Серебряная звезда Уоллс Джаннетт

Глава 14

На следующий день мы с Лиз продолжили поиски работы. Большинство домов в Байлере были старыми, но в конце дня мы свернули на улицу, где стояли новые одноэтажные дома с асфальтированными дорожками, с молодыми деревцами, у основания которых была насыпана мульча из сосновых игл. Вокруг переднего двора одного из домов было ограждение из цепей с висящими на них колесными дисками. На подъездной дорожке стоял блестящий черный автомобиль, под его капот засунул голову мужчина. Он копался в моторе, а на месте водителя сидела девочка.

Мужчина крикнул, чтобы девочка включила зажигание, но она слишком сильно газанула и, когда мотор зарычал, мужчина отдернул голову назад и ударился о капот. Он начал громко ругаться и завопил, что девочка хотела его убить, потом повернулся и увидел нас.

– Извините, леди. Не знал, что вы здесь, – сказал он. – Я пытался починить этот проклятый мотор, и моя дочка не очень-то мне помогла.

Это был большой человек. Не толстый, а просто большой, как бык. Он поднял майку и вытер ею лицо, показав свой обширный, волосатый живот, а затем вытер руки о джинсы.

– Давайте мы вам поможем? – предложила Лиз.

– Мы ищем работу, – добавила я.

– Какую же, например?

Мужчина двинулся к нам. У него была неуклюжая походка, но шагал он быстро. Руки толстые, шея толще головы. Короткие, светлые волосы, очень яркие голубые глаза и широкий нос с раздутыми ноздрями.

– Любую работу, – сказала Лиз. – Работу по двору, сидеть с детьми, убирать дом.

Он оглядел нас с ног до головы.

– Я раньше вас здесь не видел.

– Мы тут всего несколько недель.

– Ваша семья переехала сюда?

– Мы в гостях, – ответила моя сестра.

– У кого?

– У нашего дяди.

– Зачем?

– Ну, мы просто проводим у него лето, – ответила Лиз.

– Мы тут родились, – добавила я. – Но не приезжали сюда с раннего детства.

– А кто ваш дядя?

– Тинсли Холлидей.

– Неужели? – Мужчина был таким большим, что, когда приблизился и посмотрел на нас, показалось, будто он проглотил небо. – Значит, вы племянницы Холлидея Тинсли? – улыбнулся он. – А как вас зовут?

– Я – Лиз, а это моя сестра Бин.

– Бин? Что это за имя такое?

– Прозвище. Оно рифмуется с моим настоящим именем, Джин. Лиз всегда все рифмует и придумывает названия.

– Лиз и Бин-рифмуется-с-Джин, я – Джерри Мэддокс. А это моя дочка Синди. – Он указал на нее пальцем. – Синди, подойди сюда и познакомься с племянницами Тинсли.

Девочка вышла из машины. Она была на несколько лет моложе меня, худенькая, со светлыми, как у папы, волосами, которые спускались до плеч. Синди слегка прихрамывала. Мистер Мэддокс положил руку ей на плечо. Мы с Лиз сказали «Привет», но она не улыбнулась в ответ, просто уставилась на нас такими же голубыми, как у отца, глазами.

– Что ж, я могу дать какую-нибудь работу племянницам Тинсли Холлидея, – произнес мистер Мэддокс. – Кто-нибудь из вас может сесть за руль машины?

– Мама позволяла мне поездить перед домом, – сказала Лиз.

– Мама? Сестра Тинсли Холлидея?

– Да.

– Шарлотта Холлидей, если не ошибаюсь?

– Вы ее знали?

– Никогда с ней не встречался, но слышал о ней. – Он снова улыбнулся, и мне показалось, что дядя Тинсли был прав – все в городе знали мамину историю.

Мистер Мэддокс велел моей сестре сесть за руль. Лиз получила привилегию, сказал он, посидеть за рулем «Понтиака», одного из классических автомобилей, выпускаемых в Детройте, и только истинные любители могут это оценить. Он велел Лиз включить мотор и выключить, потом включить поворотник, нажать на тормоз, а сам все водил меня вокруг автомобиля, чтобы проверить фары. Потом он сказал, чтобы Лиз включила мотор. Мистер Мэддокс проверял регулировку карбюратора, ремни и заставил меня держать воронку, пока добавлял масло. Синди молча стояла рядом и наблюдала за отцом.

Вскоре удовлетворенный мистер Мэддокс захлопнул капот.

– Все отрегулировано и готово к езде, – объявил он. – Вы, девочки, хорошо исполняете поручения. – Он вынул пачку денег из кармана брюк. – Искал что-нибудь помельче, но у меня только десятки и двадцатки. О, вот! – Мистер Меддокс вытащил две пятерки и передал одну из них нам. – Я думаю, мы сработаемся. Приходите в субботу после ленча.

– Говорила же тебе, что мы получим работу! – воскликнула Лиз по пути домой. Она прямо-таки ликовала. – Разве я не говорила, Бин?

– Да, ты всегда бываешь права.

На полпути к дому мы проезжали поле с двумя эму. Обычно их не было видно или они находились далеко, но сейчас прохаживались вдоль изгороди, прямо у дороги.

– Смотри, – сказала я. – Они хотят подружиться с нами.

– Мама сочла бы это знаком.

