Сердца четырех Сорокин Владимир

– Сейчас?

– Ага… – он отбросил одеяло, стянул трусы. Ольга легла грудью на его колени, взяла член в рот, стала ритмично двигаться. Он помогал ей, глядя в темный потолок. Вскоре он вздрогнул и замер. Ольга вытерла ладонью губы, поднялась и поцеловала его в горячую щеку.

– Маленький… покормил свою Оленьку. Больше кричать не будешь?

Он покачал головой, Ольга перебралась на свою полку, накрылась одеялом:

– Качает, как на пароходе! Держись за подушку.

Сережа спал.

* * *

Проснулись рано. Завтракали, когда поезд долго стоял в Казани.

– Пятьдесят лет прошло, а рожи все те же, – прихлебывая чай, Штаубе смотрел на идущих по перрону.

– Вам приходилось здесь бывать? – спросил Ребров.

– А как же! – он сделал плаксивое выражение лица и заговорил с сильным татарским акцентом:

– Эвакуация школы-интерната №18 имени товарища Макаренко, нам, братаны, все равно: санатория, креметория, лишь бы бесплатная! Пожили тут шесть месяцев, потом в Ашхабад переехали. Там неделю кровавым поносом исходил.

– Вы в интернате учились? – спросил Сережа, очищая вареное яйцо. – А родители?

– Убили родителей, Сережа.

– Немцы?

– Цыгане. 6 июля 1941 года убили моих родителей, – Штаубе допил чай, – а убить родителей, Сережа, величайший грех.

Поезд тронулся. Вскоре вошла проводница с чаем:

– Ну вот! На весь вагон всего десять пассажиров осталось. Давайте пустые стаканчики…

Когда она ушла, Ольга заперла купе, положила пистолет на стол, достала из рюкзака ветошь, масло и шомпол. Ребров залез на верхнюю полку и углубился в свои записи. Штаубе бросил в стакан с чаем два кусочка сахара, помешал ложкой:

– Давно хочу спросить у вас, Ольга Владимировна, каков калибр вашего пугача?

– 9 миллиметров, – быстро ответил Сережа, – ударно-спусковой механизм самовзводный, затвор свободный, предохранитель флажкового типа, магазин на десять патронов, прицел типа «стриж», рукоятка буковая штучной работы.

– Слыхали, товарищ Ребров? – Штаубе привстал на ноге, проговорил со сталинским акцентом. – А ми с вами нэ довэряем нашей маладежи!

Ребров не ответил.

– Тогда второй вопрос: отчего вы, дорогуша, когда ведете, так сказать, огонь, держите его не двумя руками, как наши славные полицейские, а одной?

– Меня так учили, Генрих Иванович, – Ольга сняла затвор, – менты двумя руками держат, потому что из их дубин иначе не попадешь. Макар на десять шагов дает разброс до полуметра. Они у них коротухи, не пристреляны, не сбалансированы, отдачей руку вывихнешь, А я из своего на десять шагов лампочку «миньон» бью…

– Стоп, стоп! – воскликнул Ребров. – Как называлась борисовская станция?

– Карпилово, – ответил Штаубе.

– Гениально! – засмеялся Ребров. – У меня по сетке сходится на синей.

– Не может быть! – приподнялся Штаубе.

Ребров показал ему потрепанную тетрадь:

– Сороковка. А по раскладке, как вы помните, было 7.

Штаубе взял тетрадь, пошевелил губами:

– Сороковка… так…

Ольга навинтила на шомпол ерш:

– Ну и что? Все равно придется отработать.

– Зато не придется тащиться в Красноярск. Выйдем на семидесятом километре.

– В Тарутино?

– В Козульке.

Ольга капнула на ерш масла, ввела шомпол в ствол:

– Знаешь, когда котенок найдет черепаху без панциря, он сначала понюхает, а потом уж носом коснется. Или когда из-за посуды дерутся: один топчется, топчется, машет шлангом с металлической муфтой, а другой, хоть на керское наступил, но не упал, а прыгнул и решетку выставил. Просто и надежно.

* * *

Часы Реброва показывали 23.46, в купе горела синяя лампа. Ольга и Сережа спали на верхних полках. Штаубе разлил остатки коньяка в два стакана:

– Частная собственность, Виктор Валентинович, это всего лишь предлог. Партийный аппарат – страшная силища, конечно, но не беспредельная. Сейчас это особенно заметно. Да и что вы знаете о немцах? Газовые камеры для недочеловеков? Гороховый суп с сосисками? Когда нас гнали, что пел гармонист? Не горюйте, новобранцы, все равно убьют германцы!

