об этом?

— Даже тогда. Заявлять о себе вам придется самому, добившись у него аудиенции. Но я бы не советовала прибегать к этому способу. Идет война Приняты меры предосторожности. Папа обязан знать, с кем имеет дело.

— В данную минуту его святейшество здесь, на вилле?

— В апостолическом дворце в Ватикане. Здесь пребывает несколько служащих курии и, конечно же, охрана Будем считать, что на все ваши вопросы я уже ответила Теперь должна повторить вопрос, который я задала вам.

— Видите ли, фрау Ленерт, Германия переживает сейчас очень трудные времена.

— Не заставляйте меня вспоминать о том, что я немка. В этом нет никакой необходимости. О временах мне тоже кое-что известно.

— Именно поэтому мы надеемся, что можем рассчитывать на вашу помощь.

— Мою или папы?

— Прежде всего — вашу. Мы не намерены выпрашивать какие-либо должности. Диктовать папе, кого ему назначать кардиналом, кого нет. Это может быть обычная консультация. Совет человека, который как никто другой знает расстановку сил и взглядов в ближайшем окружении папы. Только и всего.

— Вам не советы мои нужны, господин штурмбаннфюрер, — по-немецки она говорила неплохо, однако некоторые слова слегка растягивала, что придавало немецкому несвойственную ему певучесть. — Вам хочется заполучить агента.

— Вы явно переоцениваете наши устремления.

— Нет, вы хотите иметь своего агента прямо в опочивальне папы. Только знайте: я никогда не соглашусь на эту роль. Слышите, никогда, — как можно тверже и решительнее заявила она, и в какое-то мгновение Скорцени показалось, что сестра Паскуалина вот-вот подхватится из-за стола и все-таки попытается выставить его отсюда.

Однако, вовремя пригасив эмоции, Ленерт осталась на месте, за что штурмбаннфюрер был весьма признателен ей. Меньше всего ему хотелось, чтобы встреча закончилась истерикой, вызовом служащих курии или охраны.

— В таком случае можете считать, что я не только ничего не предлагал, но даже не говорил с вами на эту тему.

Паскуалина поднялась, едва заметным движением одернула свое черное монашеское одеяние и вопросительно взглянула на дверь, показывая, что встречу считает завершенной.

— Все же мне верится: в трудную минуту мы сможем воспользоваться вашей помощью, фрау Ленерт.

— То, что вы начали подступаться к самому папе, я поняла еще две недели назад, как только стало известно, что ваши агенты проявляют слишком большой интерес к архитектурным достоинствам Ватиканского холма, проверяя, действительно ли площадь Святого Петра обрамлена колоннадой из двухсот восьмидесяти колонн работы незабвенного Бернини или это всего лишь фантазии паломников и авторов путеводителей.

— Теперь вы понимаете, почему нам очень хотелось бы, чтобы вы сотрудничали со службой безопасности СС.

— Я? Со службой безопасности?

— Что вас удивляет? Так наладить контрразведку, как сумели вы, не имея на то никакого официального прикрытия, способен только человек, обладающий специфическим талантом. Специфическим, — Скорцени понимал, что терять уже нечего. Но не хотел отрекаться от последнего шанса. — Поэтому удивляться должны мы.

51

— Погодите, Скорцени, — остановила штурмбаннфюрера сестра Паскуалина уже у двери и, достав откуда-то из рукава платочек, долго прокашливалась в него, старательно отводя взгляд. — Я знаю, что папа римский не может интересовать вас просто так, как христианина. В последнее время некоторые его выступления и дипломатические шаги вызывают недовольство Гитлера и Гиммлера, не говоря уж о Геббельсе. А тут еще сложная политическая ситуация, связанная с конфликтом между королем и маршалом Бадольо, с одной стороны, и Муссолини — с другой.