Мы остановились, чтобы посмотреть на эму. Они двигались медленно и осторожно, а когда поднимали головы, их длинные шеи покачивались из стороны в сторону. По головам с боков, по маленьким крыльям и по большим чешуйчатым ногам с острыми когтями вились бирюзовые полосы. Из глубины их глоток доносился булькающий, барабанный звук, не похожий на птичий щебет.

– Они такие таинственные, – заметила я.

– Таинственные красавцы.

– Слишком велики, чтобы быть птицами. У них есть крылья, но они не могут летать. Выглядят так, будто вообще не должны существовать.

– Это-то и делает их особенными.

Глава 15

Когда мы пришли в субботу к Мэддоксам, дверь открыла Синди. Я хотела поздороваться, но она повернулась и крикнула:

– Они здесь!

Мы двинулись за Синди в дом. Гостиная была заполнена коробками и бытовыми электроприборами, среди них был черно-белый телевизор и цветной. Оба были настроены на разные каналы, но звук черно-белого приглушен. На черном диване сидела беременная женщина с жидкими светлыми волосами, она кормила большого ребенка. Женщина посмотрела на нас и позвала:

– Джерри!

Мистер Мэддокс вышел из задней комнаты, представил женщину как свою жену Дорис и жестом показал нам идти за ним. Одна из странностей дома Мэддоксов состояла в том, что там на стенах не было ничего – ни картин, ни постеров, ни доски с записками, ни семейных фотографий, ни библейских изречений.

Мистер Мэддокс повел нас в спальню, переделанную в офис, где было еще больше коробок, а также стояли металлические шкафы и металлический стол. Он сел за стол и указал нам на стоявшие перед ним два раскладных стула.

– Садитесь, леди. – Мистер Мэддокс поднял кипу папок, шлепнул ими о крышку стола и впихнул их в шкафчик. – У меня работает много людей, – сказал он, – и я всегда задаю вопросы об их происхождении.

Он был техником на фабрике, объяснял он, имел бизнес вне фабрики, улаживал сложные, деликатные финансовые и правовые проблемы. Ему необходимо было доверять людям, которые работали на него и бывали в его доме и в офисе. И чтобы полностью доверять людям, ему нужно было знать, кто они такие. Обязательное условие, как он назвал это, – стандартная оперативная процедура для безопасности бизнесмена.

– Не хочу, чтобы кто-нибудь после того, как я его нанял, пришел и укусил меня за задницу. Конечно, это дорога с двусторонним движением. Есть какие-то вопросы обо мне или о моей квалификации в качестве нанимателя? – Он помолчал. – Нет? Хорошо, тогда поведайте о себе.

Мы с Лиз переглянулись. Сестра начала смущенно рассказывать о временной работе, которую мы выполняли. Мистер Мэддокс хотел узнать о нашем происхождении, об учебе, о домашней работе. О маминых правилах, о самой маме. Он слушал внимательно и в тот момент, когда чувствовал, что Лиз уклоняется от ответа, задавал вопрос еще раз. Когда сестра сказала ему, что часть информации считает личной и не относящейся к делу, заявил, что многие работы требуют безопасности, ясности и проверки данных. И эта – одна из них. Он будет относиться ко всему, что мы расскажем ему, конфиденциально.

– Вы можете доверять Джерри Мэддоксу, – добавил он.

Оказалось, что невозможно не отвечать на его вопросы. Странно, но его будто бы ничто не удивляло или не тревожило. В сущности, он сочувствовал и все понимал. Сказал, что мама талантливая и очаровательная, что у его матери был непростой характер, и когда он вечером приходил домой, то никогда не знал, обнимут его или обругают.

Его признание заставило нас разговориться, и скоро мистер Мэддокс уже знал нашу историю – исчезновение мамы, ловцы детей, путешествие через всю страну на автобусе. Интересовался, почему мама уехала, и я рассказала о Марке Паркере, приятеле, который вроде как и не существовал. Я также рассказала ему, как мы увертывались от Извра в Новом Орлеане, и, похоже, это произвело на него впечатление.

– Любопытно, – произнес мистер Мэддокс. Он откинулся назад, скрестив руки за головой. – Мне нравятся люди, которые знают, как вести себя в трудной ситуации. Вы наняты.

Вот так мы с Лиз начали работать у Мэддоксов.

Глава 16

Я в основном работала у Дорис Мэддок. У нее были мелкие веснушки, белесые брови и ресницы, а жидкие светлые волосы она завязывала в короткий «хвостик». Дорис была на несколько лет моложе мамы, была такой женщиной, о которой мама сказала бы, что она могла бы быть очень хорошенькой, если бы немного привела себя в порядок. Но Дорис носила выцветшие ситцевые платья и ходила на задниках домашних тапочек, будто трудно было всунуть в тапочки всю ступню.

Помимо Синди у Дорис было два мальчика – только начавший ходить Джерри-младший и малыш Рэнди. Она была беременна четвертым ребенком и проводила почти все время, сидя на диване перед телевизором – игровые шоу по утрам, мыльные оперы днем – покуривая при этом сигареты «Салем», попивая колу и кормя Рэнди. Когда мистер Мэддокс находился в комнате, Дорис помалкивала, но как только он уходил, она становилась более разговорчивой, главным образом выражая недовольство слабоумными участниками игровых шоу по утрам или потаскушками в историях, как она называла мыльные оперы. Дорис жаловалась на мистера Мэддокса, потому что он всегда командовал и часами пропадал бог знает с кем.