– Я не склонен рассматривать партаппарат как исключительно реакционную силу, – Ребров взял стакан, выпил залпом, откусил от яблока, – В сегодняшней ситуации коммунисты способны на позитивные, по-настоящему демократические ходы. И наоборот – демократы, или вернее – квазидемократы демонстрируют тоталитарный подход к проблеме власти. Немцы же меня не пугают, но и не успокаивают. Вспомните Геббельса-студента: зло есть не что иное, как несоответствие между бытием и долженствованием.

– Значит, по-вашему, Сталин – мерзавец, а не великий реформатор?

– Для духовного подъема и национального возрождения России Сталин сделал больше всех русских правителей вместе взятых. Как христианин и человек здравомыслящий я приветствую реформы Сталина. Как экономист и геополитик я так же приветствую их. Но как русский интеллигент, я не могу не осудить эти реформы. И заметьте – реформы! Но не Сталина. Вспомните Бердяева: русский коммунизм с одной стороны – явление мировое и интернациональное, с другой – русское и национальное. Ленин, увы, этого не понимал.

– Зато он прекрасно понимал контрпартнерство Германии.

– О чем Сталину приходилось только догадываться. Смутно, но догадываться.

– И все-таки я Сталина ненавижу, – Штаубе выпил свой коньяк, – его непоследовательность, мягкотелость, нежелание проявить характер в решении важнейших вопросов, его ставка на союз интеллигенции и крестьянства в противовес пролетариату… говнюк, ебаный говнюк! Самое гадкое, когда гениальный человек не способен распорядиться своим талантом. Обезглавить Красную Армию в начале тридцатых было бы величайшим благом, но делать это в 37-ом или в 40-ом – величайшее преступление! Ликвидация зажиточного крестьянства, ограбление крестьянских хозяйств, насаждение колхозной барщины – все это гениально, здорово, но…

– Но проводить это в конце 20-х – абсурдно! – усмехнулся Ребров.

– Конечно! Подожди лет десять, дай сиволапым зажиреть, дай им набить закрома…

– А потом уже – грабь! Если б он начал это хотя бы в 36-ом, эффект от раскрестьянивания был бы в пять, в десять раз больше. Русское крестьянство начало обретать экономическую независимость, пожалуй, только в 910 году, потом – война, революция, идиотская продразверстка Ленина-Троцкого, затем короткая пауза – и коллективизация…

– А национальный вопрос?! Задумано, как всегда у Сталина гениально, проведено в жизнь – самотеком! А вы ругаете Бисмарка!

– Не Бисмарка, а прусских филистеров, выхолостивших и извративших его идеи. Молотов и Бухарин такие же филистеры, заслуживающие всеобщего презрения. Сталину серьезно мог помочь не Каганович, а Зиновьев. Сложись его судьба по-иному, мы бы жили в другом государстве. Путь Зиновьева в лабиринтах участи так же трагичен, как путь Гиммлера: светлый луч, тонущий в жестких бюрократических структурах.

– Поразительно! – Штаубе чистил яблоко перочинным ножом.

– Никто из этих индюков не позволил себе протянуть руку направо, коснуться надежного плеча, посоветоваться! Что это, ебена мать? Эгоизм или страх?

– Обтростон, – ответил Ребров после непродолжительного раздумья.

Поезд стал тормозить, за окном замелькали огни города.

– Свердловск, – Штаубе посмотрел в окно.

– Вы и здесь были?

– Ни разу! – засмеялся Штаубе, – 66 лет потребовалось, чтобы доехать! Вот вам и Россия! Давайте выпьем за это!

– За дорогу, длиной в 66 лет?

– За нее! – Штаубе достал из рюкзака бутылку водки, стал открывать. – Мне всегда нравились эти сумасшедшие российские расстояния. Они как-то… возбуждают, правда?

– Меня наоборот – угнетают. Кстати, Генрих Иваныч, вы смотрели по полосе?

– А как же! Еще утром, когда вы умываться пошли. Конус в допуске.

– Сколько?

– 4, 7. Корень не виден.

Ребров удовлетворительно кивнул, пододвинул стакан:

– Что ж, в таком случае и выпить не грех.

* * *

В 9.12 стуком в дверь разбудила проводница. Ребров открыл, она вошла, поставила на стол чайник и стаканы:

– С добрым утречком! Что ж вы Омск проспали? Там на перроне такая торговля шла, рехнуться можно! Шапки волчьи по сто рублей, платки пуховые всего за четвертной, валенки белые… как с ума посходили! Вот что снимать надо!