— Оставим в стороне государственную политику, фрау Ленерт. Я так же не смыслю в ней, как и в Святом Писании. Кроме того, не люблю, когда во мне пытаются разбудить чувства христианина, хотя и безбожником меня тоже трудно назвать. — Теперь настала его очередь упреждать выпады «па-пессы», однако он старался прибегать к своим ходам с надлежащим тактом.

— Трагедия нашего положения — моего и папы — в том, что в этом вооруженном сталью и ненавистью мире, мире, сотни раз выкупавшемся в христианской крови, мы не можем защитить себя ничем, кроме молитв, — она подняла глаза, и Скорцени увидел в них слезы. Это были настоящие слезы, а не актерская игра на чувствах очерствевшего штурмбаннфюрера.

— Вот этого я не ожидал, — искренне сознался он.

— Почему?

— Только не от вас, фрау Ленерт.

— Я понимаю: коль уж вы сумели похитить Муссолини, которого двести карабинеров охраняли на вершине какой-то недоступной горы, то ничто не помешает вам похитить и папу римского. Или погубить его еще во время похищения, подослать наемного убийцу…

— Мне не известен ни один человек в Берлине, Риме, в других столицах, который бы замышлял подобное безумие, фрау Ленерт. Поднять руку на самого… Однако не скрою, некоторыми своими заявлениями и действиями, явными симпатиями к откровенным врагам рейха папа наносит ощутимый вред народному престижу Германии. Ощу-ти-мый.

— С этих слов вы и должны были начать нашу беседу.

— Всему свое время, — цинично осадил ее Скорцени. — И поймите: если Пий XII не захочет воспринять нашу встре-воженность его действиями из ваших, простите, уст, мне придется просить фюрера, чтобы он сочинил для папы специальную буллу[54] или энциклику. Как вам будет угодно.

— Я прощаю вашу непочтительность по отношению к папе римскому, чей высокий сан обязывает нас быть крайне осторожными в выборе слов и даже интонаций, — отбросила фрау Ленерт фату смиренности. — Только знайте, что бы ни предприняли против папы германское правительство, фюрер или лично вы, Скорцени, какова бы судьба ни постигла наместника Иисуса Христа на земле, это не принесет рейху ничего, кроме позора и всеобщего проклятия. Вечного позора и вечного, вошедшего в историю всемирного католичества проклятия.

— Вся война пропитана проклятиями. Вряд ли это остановит нас.

— В любом случае вы слышите сейчас не голос сестры Паскуалины, а голос немки. Возможно, похищение или убийство папы и принесет вам как диверсанту какую-то мелочную утеху, понежит ваше самолюбие. Но, попомните мое слово, уже на второй день после этого преступления ваши же сослуживцы будут с отвращением отворачиваться от вас, а руководство — искать способ поскорее избавиться. Чтобы и с себя грех снять, и христианство всего мира успокоить. Не над судьбой папы думайте сейчас, господин штурмбаннфюрер, заботьтесь о собственной судьбе. Отвернется от вас Бог — отвернется и шеф.

— Вот теперь все стало на свои места. Теперь я узнаю «па-пессу» Паскуалину, «единственного мужчину в Ватикане».

52

Леденящий душу грохот сапог. Скрежет дверных петель. На пороге Рашковский.

Та же нагловатая поза. Та же маска вместо улыбки. Почти минутная пауза.

— Что, Розданов, передумал, душа твоя вон?

— Не смейте обращаться ко мне на «ты»! — медленно поднялся Розданов.

— Я спрашивают: струсил, передумал? Принимаешь предложение гауптштурмфюрера СС?

— Я просил пистолет.

— Ах, пистолет!..

— Под слово офицера.

— Плевал я на твое «слово офицера». А вот пистолет с одним патроном — это с удовольствием, — Рашковский извлек из кармана небольшой браунинг, поиграл им, взвешивая на ладони, дунул в ствол. — И ровно час тебе на все твои сопли-вопли-прощания. Или завтра же на виселицу. Как русиш партизанен.