Дорис велела мне смотреть за Рэнди и за Джерри-младшим, которому было три года. Я была обязана менять мальчикам памперсы и подогревать маленькие баночки с детским питанием «Гербер» для Рэнди и «Спагетти-Ос» для Джерри-младшего – это и сандвичи с сосисками и сыром было единственное, что он ел, – а также я должна была бегать в магазин за колой и сигаретами «Салем» для самой Дорис. Я стирала и развешивала одежду, мыла ванную комнату и полы. Дорис говорила мне, что я хорошо работаю, потому что готова все делать руками и становиться на колени, чтобы что-то отскрести.

– Знаешь, большинство белых просто не хотят этого делать.

Мистер Мэддокс увлекался гаджетами и предметами хай-тека, и дом был полон мусороуловителей, дезинфекторов воздуха, пылесосов, машин для приготовления попкорна, транзисторных радиоприемников и систем хай-фай. В большинстве коробок, стоявших по всему дому, лежали приборы, многие из них никогда не вынимались. В доме были две посудомоечные машины, потому что мистер Мэддокс решил, что это более эффективно. Одну машину можно использовать для мытья посуды, а другая отмывалась, говорил он, потом вы загружали пустую машину и брали чистую посуду из другой, не тратя времени на то, чтобы ставить ее в шкаф.

Мистер Мэддокс постоянно вычислял более эффективные и усовершенствованные способы производства, а потом велел всем работать по его новому способу. Его наняли на фабрику, говорил он нам, именно потому, что он повышал эффективность труда. Он должен был толкнуть кого-то в задницу, чтобы тот работал по его указаниям, и он пихал кого-то, и дело было сделано.

Мистер Мэддокс уважал законы. Он жертвовал деньги нескольким газетам и вырезал статьи о судебных делах, банкротствах, надувательствах и закладах имущества. Его посторонние дела заключались в скупке и сдаче в аренду старых домов. Он имел несколько домов на одной улице и пытался добиться у города изменения названия этой улицы на Мэддокс-авеню. Часть его бизнеса состояла в том, что он давал деньги в долг фабричным рабочим, которым нужно было заплатить очередной чек, и время от времени, говорил мистер Мэддокс, ему приходилось предпринимать официальные действия против людей, задолжавших ему деньги, когда они или пытались смягчить его, или думали, что могут обдурить его.

Многие дела мистера Мэддокса требовали встреч. Пока я находилась в доме, помогая Дорис, Лиз сопровождала мистера Мэддокса в черном автомобиле, чтобы собирать арендную плату и присутствовать на встречах в барах, кафе, кофейнях и офисах, где он представлял ее как своего персонального помощника – Лиз Холлидей из семьи Холлидеев. Сестра носила его портфель, передавала ему документы и принимала банкноты. Вернувшись в дом, Лиз должна была разложить бумаги, договариваться о встречах и отвечать на телефонные звонки. Мистер Мэддокс велел ей говорить всем, кто звонил, что он на встрече, так что он мог прятаться от людей, с которыми не хотел разговаривать, и производить впечатление на тех, с кем хотел.

Мы никогда не работали в определенное время. Просто мистер Мэддокс говорил нам, когда в следующий раз мы ему понадобимся. Мы не получали определенной платы. Мистер Мэддокс платил нам то, что, как он считал, мы заслужили, и это зависело от того, насколько усердно мы трудились в этот день. Лиз считала, что нам должны платить за каждый час, но мистер Мэддокс заметил, что это потворствует лени. Люди усерднее трудятся, если им платят за выполненную работу.

Мистер Мэддокс купил нам одежду. Однажды утром мы пришли к нему, и он подарил нам с сестрой бледно-голубые платья, объяснив, что это премия. Через неделю повез Лиз в магазин и велел ей померить насколько комплектов одежды, а потом выбрал тот, который ему понравился.

Мы не должны были носить бледно-голубые платья каждый день, надевали их тогда, когда нас просил мистер. Мне не нравилось мое платье, оно напоминало униформу. Лучше я получила бы свою премию наличными, но мистер Мэддокс сказал, что поскольку я работаю в его доме, а Лиз представляет его на встречах с деловыми партнерами, нам нужно одеваться так, как он считает нужным. Цена одежды выше, чем любые наличные премии, так что мы в выигрыше.

– Я делаю вам большую любезность, – сказал он.

Я поняла, что с мистером Мэддоксом спорить бесполезно.

Глава 17

Мы недолго проработали у Мэддоксов, потому что стало ясно, что Дорис и дети вообще никуда не выходят из дома, кроме своего двора. Бывало, я сидела на ступеньках у входа, следила за Синди, Джерри-младшим и Рэнди и изучала обширную коллекцию дисков, висящих на цепях ограждения. Было что-то гипнотизирующее в этих дисках – блестящих и гладких, как щиты, со спицами или в виде звезд и солнечных лучей. Когда на них падало солнце, они почти ослепляли.