– Ничего, в другой раз… – хрипло пробормотал Штаубе, поднимая с пола протез.

– А это что за река? – Сережа посмотрел с верхней полки.

– Иртыш.

– А почему она не замерзла?

– Течет быстро, поэтому и не замерла. Я через полчасика вам еще чаю принесу.

Она вышла, громко хлопнув дверью.

– Как здесь топят жарко! – Ольга откинула одеяло, потянулась.

– Жар костей не ломит, Оленька, – сидя на диване, Штаубе налил в стакан чаю, отхлебнул. – Ах, славно.

Ребров оделся, достал свой «дипломат», открыл, понюхал пакет с частью груди Леонтьева.

– Что, протухла? – спросил Штаубе.

– Нет. Все в порядке, – Ребров убрал «дипломат», взял полотенце, тюбик с пастой, зубную щетку. – После завтрака бросим на малой разметке. Сережа – разводящий.

* * *

Обедали в полупустом вагоне-ресторане. В ожидании десерта Ольга раскладывала на столе пасьянс «Могила Наполеона», Ребров курил, глядя в окно, Сережа вертел кубик Рубика, Штаубе читал вслух из «Князя Серебряного»:

Множество слуг, в бархатных кафтанах фиялкового цвета, с золотым шитьем, стали перед государем, поклонились ему в пояс и по два в ряд отправились за кушаньем. Вскоре они возвратились, неся сотни две жареных лебедей на золотых блюдах. Когда съели лебедей, слуги вышли попарно из палаты и возвратились с тремя сотнями жареных павлинов, которых распущенные хвосты качались над каждым блюдом, в виде опахала. За павлином следовали кулебяки, курники, пироги с мясом и с сыром, блины всех возможных родов, кривые пирожки и оладьи. Обед продолжался. На столы поставили сперва разные студени; потом журавлей с пряным зельем, рассольных петухов с инбирем, бескостных уток и куриц с огурцами. Потом принесли разные похлебки и трех родов уху: курячью черную и курячью шафранную. За ухой подали рябчиков со сливами, гусей со пшеном и тетерок с шафраном. Отличились в этот день царские повара. Никогда так не удавались им лимонные кальи, вечерние почки и караси с бараниной. Хороши и вкусны были также зайцы в лапше, и гости, как уже ни нагрузились, но не пропустили ни перепелов с чесночною подливкой, ни жаворонков с луком и шафраном.

– Вот так, Ольга Владимировна. А вы говорите – неплохая кухня.

– Не сложилось, – Ольга стала собирать карты.

Официантка принесла кофе и засохшие пирожные. Ребров сразу расплатился, дав рубль на чай.

– Об это зубы сломаешь, – Ольга откусила от пирожного и выплюнула.

– Раздадите нищим на полустанках, – зевнул Штаубе.

Поезд стал тормозить.

– Это Новосибирск, – Ребров взглянул на часы. – Надо бы выйти воздуха глотнуть.

– Я – спать, – Штаубе встал, опираясь на палку.

Вернулись в купе, Штаубе лег с книжкой, Ольга, Ребров и Сережа оделись и вышли на перрон.

– Холодно как! – Сережа прижался к Ольге.

Проводница стояла рядом, лузгая семечки:

– Разве ж это холодно? Всего 28 градусов. Холодно, когда под сорок.

К ней подошел мужик в драном полушубке:

– Хозяюшка, продай водки.

– Мы водкою не торгуем, – сплюнула она шелуху.

– Тридцатник дам.

Она отвернулась. Мужик отошел, скрипя валенками. К проводнице подошел дед в ватнике, развязал холщовый мешок:

– Ну-к, милая, глянь-ка!

В мешке лежала свиная голова.

– Сьтюдню наваришь – до масленицы не съядишь! – улыбался дед.

– Когда резали? – проводница потрогала голову.

– Завчера. Бери с мешком на здоровье.

Проводница подумала, вынула из кармана бутылку водки и дала старику.

– Ну и вот! – он спрятал ее за пазуху и отошел.

– Стоянка – пятнадцать минут! – проводница подмигнула Сереже, подхватила мешок и полезла в вагон.

– А вокзал ничего, – Ольга смотрела на здание вокзала, – лучше, чем у нас в Норильске. Зайдем?

– Воздержимся, – Ребров закурил.

– Ах, Витенька, какой ты осторожный! – Ольга взяла у него изо рта папиросу, затянулась и, запрокинув голову, выпустила дым вверх.

