Сердца четырех Сорокин Владимир

– О це добре! – щелкнул языком Микола. – А то я вже завагался. О! Бувайте здоровы! – он снял кубанку и поклонился зареву.

– Палка… палка самшитовая, – не унимался Штаубе, – с 58-го года!

– Найдем мы вам новую палку, – Марик выключил фонарь. – Пойдемте, время дорога.

Штаубе плюнул, выбрался из сугроба, подхватив «дипломат» Реброва и свой портфель. Марик взял у Ольги чемодан с жидкой матерью, Микола и Ребров подняли ящик с промежуточным блоком. Двинулись по занесенному снегом железнодорожному пути. Минут через двадцать сзади свистнули.

– Стоп, – Марик поставил чемодан и ответно свистнул. Их догнали двое в форме железнодорожников; у одного на груди висел автомат Калашникова с обрезанным стволом, другой нес небольшую сумку.

– Это ж надо, Марик, я там твой бинокль забыл! – заговорил, улыбаясь и тяжело дыша тот, что с автоматом. – Когда байду перетаскивали, я его снял, шоб не болтался, а потом тот потс со шпалером навалился, короче, пока мы его с Корнем уговорили, я ж просто совсем натурально забыл про бинокль!

– Бинокль… – Марик потряс уставшей рукой. – У нас вон Коля Василя забыл.

– Шо такое? Грохнули?

– Та зачепило ее, Лютик, – Микола громко высморкался, вытер руку о полушубок. – Они ж, гады, понапхались там, як черви в издали, не побачишь виткеда шмальнут! Тильки я першего пришил, два других повылезло, пид сердце ему и влепили.

– Еб твою… – качнул головой Корень.

– А я ж ему так две понюшки и не отдал! – вздохнул Лютик.

– Мне отдашь, – устало усмехнулся Марик. – Вы в ресторан, конечно, не заглянули.

– Да ну когда ж нам было заглядывать, Марик!

– Скоба с нас шкуру спустит.

– Ресторан! – по усмехнулся Корень. – Ладно, что живыми выбрались. Дайте закурить кто-нибудь.

Ольга раскрыла портсигар, протянула. Корень, Лютик и Микола взяли по папиросе.

– Закурим, когда в лес войдем, – Марик поднял чемодан. – Подождите, тут же рукой подать…

Прошли еще метров двести по дороге, свернули влево, по глубокому снегу пересекли неширокую просеку и вошли в лес. Закурили. Марик свистнул. Невдалеке раздался ответный свист.

– О! – щелкнул языком Микола. – Добре, шо догадался…

Прошли еще немного.

– Ку-ку! – из-за толстой сосны вышел парень в долгополой шубе, большой мохнатой шапке, с двустволкой за плечом. Рядом стояли две едва различимые в темноте лошади, впряженные в пару саней.

– Притопали! – засмеялся парень. – А я слышал, как жахнуло!

– Здорово, Витя, – морщась, Марик опустил чемодан. – Фу, ебеныть… ну и багаж у вас, плечо вывихнешь…

– Мы не нарочно, – сказал Сережа.

– Ну как там, нормально все? Довезли?

– Василя убило, – Марик зажег погасшую папиросу.

– Во бля! Ментов много было?

– До хуя.

– Это были вовсе не менты, – проговорил тяжело дышащий Ребров.

– А кто ж? – повернулся к нему Люсик. – КГБ, что ль?

– И не КГБ.

– А кто ж це був?

– Потом, все потом, – устало махнул Ребров.

– Ну, тогда поехали, – Марик подошел к лошадям.

Проводница упала на колени:

– Дорогие, родненькие мои, отпустите! Я же ничего вам не сделала, я и не знаю ничего! Они ж мне не сказали – кто они и откуда, вошли и пистолет наставили! Отпустите!

Она зарыдала.

– А ну лезь в сани, коза! – пнул ее Микола.

– Вы же меня убьете! Ребята, милые! Не надо! Я вам денег пришлю! Отпустите, не убивайте! Я ребенка жду!

– Кому ты нужна – убивать тебя! – усмехнулся Марик, снимая одеяло с лошадиной спины. – Мы баб не убиваем. Поебем слегка, да отпустим. Ребенка не заденем. Садись, не тяни резину.

Рыдающая проводница села в сани. Рядом с ней сели Марик, Ольга с Сережей и Ребров с жидкой матерью. Остальные, подхватив багаж, разместились на вторых, более просторных санях.