Странно, но даже когда дети находились во дворе, они не играли. Сидели на траве или в пластиковых игрушечных машинках, глядя только вперед, и я не могла заставить их сделать вид, будто они едут, или чтобы они погудели, как гудит машина.

Но и во двор они выходили редко, поскольку мистер Мэддокс и Дорис опасались микробов и бактерий. Они всегда заставляли меня скрести стены, полы и поверхности столов в кухне. У них было много чистящих средств: аммиак, хлорка, лизол, средства для чистки ковров, кожи, стекла, дерева, раковин, туалетов, мебельной обивки, хрома, меди и даже аэрозоль для удаления пятен на галстуках.

Больше всего мысль, что можно чем-то заразиться, мучила Синди Мэддокс. Жир из бургера не должен был брызнуть на картошку, консервированную кукурузу она не клала на кусок мяса. Синди даже не ела яйца, потому что белок и желток вместе находились в скорлупе. Возмущалась, если кто-нибудь прикасался к игрушкам. Большинство кукол так и стояло, выглядывая из-под целлофана коробок, которые выстроились на полке в ее комнате.

Синди была единственным ребенком Мэддоксов школьного возраста. Однако родители учили ее дома. Дорис боялась, что девочка подхватит микробы. Синди плохо сдала последний экзамен, так что, хотя и было лето, она делала школьные задания. Ее не интересовала учеба, а Дорис было не интересно учить дочь. Обычно они обе сидели на диване и вместе смотрели телевизор. Иногда Дорис заставляла меня или Лиз читать Синди. Та любила, когда ей читали. Она также любила, что Лиз меняла конец истории. В рассказе Лиз маленькая девочка выживала, а не замерзала до смерти, или одноногий оловянный солдатик и бумажная балерина спасались, их не сдувало ветром в огонь.

Дорис хотела, чтобы я учила Синди, которая умела читать, но чтение не доставляло ей удовольствия. Однажды я велела ей самой громко читать. Она прочитала несколько страниц, но, когда я спросила ее, что она об этом думает, не могла ничего сказать. Я задала ей еще несколько вопросов и сообразила, что Синди не понимает ничего из того, что только что прочитала. У нее не было проблем с отдельными словами, но она не могла связать их вместе. Синди относилась к словам, как к своей еде – все по отдельности.

Однажды, пытаясь объяснить Синди, как слова зависят от слов и как от этого становится понятным их значение – например, как сочетание «ножки девочки» отличается от сочетания «ножки стола», я услышала, что мистер Мэддокс в спальне стал кричать на Дорис. Он кричал, что ей не нужна новая одежда. На кого она старается произвести впечатление? Или пытается кого-нибудь соблазнить? Я посмотрела на Синди: она вела себя так, будто ничего не слышит.

Мистер Мэддокс вошел в гостиную с картонной коробкой в руках и протянул ее мне.

– Положи это в машину, – сказал он.

В коробке лежали три вылинявших домашних платья Дорис и пара ее уличных туфель. Дорис появилась в коридоре в ночной рубашке.

– Это моя одежда, – произнесла она. – Мне нечего больше надеть.

– Это не твоя одежда, – возразил мистер Мэддокс. – Это одежда Джерри Мэддокса. Кто это купил? Джерри Мэддокс. Кто отсидел задницу, работая, чтобы заплатить за нее? Джерри Мэддокс. Так кому она принадлежит?

– Джерри Мэддоксу.

– Правильно. Я просто буду давать тебе надеть это, когда захочу. То же самое и с этим домом. – Он обвел руками комнату. – Кто хозяин? Джерри Мэддокс. Но я позволяю тебе здесь жить. – Он обернулся ко мне. – А теперь положи коробку в машину.

Я чувствовала себя так, будто попала в гущу сражения. Поскольку я работала в основном на Дорис, я посмотрела на нее, желая понять, чего она хочет от меня, чуть ли не представила, что она попросит отдать ей коробку. Но она стояла с видом человека, потерпевшего поражение, и я отнесла коробку, положив ее на заднее сиденье автомобиля.

Когда я закрыла дверцу, появился мистер Мэддокс.

– Ты считаешь, что я был слишком суров с Дорис? – спросил он. – Вовсе нет. Она из тех, кому нужна дисциплина.

Дорис была легкомысленной девушкой, когда он ее встретил, продолжил мистер Мэддокс. Она слишком сильно красилась, юбки у нее были короткими, и она позволяла мужчинам пользоваться ею.

– Я должен был вступиться, чтобы защитить ее от самой себя. И продолжаю это делать. Если я позволю ей выходить, когда она захочет, она опять возьмется за старое. Без одежды Дорис не может выйти. А значит, не попадет в беду. Я не плохой. Я делаю это для ее же собственного блага. Понимаешь?

Я молча кивнула.

Глава 18

Мистер Мэддокс сказал, что следующие два дня мне не нужно работать у Дорис, но он хочет, чтобы Лиз пришла. На следующее утро я поехала на велосипеде к Уайеттам, узнать, не собирается ли Джо собирать фрукты. Джо завтракал. Тетя Эл поставила мне тарелку, в ней были сухари с подливкой и яйца, поджаренные на шкварках бекона. Она налила Джо чашку черного кофе и предложила мне.

– Дети не пьют кофе, – ответила я.

– А у нас – пьют, – сказал Джо.

