Хлеба и чуда (сборник) Борисова Ариадна
– Ненавидите ли вы Брамса? – проворчал он.
– Под Брамса я танцую, – кротко улыбнулась Беляницкая. – «С утра, в рассветном пожаре, в грохоте шумной столицы…»
Полина не рискнула продолжить репетицию. Деликатно помалкивал хор «подруженек»: весы вокальных пассажей явно не тянули против поэтической декламации. Лирически воспрянувшая балерина читала стихи Асадова с видом Клеопатры, беседующей с любимой гадюкой на языке змей. Сервантес слушал и рассматривал чтицу не без исследовательского интереса. «Точно мумию», – бодрилась ужаленная в сердце Полина.
Голодающая Беляницкая достигла критической степени худобы. Полина знала, что Сервантес настоял на «цыганочке» вместо модерна. Римма Осиповна вчера сметала на живульку цветастую юбку из платков фокусника. Страшно было представить, как Людмила в углу раздевалки с профессиональной беззастенчивостью начнет обряжаться в вышитую ночную сорочку и юбки… Пф-ф! Швабра. А Полине приходилось возить с собой шторку для переодевания. Мужчины норовили сунуть за нее дотошный нос, а то и шкодливую руку… Так почему бы не пустить в ход убойный шарм? Лучшее средство ниспровержения разомлевшей на салонном бенефисе балерины с ее многообещающим шепотом. В общем, или пан (и сюда втесались поляки!), или пропал.
Полина уселась на переднее кондукторское место, где исходил зноем радиатор. Будто озябла. Фон задуманной картины был великолепен: в засиневшем окне колыхались крупитчатые от снега полосы заходящего света. Теперь Полине якобы сделалось жарко. Впрочем, не якобы, действительно жарко, и притворяться не нужно. Повесила на спинку кресла пальто, сняла свитер. Расстегнуть кофту? Сбросила, осталась в черной летней безрукавке. И, не оборачиваясь, поняла: «зрительный зал» покорен. По крайней мере мужская ее часть.
Вырез безрукавки, словно створка черной раковины, контрастно оттенял полукружья двух матовых жемчужин. Отставная балерина зашипела, как игла на проигранной пластинке. Летом все стараются подставиться солнцу, и активность мужских поползновений падает от телесного изобилия, а избавление от зимних одежек произвело эффект рождения бабочки. В оконной синеве взошла Афродита. К ее перламутру хотелось прильнуть лицом, чтобы убедиться, какой он теплый и мягкий. Физика оказалась обольстительнее лирики. Беляницкая была побеждена.
… Сервантес понимал: певица затеяла маленький спектакль для него. До этого балерина для него читала стихи. Лицо нечаянного героя то краснело, то бледнело, как в песне о партизанке-молдаванке. Но тут прибыл трактор и – удивительное дело – без всякого толкача легко выудил из кювета засевший автобус. На миг за окнами взмахнули бока ухаба, машина рванулась и встала на крепкий наст.
Перистый снег мягко поскрипывал под ногами. Студеный воздух в два счета выветрил хмель. Выйдя на перекур, доктор посмеялся над интрижкой при киношниках, которые в своем авто находились на периферии многих событий. Как это часто бывало, Сервантес сделал вид, что не расслышал, но впервые по-настоящему обиделся на Якова Натановича.
Спустя много лет, когда Буфетов оброс внуками (врачи ошиблись в диагнозе бездетности) – своими внуками и жены, но тоже родными, а Штейнер остался старым (уже очень старым) холостяком, случайная встреча в большом городе, где они теперь жили, возобновила приятельство. Север, Лена, чудесные речные вояжи, ленты зимних дорог, – Буфетовым и Якову Натановичу было что перетряхнуть в памяти. Веселые гастрольные дни вспоминали с неизменным хохотом, доктор же про себя – с потаенной горечью.
Пурга не однажды ворошила сугробы. Не однажды приходилось выступать в замороженных клубах, спать в сельсоветах и школьных спортзалах, не всегда было что поесть, ломался транспорт, и планы летели к чертям. Всякий раз рюкзак с канистрой попадал в зону недреманного ока инструктора. Сторожевой взгляд фиксировал движения каждого и лишь мимо двух отчаянных соперниц сквозил с индифферентностью истинного вождя.
Гастролеры благополучно вернулись домой. Беляницкая с Полиной купили друг другу по бутылке шампанского в театральном буфете. Справили «похороны любви», добавили портвейн «777» и подрались. Удостоверившись, что чужих в рукопашной нет, соседи не стали совать нос в разборки. После сражения вышла дежурная по коридору и смела в совок кучку выдранных русых и платиновых волос с остатками шестимесячного перманента. Но нет худа без добра: у балерины прорезался полноценный голос, а Полина не без успеха начала кампанию против алкоголизма в Богеме. Борьба продлилась аж до Международного Дня солидарности трудящихся.
Встретившийся на параде Яков Натанович сообщил, что у Сервантеса в Москве скончалась мать. Он уехал, кажется, навсегда.
Ночью в кухне, размазывая по щекам пьяные черные слезы, Полина жаловалась скрипачу Жене Дядько, приглашенному Беляницкой третьим из опасений ссоры:
– Никому ничего не сказал… Сбежал, будто мы ему никто… Разве честные люди так поступают?
– Не поступают, – соглашался Женя и сочувственно поглаживал колено Полины.
– То с цензурой не вышло, теперь с рюмкой, – сокрушалась она, невезучая в борьбе с безнравственными проявлениями жизни.