– Вить, езжай первым, – Марик разобрал мерзлые вожжи, дернул, лошадь потянула сани влево.

– Н-но! – Витя стегнул лошадь вожжами, сани со скрипом выехали на недавно проложенную колею. – Слышь, там в низине снегу навалило, я через камень ехал.

– Один хрен, – Марик обмотал низ лица шарфом, набросил на ноги одеяло, – давай через камень. Поехали. Колея петляла меж деревьев, лошади тащили сани, увязая по колени в снегу.

Луна вышла из-за облаков и осветила старый заснеженный хвойный лес.

– Долго ехать? – спросил Ребров.

– Часа три, – ответил Марик, сдвигая шарф. – Тайгу проедем, потом нормальная дорога пойдет.

Минут сорок ехали молча за переполненными санями Вити, где шел непрерывный оживленный разговор. Зажатая между Ольгой и Ребровым проводница периодически начинала плакать, потом затихала. Впереди лес пересекли столбы с натянутой колючей проволокой.

– Это что? Лагерь? – спросила Ольга.

– Там написано, – усмехнулся Марик, поднимая воротник.

Подъехали ближе. На столбах виднелись одинаковые металлические щитки:

Проход запрещен!

Радиоактивное заражение местности!

Опасно для жизни!

Сани проехали меж двух столбов с перекушенной и обмотанной вокруг них проволокой.

– А тут правда опасно для жизни? – спросил Сережа.

– Зимой не опасно, – Марик закурил.

– А почему?

– По кочану! – быстро ответил Ребров. – По витишгу.

Сережа замолчал. Ольга обняла его, прижала к себе и надвинула ему шапку на глаза:

– Спи, младенец мой прекрасный.

– Сама ты спи! – пробурчал Сережа.

Спустились с сопки и выехали на широкую, заваленную снегом дорогу с еле заметными следами саней.

– Це не дуже поганый шлях! – крикнул Микола. – Марик, догоняй!

Витя свистнул, стегнул лошадь, она тяжело потрусила по снегу. Марик стегнул свою, сани дернулись, лошадь побежала.

Дорога пролегала по краю большой сопки, рядом с ней тянулись сильно покосившиеся и попадавшие телеграфные столбы с порванной, спутавшейся проволокой. Луна светила ярко.

– Машины тут не ходят? – спросила Ольга, подмигнув Реброву.

– Двадцать семь лет, – ответил Марик.

– У меня рука болит! Я умру! Мне же нужно в больницу! – зарыдала проводница.

– Кровь течет? – Ольга помогла ей вынуть раненую руку из-за пазухи железнодорожной шинели. Белая материя почти вся пропиталась кровью.

– Я ее не чувствую! Она как немая! – плаката девушка.

– Да не ной ты, скоро доедем, – Марик ежась, сплюнул окурок, – у нас доктор лучше любой больницы.

– Давай еще шарфом перетянем у локтя, – Ольга сняла свой шарф и стала перевязывать ей руку.

Дважды дорогу перегораживали глубокие рвы, которые приходилось объезжать по лесу.

– Вот так, Оля! – Марик вел лошадь под уздцы, помогая ей выбраться из снега. – А под Козулькой вообще все перепахано, пешком по пройдешь. Два ряда колючки…

Проехали еще километров 25, дорога обогнула крутую сопку и сползла в широкую долину, почти все пространство которой занимал покинутый город.

– А ну, Лена, поссы с колена! – крикнул Витя, вытянув лошадь вожжами. Сани понеслись под гору. Микола засвистал. Марик стал нахлестывать свою лошадь, поспевая за ними. Проехали скопище ржавой заснеженной техники, обогнули развалившийся и проросший ельником кинотеатр «Саяны» и покатили по улице Чехова. По краям улицы тянулись трехэтажные кирпичные дома с выбитыми окнами и провалившимися крышами. Здание магазина утопало в елках и кустах; сквозь крышу стоящего возле него автобуса рос кедр. Свернули налево и поехали по широкой улице Ленина.

– А как этот город назывался? – спросит Сережа.

– Как и река. Чулым – Марик снял с лица шарф. – Повезло вам, господа, с попутным ветром. Если б с сопок потянуло – пиздец. Пришлось бы Скобе нас из саней ломами выковыривать.