Тетя Эл налила мне молока, добавила туда немного кофе и две чайные ложки сахару.

– Попробуй!

Я глотнула. Молоко и сахар убрали горечь кофе.

– Вы нашли себе какую-нибудь работу? – спросила тетя Эл.

– Конечно, нашли, – кивнула я. – Теперь ваш хозяин фабрики, мистер Мэддокс, стал и нашим хозяином. Он нанял меня и сестру работать по дому.

– Неужели? – Тетя Эл поставила чашку на стол. – Джерри Мэддокс сурово относится к людям. Уж точно, так он ведет себя на фабрике, где все его ненавидят. Моя Рути работала в его семье, но долго не выдержала. А она со всеми уживается.

– Мистер Мэддокс был единственным человеком, предложившим нам с Лиз работу, – сказала я. – Он не слишком строг с нами, но ужасно командует своей женой.

– Этот человек будет командовать и стадом коров. Ваш дядя Тинсли не возражает, что вы трудитесь в его доме?

– Мы вообще-то не говорили об этом дяде Тинсли. Он не хотел, чтобы мы пошли работать. Мы – Холлидеи, сказал он, а Холлидеи не работают на других людей. Но нам нужны деньги.

– Понимаю. Но вы должны знать об отношениях мистера Мэддокса с вашим дядей.

Мистер Мэддокс, начала тетя Эл, был одним из новых чикагских владельцев фабрики, приехавший сюда. Дядя Тинсли оставался консультантом, поскольку знал процесс производства и у него сложились нормальные отношения с клиентами и с рабочими. Но очень скоро он и мистер Мэддокс столкнулись лбами. Мистер Мэддокс должен был руководить рабочими, и новые владельцы сказали ему, чтобы он сделал все возможное для снижения цен и поднятия производства продукции. Он стал следить за людьми с секундомером, заставлял их работать быстрее и так, чтобы они не делали ненужных движений, чтобы складывали каждую пару носков за две с половиной секунды, а не за три. Он кричал на них за то, что они уходили в туалет, и требовал, чтобы обедали на рабочем месте. Объявил, что каждый месяц будет увольнять пятерых самых медлительных рабочих, пока не сократит количество персонала наполовину.

По рекомендации мистера Мэддокса владельцы отказались от бейсбольной команды и от рождественской ветчины. Вскоре он заставил их продавать дома, которые фабрика сдавала в аренду рабочим, скупил многие из этих домов по дешевке, а затем поднял плату за аренду.

На фабрике никогда не было легко, продолжила тетя Эл, однако рабочие ладили друг с другом. Они ощущали, что плывут в одной лодке. Но после появления мистера Мэддокса и увольнения людей бывшие друзья стали ссориться друг с другом, предавать своих сослуживцев, лишь бы сохранить свою работу.

Мистер Холлидей настаивал на том, что многие изменения Мэддокса приносили больше вреда, чем пользы, сказала тетя Эл. Он чувствовал, что мистер Мэддокс делает рабочих более несчастными и менее мотивированными на работу. Это означало, что они все меньше гордились работой и время от времени даже отказывались использовать какие-то механизмы, просто чтобы иметь несколько минут отдыха при этой изнурительной скорости. Мистер Холлидей и мистер Мэддокс спорили о том, как лучше управлять фабрикой. Дело дошло до скандала. Мистер Холлидей стал жаловаться новым владельцам, но они приняли сторону мистера Мэддокса и заставили дядю Тинсли уйти с фабрики.

– Фабрика носит его имя, – сказал тетя Эл. – Его семья основала фабрику, владела и управляла ею много лет. Но после всего случившегося многие в Байлере стали избегать вашего дядю.

– Но он же не сделал ничего плохого! – воскликнула я.

– Разумеется. Однако мистер Мэддокс выиграл, и у него в руках все карты.

– Наверное, поэтому дядя Тинсли замкнулся в себе.

– За короткое время он потерял родителей, жену и фабрику. Сразу лишился всего.

Я доела яйца с сухарями.

– Наверное, мы должны рассказать дяде Тинсли, что работаем на мистера Мэддокса? – произнесла я, взяла свою пустую тарелку и вымыла ее. – Мне как-то не по себе. Он был добр к нам, а мы тайком что-то делаем за его спиной.

– Я не очень-то гожусь для того, чтобы давать советы, – ответила тетя Эл. – Чаще всего, когда люди просят совета, они уже знают, как им поступить. Они просто хотят услышать это от кого-то еще.

– Да хватит вам говорить про этого злодея, – сказал Джо. – Пойдем, куз, соберем яблочек.

Вечером в «птичьем крыле» я рассказала сестре о вражде между мистером Мэддоксом и дядей Тинсли.

– Вряд ли будет правильным работать на того, кого ненавидит дядя Тинсли.

– Нам нужны деньги.

– Он позволяет нам здесь жить и есть его отбивные, а мы ему лжем.

– Мы не лжем, а просто не все ему рассказываем, – заметила Лиз. – Если бы дядя Тинсли понимал, что нам нужны деньги на одежду и школьные принадлежности, это было бы одно. Но поскольку он все еще считает, что мы могли бы ходить в платьях сороковых годов и нам не нужно волноваться о покупке учебников, тогда мы должны делать то, что делаем. Не следует рассказывать людям абсолютно все. Сохранять что-то в себе – не то же самое, что лгать.