— С обреченным так не ведут себя, Рашковский, — попытался образумить его Беркут. — А слово офицера чтят во всех армиях мира.

— Что, и тебе с одним патроном захотелось? Много чести.

Он отступил к двери и швырнул пистолет прямо к ногам Розданова.

— Собаке — собачья, понял?! — крикнул уже из коридора

53

Они сидели друг против друга и молча смотрели на лежавший между ними пистолет. Оружие словно приворожило их. Шли минуты, истекли последние мгновения жизни одного из них, а Беркут и Розданов сидели, не зная, как вести себя, что говорить, о чем думать.

— Не спешите вы с этим, поручик, — нарушил молчание Андрей. — Вдруг судьба и в этот раз блефует? Вдруг не повесят? Отправят в штрафную роту или понизят в чине. А там можно будет сбежать, присоединиться к партизанам.

— Которые повесят меня с еще большим удовольствием. Но уже как пособника фашистов. Вам-то что? Одним врагом, одной контрой меньше.

— Бросьте, поручик. Не до этого сейчас. Есть другой путь. Патрон — это все же патрон. Вызовите часового. Как только откроет дверь, попробуем снять его, обезоружить и прорваться.

— Вы прекрасно понимаете, что вырваться отсюда, пробиться с винтовкой и одним патроном в пистолете не удастся.

— Но ведь попытаемся захватить винтовку. Во всяком случае умрем в бою. Чего еще желать в нашем положении?

Розданов поднялся и нервно прошелся по камере.

— Нет уж. Поздно. Я дал слово. Да-с, подпоручик, слово офицера. И отведено мне ровно час. Теперь уже меньше. В моем случае эсэсовец в общем-то поступил благородно: избавил от пыток, мучений, от позора виселицы. Дал возможность умереть, как подобает, по-солдатски, с достоинством.

— Конечно, конечно, — в свою очередь подхватился Беркут. Он вдруг почувствовал себя виновным в смерти этого человека. И хотя объяснить смысл вины был не в состоянии, ощущение это становилось все явственнее. — Умирать нужно с достоинством. Просто мне хотелось спасти вас. Извините. Если мне представится возможность, постараюсь последовать вашему примеру. Браунинг с одним патроном — это по-офицерски.

Опять тягостное молчание.

Розданов застыл под маленьким окошком. Проникающий через него неясный свет был последним светом из мира, который он покидал.

Беркут тоже замер. Только у двери. Он боялся нарушить его молчание. Давал возможность сосредоточиться на своих воспоминаниях, мысленно проститься с ближними, с теми, кто ждал и, очевидно, еще долго будет ждать его где-то там, вдали от Родины.

— Как считаете, час уже прошел?

— Ну что вы?! Что вы?! Минут пятнадцать — не больше.

Поручик уперся руками в стену и припал к ней щекой.

«Лучше уж в бою, во время атаки, — сочувственно взглянул на него Беркут. — Обрывать собственную жизнь… Грешно и страшно».

— Вы поете?

— Что? — вздрогнул Андрей. — Что вы сказали?

— Поете, спрашиваю? Хоть какую-нибудь старинную русскую… — Лейтенанта вдруг поразило спокойствие Роздано-ва. Голос его больше не дрожал. Говорил медленно, уверенно, словно ничего страшного не происходило.

— Честно говоря… Но…

— «Степь да степь кругом… — вполголоса затянул Розда-нов. — Широка лежит…»

— «В той степи глухой, — еле припомнил слова Громов. Голос его сразу же сфальцетило, однако он все же подпевал: — Умирал ямщик…»

Они стояли, обнявшись, смотрели на зарешеченное ржавыми прутьями окошко, словно на высокое звездное небо, и пели. Не спеша, задушевно, как могут петь только люди, которые знают, что эта их песня — последняя.