Подъехали к пятиэтажному зданию горкома партии, Микола свистнул. Дубовые створы главного подъезда отворотись, из проема вышел человек в пальто, шляпе и с двустволкой:

– Але, але и он замерз. Как спичечки.

Не обращая на него внимания, Витя и Марик спрыгнули с саней, взяли лошадей под уздцы и ввели в вестибюль горкома.

– Делали-о вон как, – усмехнулся человек в шляпе, запирая дверь на засов, – але, але и ладно.

В мерзлом вестибюле горели две керосиновые лампы.

Выбрались из саней, стали снимать багаж.

– Воды согрел? – спросил Марик человека в шляпе.

– Воды согрел, воды согрел, воды согрел, – он стал распрягать лошадь.

– Ой! Спину не разогнешь! – потянулся Витя.

– А это что такое? – Сережа подошел к вахтерскому столу, на котором лежал мертвый заяц размером со свинью. Горбатая спина зайца была покрыта шишкообразными наростами, темная от крови морда щерилась желтыми передними зубами.

– Дары природы. Саблезубый заяц, – кашлянул Марик, подхватывая мешок. – Толяп, ты не перекармливай.

– Корми, корми, а все равно – але, – человек в шляпе завел лошадь за стойку гардероба, поставил перед ней ведро с водой.

– Знедо не первое! – зашипел Ребров на Ольгу.

– Стерильный! Тоже мне! – фыркнула на него Ольга.

Взяли багаж и спустились в подвал. Марик высветил фонарем стальную дверь, постучал.

– Кто? – слабо донеслось из-за двери.

– Балдох! – крикнул Марик.

Массивная дверь отворилась, дохнув теплом и светом.

– Как лучшее! – усмехнулся Киселек, опуская ствол автомата и отступая в сторону. – Буерцы, еби вашу…

– Ах ты, дубинчик, ах ты, попрыгуша-лягуша! – Лютик дохнул ему в лицо.

– Киселек, а я березу видел, – подмигнул ему Витя, внося чемодан с жидкой матерью.

– Та уси побачили ту березу! – засмеялся Микола.

– Буерцы, буерцы! – улыбался Киселек, запирая дверь.

В подвальном помещении было до духоты натоплено, матовые плафоны на потолке светили ровно, стены бычи обшиты полированным деревом. Стали раздеваться в небольшой гардеробе.

– Господи, неужели в тепле? – Штаубе размотал шарф. – И сортир теплый?

– А как же, – Марик стаскивал с себя тесную шинель железнодорожника. – Пока солярки хватит – ради Бога.

Ольга помогла раздеться бледной, покачивающейся проводнице.

– Трюх, трюх к начальнику, – кивнул Киселек.

Ступая по синей ковровой дорожке, двинулись по коридору. У всех обитателей подвала были аккуратно выбриты макушки голов.

– Трюх, – Киселек остановился у двери с табличкой «2-ой секретарь», постучал.

– Иди воруй! – закричали за дверью.

– Еб твою мать! – Марик переглянулся с Кисельком. – Он что – уже?

– Мужик мужика на доске не возит! – засмеялся Киселек и открыл дверь. Вошли в просторный кабинет, сплошь заваленный всякой всячиной. В углу на матрасе сидел голый Скоба и смотрел видео. Рядом с ним лежал большой станковый пулемет с заправленной лентой. Голова у Скобы была обрита, на макушку был прилеплен круглый пластырь. Он неотрывно смотрел в телевизор, который показывал «Касабланку».

– Трюх, трюх, кто в теремочке живет? – проговорил Киселек.

– Иди воруй! – закричал Скоба так громко и протяжно, что его потное, татуированное тело затряслось.

– Миш, мы тут гостей привели, – осторожно заговорил Марик.

– Иди вору-у-уй! – закричал Скоба.

– Пухначев и Мензелинцев, – громко произнес Ребров.

– Иди вору-у-уй!

– Средмашевские разработки, проект №365, – продолжал Ребров.

– Иди вору-у-уй! Иди вору-у-уй! Иди вору-уй! – Скоба вскочил и навел на Реброва пулемет. Марик оттолкнул Реброва в сторону, схватил Миколу за волосы и швырнул его в противоположный угол кабинета:

– Серый!

– Иди вору-у-у-у-уй! – нажал на гашетку Скоба. Крупнокалиберные пули искромсали тело Миколы.