У Лиз была своя точка зрения, но я все равно ощущала неловкость.

На следующий день, вернувшись с работы, сестра сказала, что спросила мистера Мэддокса о его конфликте с дядей Тинсли. Мистер Мэддокс объяснил ей, что он и дядя Тинсли действительно имели какие-то разногласия в том, как нужно управлять фабрикой. Дядя Тинсли не смог привести достаточных аргументов, сказал мистер Мэддокс. Он не упоминал об этом прежде, потому что не хотел, чтобы выглядело так, будто он плохо отзывается о нашем дяде. Но его не очень-то удивит, что дядя Тинсли или кто-либо в городе плохо отзывается о Джерри Мэддоксе, и он был бы рад рассказать нам правду, если мы захотим ее выслушать.

– Я думаю, мы должны принять его предложение, – заключила Лиз.

Глава 19

Я была рада, что мистер Мэддокс предложил нам высказать свою точку зрения на эту историю. В конце концов, он был нашим боссом, а мы – теми, кому нужны деньги. Он не обязан давать нам какие-либо объяснения. Видимо, ему небезразлично, как мы к нему относимся.

Днем мистер Мэддокс трудился на фабрике, но иногда работал по ночам и в выходные дни, что позволяло ему в остальное время заниматься другими делами. Именно в эту неделю он работал днем, но утром был свободен, так что на следующий день после завтрака мы с сестрой поехали в город и поставили свои велосипеды около его автомобиля. Дорис, как обычно, включила телевизор и сидела с детьми на диване. Они смотрели мультфильмы.

Мистер Мэддокс сидел у письменного стола и опускал листы бумаги в машинку, которая резала ее на тонкие, как лапша, полоски. Потом все это падало в мусорную корзину.

– Никогда просто не выбрасывайте бумаги, – сказал мистер Мэддокс. – Ваши враги перетряхнут весь ваш мусор, чтобы найти кое-что такое, что они могут использовать против вас. Себя следует защищать.

Мистер Мэддокс изрезал последний лист бумаги. Стол был чист, и ему это нравилось. В обязанности Лиз входило убедиться в том, что все бумаги разложены по папкам и убраны в шкаф, который мистер Мэддокс запирал.

– Так вы хотите знать, что произошло между мной и вашим дядей? – спросил он. – Странно, что вы слишком долго не задавали мне этого вопроса. – Мистер Мэддокс поднялся и закрыл дверь. – Я рад был бы все вам рассказать, но сначала вы мне кое-что поясните. – Он взял из кладовки два складных стула и велел нам сесть. – Ваш дядя Тинсли знает, что вы работаете у меня?

Мы с сестрой переглянулись.

– Не совсем так, – ответила Лиз.

– Я был уверен в этом.

– Мы хотели сообщить ему, – сказала я, – но…

– Его это, наверное, не очень-то порадовало бы, – усмехнулся мистер Мэддокс.

– Мы любим дядю Тинсли…

– Но иногда он не видит вещи такими, какие они на самом деле. Не видит, что кое-что необходимо сделать.

– Вот-вот, – кивнула Лиз.

– Хорошо, что вы не сообщили ему, – продолжил мистер Мэддокс и улыбнулся. – Давайте оставим это между нами.

– Но есть люди, которые уже это знают, – возразила Лиз. – Вы же представляете меня как племянницу Тинсли Холлидея.

– А я сказала тете Эл – Эл Уайетт, – добавила я. – И Джо Уайетту тоже.

– Уайетты… Жена работает в вечернюю смену. Уволенный муж жалуется на больные легкие. Их дочь раньше работала у нас, смотрела за ребенком, но начали пропадать вещи, и мы выгнали ее. Несколько человек знают, что вы работаете у меня, но вряд ли вашему дяде это тоже станет известно. Теперь он редко появляется в городе. И если он об этом узнает, тогда мы и поговорим. Но, думаю, вы должны понимать, какой головной болью были для меня дела с ним.

Мистер Мэддокс объяснил, что чикагская компания направила его сюда, потому что фабрика стала терпеть убытки. Новые владельцы сказали, что надо выбрать одно из двух – или сократить издержки производства на тридцать процентов и попытаться повысить прибыль, или закрыть фабрику и все продать.

– Рабочие ненавидели меня за увольнение их друзей, – продолжил мистер Мэддокс. – А фактически они должны были встать на четвереньки и целовать ту часть моего тела, которую я позволю, благодаря меня за спасение их рабочих мест. В Азии готовы работать за двадцать центов в час. А тут ваш дядя в своих старых брюках, стонущий о сохранении бейсбольной команды и о том, что качество туалетной бумаги не такое, как прежде. Будто в эти дни люди выдают качественное дерьмо. Они ищут что угодно, лишь бы подтереть свои задницы, и их заботит лишь цена.

Мистер Мэддокс наклонился вперед, положив толстые руки на колени, напряженно глядя своими голубыми глазами то на меня, то на Лиз.