* * *

За 72 километра до Ачинска на станции Боготол в вагон №7 подсели трое железнодорожных рабочих в ватниках и желтых безрукавках.

– А в депо баили, что ты в декретном! – улыбнулся старший из них проводнице. – Думаем, неуж последняя землячка с «Енисея» сбежала? Никто чаем не напоит!

– Напою, только валенки оббейте! – усмехалась проводница.

Стоящий в коридоре Ребров подмигнул Ольге. Она взяла сумочку, открыла, вынула зеркальце и помаду и стата красить губы.

– Вы, Оленька, и без этого – София Лорен, – заметил лежащий напротив Штаубе.

– Капиталистическое по семерке, – сказала Ольга. Штаубе с кряхтением приподнялся. Сережа проворно слез с верхней полки, сунул кубик Рубика в рюкзак.

– У тебя опять полным-полна коробочка? – спросил проводницу рабочий помоложе.

– Да всего двенадцать человек! Занимайте любое купе, я сейчас чаю принесу.

– Вот это – дело! – рабочие вошли в первое купе.

Ребров вошел в свое купе и сел у открытой двери.

– А я-то думала, вы опять в Зерцалах подсядете, – проводница наливала кипяток из тендера.

– Так тут заносы были – не расхлебаешь! С обеда чистили. В Вагине три поезда встало.

Ребров посмотрел на часы:

– 22.16. На 17 минут опаздываем. Всем собираться.

В Ачинске вошли двое пассажиров: мужчина в полушубке и кубанке, с чемоданом, и женщина с двумя сумками, в белой дутой куртке.

– Отлос, – тихо произнес Ребров, бледнея.

В 23.51 проехали Тарутино, Ребров кивнул. Ольга вынула из сумочки пистолет, отгянула затвор:

– Всем на пол. Тут перегородки – пальцем проткнешь.

– Оленька, мне кажется они в бронежилетах, – пробормотал Штоубе, устраиваясь на полу.

– Спасибо! – нервно усмехнулась Ольга, прыгнула в коридор и дважды выстрелила в стоящего у окна рабочего. Он стал падать, двое других выскочили в коридор с пистолетами в руках, открыли огонь.

– Лягай! – крикнул позади Ольги человек, севший в Ачинске, она бросилась на пол, стреляя по рабочим. Человек в кубанке дал длинную очередь по рабочим из автомата, они повалились на пол. Позади упавших, в тамбуре показался милиционер с автоматом, Ольга и человек в кубанке выстрелили, он упал. Из купе №8 высунулся мужчина с пистолетом и выстрелил в женщину в белой куртке, стоявшую с автоматом спиной к человеку в кубанке. Пронзительно вскрикнув, она ответила длинной очередью, мужчина стал оседать в дверном проеме, его спутник начал стрелять из-за него, но успевшая встать Ольга влепила ему в голову две пули, а человек в кубанке щедро добавил из автомата. Продолжая вскрикивать, женщина села на пол, выронив автомат.

– Василю, шо, зацепило? – переступив через ее ноги в унтах, человек в кубанке двинулся по вагону, добивая пассажиров. – У, блядовня! Поганцы!

Ольга рванула дверь второго купе, выстрелила в лицо спящей женщины, бросилась к купе проводницы: та сидела на полу, держась за простреленную кисть, рядом валялся хрипящий «воки-токи». Ольга разнесла его пулей, навела пистолет на проводницу:

– Как насчет чайку?

Покончив с пассажирами, человек в кубанке запер дверь тамбура, вернулся к раненой подруге:

– Где тебя, Василю?

– Дай… – женщина икнула, изо рта ее хлынула кровь, заливая белую куртку.

Ребров и Штаубе высунулись из купе.

– Шо ж вы гады, поховалися, як патоки, а бабу воевать выставили?! – злобно повернулся к ним человек в кубанке.

– Так надо, – пробормотал Ребров.

– Так надо! А ну помогите хлопцу! – он сменил рожок, подошел к купе проводницы, возле которого стояла Ольга. – Ага. Вот она, гарна дивчина – не пришей к пизде рукав! Сколько лягавых в поезде?

– Не знаю, – морщилась от боли проводница, – они тут… и в первом вагоне. Я ж ни при чем…

– И это тоже ни при чем? – Ольга показала дулом на «воки-токи».

– Это ихнее, – проводница всхлипнула, – они заставили. Говорили – мать убьют…

– Не пизди своим ребятам, – усмехнулась Ольга.

– Микола… Ми… кола, – хрипела раненая женщина.