– Смотри, задень мне только проводку, – раздался спокойный голос в селекторе, стоящем на захламленном столе.

– Иди воруй? – Скоба бросил пулемет, понюхал свои пальцы.

Ноги проводницы подкосились, она упала на пол.

– Марик, кого? – спросили в селекторе.

– Миколку, док, – Марик снял с селектора засохший кусок хлеба и бросил на пол, – он Василя подставил.

– Иди вору-у-уй! – заревел Скоба.

– Я вам всегда говорил, что хохлы люди не надежные, – продолжал голос. – Сколько денег?

– Тыщи две, док.

– Поздравляю, – усмехнулся голос, – а поесть?

– Да тоже немного, – вздохнул Марик, – док, тут девка вполне ебательна. Она щас отрубилась ненадолго.

– Понятно, – зевнул голос. – Ладно, заходите по одному. А Сусанин – марш, марш на кухню.

Корень подхватил мешок и, недовольно бормоча, вышел.

– Иди воруй! Воруй! Воруй! – кричал Скоба.

– Пухначев и Мензелинцев! – Ребров подошел к столу, наклонился к селектору. – Пухначев и Мензелинцев!

– Ну слышали уже, что вы кричите, – раздалось в ответ, и селектор выключили.

– Миш, ты скажи тогда Толяпе, пусть этого лидера сволокет наверх, – Марик кивнул на подплывающий кровью труп.

– Иди воруй! – резко выкрикнул Скоба, прыгая на матрац.

Вышли в коридор, прошли немного и остановились у двери с табличкой «1-ый секретарь».

– Первый заинька, – Киселек погладил макушку Марика, – прыг, прыг.

Марик вошел, Киселек закрыл за ним дверь:

– Второй заинька будет как у мамки. Побрызгай.

Вторым вошел Витя.

– Третий пукало залезет и все! – засмеялся Киселек, обнажая выбитые зубы.

– Так я ж охуеваю. Кисель, – взволнованно пробормотал Лютик, входя.

– А после и батончики, – усмехнулся Киселек, скрываясь за дверью вслед за Лютиком.

– Что вы делаете?! – зашипел побледневший Штаубе на Реброва.

– Витя, Витя! – Ольга сжала его руку. – Они могут ничего не знать! Зачем нам тянуть? Делай мост, милый!

– Не мешайте, – Pебров освободил руку и открыл дверь.

Они вошли в просторный чисто убранный кабинет. За рабочим столом сидел док. Рядом с его креслом на коленях стоял Киселек что-то бормочущий и хватающий дока за колени.

– Руки, руки, – док шлепнул его по руке, протер ему спиртом выбритую макушку, подождал минуту, смазал макушку зеленоватой жидкостью.

– Птичкину, птичкину, миленький… – бормотал Киселек, вздрагивая.

Стоящий рядом Коля cтaл придерживать его голову. Док запустил руку в резиновой перчатке в десятилитровую стеклянную банку, покопался в прелой листве и вынул толстого голубовато-серого слизняка.

– Птичкину, птичкину, птичкину – затрясся Киселек. Док посадил слизняка ему на макушку. Коля поднял всхлипывающего Киселька с колен и подвел к длинному столу, за которым неподвижно сидели рядом Марик, Лютик и Витя. Слизняки на их макушке еле заметно шевелились. Коля посадил Киселька рядом с Витей.

– Дай на четверых пока, – сказал док, снимая перчатку с руки.

Коля вынул из потрепанного тубуса две метровые спицы, протер их спиртом. Сидящие зa столом подняли левые ладони. Проткнув их по очереди в точке хэ-гу, Коля нанизал ладони на спицу. Сидящие подняли правые ладони. Коля нанизал их на другую спицу.

– Дай тридцать, чтоб не ныли потом, – док обвязывал горло банки марлей.

Коля включил реостат, отрегулировал, подсоединил его клеммы к концам спиц. Сидящие за столом затряслись. Слизняки на их головах стали розоветь. Когда они стали цвета спелой вишни, Коля выключил реостат. Сидящие бессильно повалились на стол. Коля надел резиновую перчатку, снял слизняков с их голов, сложил в банку синего стекла и закрыл крышкой. Док тем временем вырезал из перцового пластыря четыре кружка, подошел к сидящим. Коля протер их макушки спиртом, док налепил на них круглые пластыри. Пока Коля вынимал из рук спицы, док достал из сейфа конусообразный восточный футляр, запертый на миниатюрный висячий замок. Отперев замок, он открыл футляр и вынул узкую золотую пирамиду, вершина которой была из серебристо-зеленого металла. Набрав шприцем из пузырька прозрачной жидкости, док с силой воткнул иглу в вершину и выпустил жидкость в пирамиду.