– Итак, дядя Тинсли должен был уйти. – Он снова улыбнулся. – От новостей, что ему дали пинка и выставили, завертелся волчком. Круг за кругом. Как маленькая балерина. – Мистер Мэддокс встал, поднял руки над головой и сделал неуклюжий пируэт. Потом сел. – Я думаю, ваш дядя хороший человек, но порой его суждения никуда не годятся. – Он посмотрел на нас с Лиз. – Ну как?

Я ерзала на стуле. Сестра изучала свои ногти. Нам нечего было сказать.

Глава 20

Мама звонила раз в неделю, сначала она общалась с Лиз, потом со мной. Жизнь в Нью-Йорке увлекательная, говорила она, но более трудная, чем ей представлялось. Там все дорого. В единственной приличной квартире, которую она смогла найти, был душ с поддоном, окружение было неприятное, школа мерзкая. В Нью-Йорке многие дети ходят в частные школы, но это не для нашего бюджета. У нас с Лиз было право посещать одну из школ для одаренных учеников, объяснила мама, но в этом году уже поздно подавать туда заявление, так что нужно начать учебу в школе Байлера. Дядя Тинсли не возражает, если мы будем жить в «Мэйнфилде», а как только она найдет дешевую квартиру рядом с хорошей школой, то привезет нас в Нью-Йорк и Племя Троих снова будет вместе.

По мне, так это было хорошо. Честно, мама начала действовать мне на нервы. Сейчас начало августа. Если я хотела с кем-нибудь поговорить, то ехала на велосипеде к Уайеттам. Сидела с тетей Эл и Эрлом за кухонным столом, та давала мне стакан ледяного чая и рассказывала о разных вещах, например, о том времени, когда она была девочкой и жила на семейной ферме. В одном году была засуха, и пшеница не проросла, папа заставлял детей выкапывать зернышки, чтобы посадить их на следующий год. Еще она рассказывала истории о моем папе, о том, как он собрал автомобиль из выброшенных на свалку частей, о том, как держал Рут вниз головой над мостом, чтобы та перестала бояться высоты, и о том, что он разрешал тете Эл ездить на мотоцикле, а она случайно прижала ногу к спицам, разодрав обувь в клочья.

Дядя Кларенс был грубияном, я считаю, тетя Эл права: это все из-за его трудной жизни. И мне казалось, будто она – очень выносливый человек: работает в ночную смену, мама называла подобную работу тупой, приходит домой и готовит семье завтрак, а потом, ухватив несколько часов для сна, варит семье обед. Брюзга муж-инвалид, один сын на войне, самый младший сынок не совсем здоров, но она никогда не жалуется. Наоборот, всегда утверждает, что она счастлива, сколько замечательного Иисус даровал ей в жизни, что с такими людьми, как я, она спасается от тоски. Но ее величайшим счастьем являлись дети, и в основном она говорила о них – о Трумане, достойном военном; о Рути, которая провела лето в заботах о сестре тети Эл и собиралась получить хорошую работу в офисе; и о маленьком Эрле. Тетя Эл любила их всех, и они любили ее.

– Наверное, они думают, будто я вешаю луну и разбрасываю звезды, – повторяла она.

Однажды, вскоре после того, как мама сказала мне, что мы должны начать учебный год в Байлере, я поехала к Уайеттам. Тетя Эл сидела в кухне за столом и читала письмо. Письмо было от Рут, сказала она. Сестра тети Эл вылечилась от менингита. Рут надеялась, что через несколько дней будет дома, хочет познакомиться с Лиз и со мной. Тетя Эл открыла коробку из-под туфель и вытащила из нее кипу радиограмм, схваченную резинкой.

– Письма Трумана, – объяснила она. – Он пишет мне каждую неделю.

В одном из недавних писем Труман сообщил, что полюбил вьетнамскую девушку. Хочет жениться на ней, привезти ее в Виргинию. Хорошо бы, чтобы тетя Эл написала ему, что она думает об этом.

– Если он спросил бы меня два года назад, я могла бы сказать, что не знаю, готов ли к этому Байлер, но в наши дни произошли большие перемены. Я сказала ему, чтобы он молился, и если это то, что Господь повелит ему сделать, то я встречу девушку с распростертыми объятьями. – И тетя Эл аккуратно положила пачку радиограмм в коробку из-под туфель, рядом с письмами Рут.

– У меня тоже есть новости, – произнесла я. – Вероятно, мы с Лиз осенью пойдем в школу в Байлере.

– Миленькая моя! – Тетя Эл крепко обняла меня. – Я так рада, что вы останетесь с нами!

– Мама сказала, что жизнь в Нью-Йорке намного сложнее, чем она представляла.

– Естественно, – засмеялась она. – Постоянно все говорят о своих проблемах. В этом году, нравится нам или нет, но мы объединились, интегрировались.

В пятидесятые годы, продолжила она, Верховный суд постановил, что черным детям разрешается посещать школы для белых. Но почти во всех городах Юга черные дети продолжали ходить в свои школы, а белые дети – в свои.

В кухню вошел дядя Кларенс. Стащив соломенную шляпу, он вытер лоб, налил стакан воды и стал пить.

– Всякий волен посещать любую школу, какую хочет, и люди выбирают школу, чтобы быть со своими, – сказал он. – Это правильно. Белые утки держатся с белыми, а дикие утки с дикими. Свобода выбора. Что еще есть в Америке лучшего, чем это?