54

— Эй, ты, висельник, твое время отстучало! — ворвался в их пение голос из-за двери. — Удар прикладом и снова: — Слышь ты, офицерье, кому говорят? Просил час — так он прошел! Велено напомнить!

— Заткнись! — рявкнул Беркут. — Часа еще не прошло. И не смей орать!

— Он прав. Ему велено напомнить. Отведенный мне час прошел.

Розданов в последний раз взглянул на окошечко, повернулся к пистолету и нервно потер руками о полы френча, будто собирался приступить к какой-то очень важной работе или подступался к раскаленным кузнечным клещам.

— Может, все же попытаемся? — взволнованно прошептал Беркут, первым дотягиваясь до пистолета. — Поиграем на нервах. А ворвутся, один патрон — и в рукопашную.

— Я дал слово офицера, — решительно отнял у него оружие Розданов.

— Да кому, кому вы его дали? Господи!

— Важно не кому, а кто дает. Вот что важно…

Поручик перекрестился на окошко, словно на икону, проверил пистолет и взвел курок.

— Прощайте, лейтенант Беркут. Вы — геройский офицер. Признаю. Только отвернитесь, ради Бога. Смерть — дело тяжкое. Любопытствующих глаз не терпит.

— Прощайте, — выдавил из себя Беркут, чувствуя, что к горлу подступил предательский комок. А ведь, наоборот, в эти минуты он должен был бы поддержать Розданова.

Они хотели обняться, но что-то помешало им. Может, вспомнили вдруг, что, в сущности, они враги и что даже эти чрезвычайные обстоятельства не способны примирить их настолько, чтобы они прощались, как надлежит прощаться друзьям.

Замявшись, офицеры еще немножко постояли друг против друга и разошлись в противоположные углы, словно готовились к дуэли.

— Рад, что в эти последние дни моей жизни судьба свела меня со столь мужественным человеком. Признаюсь, это укрепляло мой дух. Просьба к вам, милостивый государь: честью своей засвидетельствуйте перед миром сиим, что Белой гвардии поручик Розданов, Петр Тимофеевич, умер, как подобает русскому офицеру. Да, он не признал власть большевиков. И не мог признать, ибо она противна самой сущности человеческой. Да, он сражался с ней. Но сражался честно, с оружием в руках. И палачом никогда не был. Не сделали из него палача. Не сумели.

— Я засвидетельствую это. Если только… Сделаю все, что от меня зависит, — не стал ударяться в объяснения Беркут.

— Благодарю. Честь имею.

Розданов отвернулся к стене.

Беркут тоже отвернулся.

Послышался удар приклада в дверь.

— Прощайте, лейтенант.

— И вы тоже простите меня.

Снова удар приклада.

Беркут вздрогнул.

По сравнению с гулом этого удара пистолетный выстрел должен был бы прозвучать как-то по-будничному негромко. Но вместо него оскорбительно щелкнул капсюль холостого патрона.

Еще не оправившись от предсмертного страха, не поняв, а главное, не осознав до конца, что произошло, Розданов нервно передернул затвор, словно в магазине мбг быть еще один патрон, и, швырнув оружие в дверь, осел на пол. Обхватив голову, он плакал. Отчаянно, отрешенно, беззвучно.

— Это невозможно. Это совершенно невозможно, — со стоном вырывалось у него. — Так унизить боевого офицера! Унизить даже смертью. Смертью-то зачем унижать? Должно же быть что-то святое даже у этих провинциальных мерзавцев.

— Не вас они унизили этим, — попытался успокоить его Беркут. — Себя. Презренные люди, не способные оценить ни благородство офицера, ни его мужество.

Он присел рядом с Роздановым и положил руку ему на плечо.

— Извините, не сдержался, — вздыхая, почти всхлипывая, проговорил поручик. — Страх перед гибелью сумел осилить, а срамное возвращение к жизни — как видите…

Беркут подобрал валявшийся в сером, освещенном окошком, квадрате патрон, выдернул пулю и убедился, что в гильзе не было ни малейшей частички пороха.