– Ну, ну, неваляшки… – Коля стал шлепать сидящих по щекам. – Па-а-адъем! Ждать не будем.

Они постепенно очнулись.

– Быстро, быстро! – док хлопнул ладонью по столу. – Кто клин сосет?

– Я, – прошептал Киселек.

– Я, – прошептал Лютик.

– Трение?

– Я, – прошептал Витя.

– Я, – прошептал Марик.

Док передал пирамиду Кисельку, который сразу же стал сосать вершину. Коля протянул Вите и Марику две одинаковые эбонитовые палки. Витя и Марик встали на колени друг против друга, уперлись лбами и стали быстро тереть палками шеи.

– Док, можно я по-белому сегодня? – спросил Коля.

– Погоди, сейчас с бабой поможешь, – док убрал шприц и пузырек.

– В столярке опять? – тоскливо спросил Коля.

– Да, да, – док вышел в коридор.

– Слушайте! Вы нам, наконец, уделите внимание? – двинулся за ним Ребров.

– Да, да, пойдемте, сейчас… – док прошел по коридору, отпер ключом дверь столярной мастерской, вошел, включил свет.

Ребров, Штаубе, Ольга и Сережа вошли за ним. Коля привел пошатывающуюся проводницу и стал быстро раздевать ее.

– Сейчас, сейчас, – док успокаивающе кивнул Реброву, взял ремень и стянул голые локти девушки у нее за спиной.

Девушка вскрикнула.

– Не бойсь, больно не будет, – Коля расстегнул ее черную юбку.

– Я беременна! – заплакала девушка.

– То-то я смотрю, живот… – Коля дернул юбку.

– У меня мать больная, ребята, отец инвалид! Вы меня отпустите?

– Отпустим, – кивнул док, роясь в инструментах.

– Ваш… этот сказал – поебем и отпустим, а ребенка не заденем… ребята, я денег пришлю! – зарыдала она.

– Поебем и отпустим, это точно. Ребенка не заденем. Это я гарантирую. Давай, – док подошел к столярному станку.

Коля подволок голую девушку, они быстро зажали ее голову в деревянный тиски. Она громко закричала.

– Да не бойсь ты, не больно ведь, – Коля слегка ослабил зажим.

Док приложил к затылку девушки электрорубанок, включил.

Девушка завизжала. На пол посыпалась костная стружка.

– Все, все, – он выключил рубанок, осмотрел отверстие в затылке и стал расстегивать брюки. Девушка визжала, кровь тонкой струйкой протекла по ее спине.

Док приспустил брюки, стянул трусы и направил свой напрягшийся член в отверстие:

– Милая…

Член вошел в череп девушки, выдавив часть мозга. Девушка замычала, засучила голыми ногами.

– Милая, милая, милая, – док задвигался, облокотившись на станок. Девушка мычала. Кровь и мозговое вещество стекали по спине. Ноги ее судорожно задергались, в промежности показалась кровь, она выпустила газы.

– Милая, милая, ми-и-ила-а-ая, – застонал док, прижимаясь лицом к станку.

– Мы ебем наверняка, – улыбнулся Коля, перебирая инструменты. Док громко застонал и замер. Девушка молча дергалась. Док приподнялся, член его с чмокающим звуком вышел из черепа. Он подошел к табуретке, на которой стояла кастрюля.

Коля подал ему обмылок и скупо полил воды из бутылки.

– Ой, ой… – вздохнул док, неторопливо обмывая член.

– Птичьи гнезда! – засмеялся Коля.

– Пухначев и Мензелинцев! – выкрикнул Ребров, теряя терпение. Пух-на-чев! Мен-зе-лин-цев!

– Который раз вы это повторяете? – усмехнулся док.

– Любезный, мы что вам – бедные родственники?! – дернулся, Штаубе. – Попрошайки?! Я вам в отцы гожусь!

– Мы уже час потеряли!

– Вам все равно до рассвета ждать придется, – док вытер член поданньм Колей полотенцем. – Ночью к ангарам не пройти.