– Все не так просто, – возразила тетя Эл. – В прошлом году приказали усилить интеграцию во всех школах Юга. Главный инспектор школ закрыл среднюю школу Нельсона, которая пятьдесят лет была школой черных. Начиная с этого года дети оттуда будут ходить в среднюю школу Байлера.

– Это все проделки проклятого Гарварда, – проворчал дядя Кларенс. – Они начали эту войну и велели нашим мальчиком воевать. Потом изменили свое мнение о войне и начали осуждать парней за то, что те служат стране. А теперь эти из Гарварда хотят учить нас, как устраивать наши школы. – Он закашлялся и выплеснул остатки воды в мойку. – Я так разозлился, что лучше пойду, черт возьми, назад к моим помидорам. – Дядя Кларенс поднял шляпу и пробормотал, выходя на улицу: – У уток больше ума, чем у этой задницы Верховного суда.

Глава 21

В конце недели, утром, когда у мистера Мэддокса не было для нас никакой работы, мы с Лиз поехали на фабричный холм. Пока мы ставили велосипеды в переднем дворе Уайеттов, из двери выбежала высокая девушка. У нее была широкая улыбка, как у тети Эл, длинные темные волосы, пластмассовые очки в оправе «кошачий глаз», которые мы видели обычно на старых дамах.

– Вы, наверное, Лиз и Бин! – воскликнула девушка, вытирая руки о фартук и крепко обнимая Лиз и меня. – Я – Рут, очень хотела с вами познакомиться.

Рут повела нас в дом, объясняя, что сезон урожая в разгаре и они с мамой заняты консервированием. Кухонный стол был завален красными, зелеными, оранжевыми и желтыми помидорами. Эрл ставил банки рядами, а тетя Эл помешивала что-то в большом горшке, из которого шел пар.

– Все эти помидоры вырастил дядя Кларенс? – спросила я.

– Все, что выращивает папа, мы едим свежим, – ответила Рут.

– Когда столько ртов, которые нужно накормить, этого хватает ненадолго, – заметила тетя Эл. – Это Джо приносит мне помидоры для консервов. – Она начала укладывать помидоры в банки. – Понимаю, что люди могут насмехаться над тем, что делает мой мальчик, но овощи, которые он приносит домой, помогают прокормить семью, а эти проклятые фермеры, в любом случае, всегда выращивают больше, чем могут продать.

– Мама сказала, что осенью вы пойдете в школу Байлера, – произнесла Рут. – Многие белые, в том числе и папа, злятся на интеграцию.

– Почему? – удивилась я. – В Калифорнии в школах всегда есть мексиканские дети, и они такие же, как остальные, просто у них кожа темнее и они едят пряную еду.

– Здесь все немного сложнее, – сказала тетя Эл.

– Говорят, что эта интеграция, наверное, неплохая вещь, – продолжила Рут. В футбольной команде Байлера должны будут появиться большие, сильные черные ребята из Нельсона, объясняла она, и они могли бы укрепить наше положение. Однако тогда могут удалить из команды белых игроков, чтобы дать место черным. У всех девочек из группы поддержки Байлера есть мальчики в команде, и они говорили, что бросят группу, если их мальчики не станут играть, и они вообще не хотят поддерживать цветных, которые заняли места их друзей.

В группе поддержки все девочки из благополучных семей, сказала Рут. Это дочери врачей, адвокатов, продавцов автомобилей и владельца загородного клуба. Мальчики с фабричного холма иногда играли в футбольной команде, но ни одна девочка с холма не состояла в группе поддержки. Те должны были иметь определенный тип внешности, и таких просто не найти на холме. Девочки понимали это, так что они никогда даже и не делали попыток.

– До сих пор, – сказала Рут. – Потому что если какие-то девочки из группы поддержки правильной внешности скажут, что они не поддерживают каких-то нигеров, то – простите меня за мой французский, именно это слово употребляют эти девочки, – у других девочек появится шанс образовать свою группу. – Рут начала заворачивать крышки на банках, которые тетя Эл уже наполнила. – И в этом состоит смысл всей интеграции. В общем, я намерена войти в группу поддержки. У меня нет проблем, я могу поддерживать и любых цветных мальчиков.

Еще несколько девочек с холма тоже хотели попробовать, они стали собираться вместе, чтобы попрактиковаться.

– Почему бы вам не позаниматься с нами? – предложила Рут.

– Верно! – воскликнула я.

– Да-да, – произнесла Лиз таким тоном, словно ей это не по душе.

– Но только нужно привести в порядок ваши волосы, – сказала Рут.

– Идите, идите, – кивнула тетя Эл, – я сама все закончу.

Рут повела нас в заднюю часть дома, там часть портика была переделана в крошечную комнатку с наклонным потолком. Мы втроем там еле поместились. На туалетном столике Рут стояла фотография парня в очках с черной оправой, он был в военной форме. Рут подняла фотографию.

– Труман, – объяснила она.

Мы с Лиз стали рассматривать снимок. У Трумана были серьезные, темные глаза и пухлые губы.

– У него глаза, как у тебя и у Бин, – заметила Лиз.

– У большинства Уайеттов такие же темные глаза, – промолвила Рут. – Давно еще ходили слухи, что в нашей семье есть еврейская кровь, но мама говорит, что это от черных ирландцев.