— И все же это возвращение к жизни, — задумчиво сказал он. — Всегда исхожу из того, что умереть, пусть даже геройски, успеется. За жизнь нужно сражаться, как за последний плацдарм.

— Вы правы, — Розданов поднялся, одернул френч. — Нужно взять себя в руки. Как считаете, что произошло, почему патрон оказался холостым?

— Будем надеяться, что это не шутка Рашковского. Может, кто-то из белой эмиграции вступился за вас.

— Исключено. Те, кто в состоянии вступиться, к чьему голосу немцы могли бы прислушаться, остались в Берлине, в Югославии, а то и за океаном. И вряд ли догадываются о моем существовании.

— Тогда остается наш общий знакомый — гауптштурмфюрер Штубер. У него своя манера работы с русскими офицерами, свой взгляд, к чести его, он не из патологических нацистов-убийц.

— Кто бы он ни был на самом деле, я должен быть признателен ему. Ну что ж, жизнь продолжается, провинциальные мерзавцы.

Розданов облегченно вздохнул и, блаженно рассмеявшись, посмотрел в окно.

«А ведь он только сейчас по-настоящему понял, что смерть дала ему отсрочку, — подумал Беркут. — Вряд ли когда-нибудь в жизни он чувствовал себя столь счастливым, как в эти казематные минуты».

Беркут и сам вдруг ощутил такое душевное облегчение, словно страшная чаша сия миновала не только поручика, но и его.

И даже голос Рашковского, пробившийся в камеру с конца коридора, не заставил лейтенанта насторожиться.

— Ну, что он там? — резко спросил майор часового.

— Радуется, — пробасил тот в ответ. — Или, может, молится. Поди разбери.

— Открывай, сейчас он у меня помолится!

Узники переглянулись. Даже в камерных сумерках видно было, как побледнело лицо Розданова.

— Так, говорят, патрон неважнецкий попался? — нагловато ухмыльнулся Рашковский, возникая в проеме двери. Часовой уже успел подобрать выброшенный поручиком пистолет и услужливо подать начальнику полиции. — Ничего, сейчас мы этот недосмотр исправим.

Все еще ухмыляясь, майор достал из магазина своего пистолета патрон и вставил его в магазин пистолета, предназначенного для Розданова. Поручик, только что радовавшийся отсрочке смерти, пребывал теперь в таком состоянии, что, казалось, вот-вот рухнет на пол.

— Зачем сделал это, Рашковский? — мрачно спросил Беркут. — Ведь это ты подстроил с патроном.

— А пусть насладится уходом на тот свет, — незло, простодушно проворчал майор. И Беркуту вдруг показалось, что он просто не осознает, какую жесточайшую низость совершает. — Так вот, поручик, в этот раз патрон не подведет, — швырнул пистолет в угол камеры. — Но теперь тебе на все твои молитвы пятнадцать минут. Под слово офицера.

55

Возвращаясь на виллу Кардьяни, Скорцени и его спутники почти всю дорогу промолчали. Штурмбаннфюрер так и не поделился с ними впечатлениями от беседы, ни словом не обмолвился о том, как она прошла, а его мрачное молчание создавало в машине удушающую атмосферу подавленности, постепенно поглотившую даже Катарину, какое-то время все еще пытавшуюся спровоцировать на разговор то Фройнштаг, то Штубера.

Сестра Паскуалина сама позаботилась об их безопасности. Ехавший впереди, в коляске мотоцикла, капитан карабинеров лично объяснялся с постовыми, порывавшимися проверять документы пассажиров машины. При этом он каждый раз предъявлял им документ, из которого, очевидно, следовало, что в ней пребывают гости папы римского, а гости папы, как известно, являются гостями Рима. Так зачем терять время на бессмысленный грех, проверяя тех, кого удостоил своим святейшим вниманием сам папа?