Ребров приподнял ее голову.

– Шо, Василю? – подошел Микола. – Царапнули, гады? Ничо, довезем, лепило выходит.

– Микола… скажи Скобе… пускай мою долю не вкладывает…

– Так ты ж сама все скажешь, друг дорогой. Мы с тобой на такие гастроли забуримся – оторвать и засохнуть!

Кровь снова хлынула изо рта женщины, она закашляла. В ближнем тамбуре раздался свист, Ольга дернулась.

– Спокойно, це Марик, – Микола ответно свистнул. В тамбуре показался Марик в зимней форме железнодорожника, с пистолетом в руке. Переступив через труп милиционера, он поднял его автомат, осмотрелся;

– Ну как тут?

– Та все путем, тильки Ваську зачепило.

– Багаж цел?

– Цел пока, – Ребров отпустил голову затихшей женщины.

– Корень у просеки тормознет, – Марик убрал пистолет в карман.

– Це розумно, – кивнул Микола.

– А Козулька? – спросил Ребров.

– В Козульке вас ждут с гостинцами, – усмехнулся Марик и кивнул Миколе:

– Готовь шутиху.

– Ща зробим! – Микола выволок из купе две сумки, набитые бидонами с бензином и толовыми шашками.

– Давайте багаж, – Марик, Ребров и Ольга вынесут все из купе в тамбур. Микола стал разматывать бикфордов шнур.

– А это кто? – заглянул Марик к проводнице.

– Верный друг милиции, – усмехнулась Ольга, застегивая шубу.

– Ага, – Марик на секунду задумался, потом оторвал от простыни кусок, – а ну, давай твою болячку.

Девушка протянула руку, он быстро перевязал ее, с силой затянул узел. Она вскрикнула.

– Не боись, – он вытер испачканные кровью руки о пододеяльник.

– А теперь – шевели копытами. С нами пойдешь. Как чрезвычайный и полномочный представитель ментов.

– Дяденька, не надо! – поползла на коленях девушка. – У меня в Красноярске мать больная, отец инвалид войны!

– Будешь умницей – увидишь своих инвалидов. Это что у тебя? – он пнул сапогом мешок со свиной головой.

– Кабан, – всхлипывала проводница.

– Чай где?

– Тут наверху.

Он открыл шкаф, стал вынимать пачки чая, сахара и печенья и класть их в мешок с головой.

– Зроблено, – Микола показал конец шнура.

– Погоди, – Марик выволок мешок в коридор. – Все в тамбур!

– Сережа, шапку! – Ольга толкнула мальчика, он побежал и вернулся с шапкой на голове.

Поезд стал резко тормозить.

– Запалишь, когда рукой махну! – Марик открыл дверь, морозный воздух ворвался в тамбур. – Давайте, господа! Туг снег глубокий. Первым прыгнул Ребров с промежуточным блоком, потом Ольга с жидкой матерью, за ними Сережа с рюкзаком и Штаубе. С головы поезда трижды посигналили фонарем, Марик ответил карманным фонариком, махнул Миколе:

– Пали!

– Палю! – Микола поджег шнур, выбежал в тамбур, подтолкнул автоматом проводницу. – А ну прыгай, коза!

Проводница спрыгнула, Микола и Марик последовали за ней. Вагоны дернулись, резко набирая скорость. Поезд ушел.

– Ебаный в рот! – Штаубе вытер снег с лица, заворочался в сугробе.

– Приехали…

Кругом было темно. Мутная луна слабо высвечивала опушку леса и невысокие сопки вдали.

– Как мать? – Ребров вытащил из снега промежуточный и поставил на еле заметные шпалы.

– Нормалек! – Ольга с трудом подняла чемодан, крикнула:

– Сереж! Как вы там?

– О’кей! – крикнул Сережа. Минут через пять подошли Марик с тремя автоматами, Микола с мешком и прихрамывающая, плачущая проводница. Марик посветил фонариком:

– Как багаж?

– Все цело, – ответил Ребров.

– Палку потерял! – Штаубе рылся в сугробе. – Посвети!

Марик посветил:

– Поздновато тормознули. Придется до просеки пехом драть.

– Долго? – осматривался Ребров.

– Меньше километра.

– Нет ни хуя! – Штаубе приподнялся с колена. – Сереж, ты хоть помоги!

В направлении ушедшего поезда слабо и коротко вспыхнуло, донесся взрыв.

– О! Це в голове! – улыбнулся Микола. – Наша пыхнет побогаче. Вскоре яркая вспышка озарила горизонт.