Баса-октависта Дмитрия Филипповича, покончившего с пьянством еще летом, на какое-то время пригласили по договору в Ленинградский театр оперы и балета имени Кирова. Римма Осиповна неожиданно уволилась из концертно-эстрадного бюро. В ее комнату поселили нового баяниста. Старый пес Геббельс потерял тех, к кому был особенно привязан, и его забрали в свою новую квартиру Нарышкин с женой Маргошей. Геббельс несколько раз убегал в Богему, рвался в коридор и с недоумением обнюхивал двери комнат, ставших чужими. Подвывал, бегая по двору в поисках кошки Фундо. Но она, неизменная спутница обожаемого хозяина, была так далеко, что не могла услышать его страстных призывов.
Бурная маевка в честь Дня пионерии кончилась романом Беляницкой с Дядько. Надо отдать ей должное: прежде чем взять скрипача в энергичные танцевальные руки, она деликатно убедилась, что Полина холодна к давно и безнадежно влюбленному в нее музыканту. Он быстро привык к заботливому обхождению, пришитым пуговицам и чистому белью. Балерина научилась печь кубинский рыбный пирог и лапшовую запеканку по-немецки. Оказалась способной на подвиг…
– … ради квартиры, – уверяла Изу Полина, свидетельница со стороны невесты. Она таки слегка задумывалась, не проворонила ли свою судьбу.
Предприимчивая Беляницкая подначила Женю написать заявление в министерство, что он, редкий специалист оркестровой ямы, далее не намерен терпеть зимние холода в плохо обустроенном общежитии. Справедливый финал в виде ордера на отдельное жилье и свадьбы был, по общему мнению, спасительным, иначе бы Дядько попросту спился.
Провожая доктора Штейнера у двери новой квартиры со свадебного чаепития, Людмила посетовала:
– Как жаль, что не было Дмитрия Филипповича и Сервантеса…
– И Риммы Осиповны, – добавила подошедшая Полина.
– Дима через год-полтора вернется, – сказал Яков Натанович. – Тогда и спросим у него, как там Сервантес с Риммой живут. В праздники наверняка станет к ним ездить, не так далеко Ленинград.
– Кто с Риммой живет? – просипела моментально охрипшая Людмила. Полина молчала в шоке.
– Я думал, для вас это не новость, – удивился доктор. – Она же к нему уехала. Буфетов – человек приспособленный, крепкий, не пропадет… Риммины мальчишки его любят…
– Но когда?.. Как, Яков Натанович? Почему?.. Римма нравилась вам, все знают…
Он печально усмехнулся.
– Во время гастролей мы с Сервантесом заключили пари.
– Пари?! – в один голос воскликнули новобрачная с «подружкой».
– Ну да, пари. Мы оба сделали ей предложение. Вначале я, потом он. Дали ей подумать до конца поездки. Я проиграл.
– Она же его старше! – вскричала Полина.
– Римма – мадонна, – вздохнул доктор. – А мадонны не стареют.
– На что вы спорили?..
– На бутылку шампанского, – засмеялся он. – Да, вот так, девчонки, за бутылку шампанского я отдал свое счастье.
Яков Натанович махнул рукой и, сутулясь, стал спускаться по лестнице.
Хлеба и чуда
«В России наконец найдены оазисы, где реформы победили, где их плоды ежедневно радуют тех, во благо кого, как со временем становится ясно, они и проводились. Это столовые наших славных органов власти – правительства, Госдумы и Совета Федераций, меню которых досконально изучили гастрономы из «Комсомольской правды». Диковинные названия блюд ласкают слух: «Сыр Дамталер», «Шейка ла Манча», «Курица тушеная в крабовом соусе», «Аше на сковородке», «Севрюга жареная с оливками», «Ананасы в сиропе»… Способствуют ли «Щи ленивые с цыплятами» за 4 руб. 24 коп. ($0. 25) повышению производительности труда какого-нибудь заведующего сектором своевременной выплаты зарплат народонаселению Крайнего Севера?»
«Утром мажу бутерброд. Сразу мысль: а как народ?»
И. Черняк. «КП», 17 октября 1998 г.
- Обезьяны жили сыто,
- Ананасы кушали,
- Ах, зачем мы, дураки-то,
- Дарвина послушали!
1998. Геологи-работяги
У соседки Л. Н. две сиамские кошки, такса Варежка и маленькая пенсия за большой педагогический труд. В свой последний рабочий год Л. Н. успела прикупить на толчке пальто из настоящего кашемира и свысока смотрит на учительницу в телевизионной рекламе, предлагающую одеваться приличнее в секонд-хэнде. Старое драповое пальто пригодилось на «геологические» прогулки.
Какой-то шутник прозвал «геологами» пенсионеров, что в поисках еды для домашних питомцев обходят ранним утром мусорные контейнеры. Тронутые октябрьским морозцем отбросы на рассвете меньше смердят. Стариковское нашествие пережидают под сваями несколько бродячих собак, – крупнопанельные дома в Якутии из-за подтаивания грунта над вечной мерзлотой стоят для крепости на столбах.
Я собралась поговорить с человеком по прозвищу Распутин, пока он трезвый по ранней поре, и напросилась с соседкой на ее полевые работы. Пятничная «толстушка» ждет моего материала в рубрику «Испытано на себе». Наблюдаю, с каким изяществом орудует учительской указкой Л. Н. С видом Марии-Антуанетты подгребает ею рыбьи головки в полиэтиленовый мешочек. Королева Франции, наверное, так же элегантно почесывала палочкой слоновой кости зудящую голову под знаменитой прической «Фрегат Бель Пуль». Оптимизм и чувство собственного достоинства не увядают в пенсионерах, даже когда они, оживленно делясь новостями, не без азарта роются тросточками в помойных «месторождениях». Между прочим, в обледенелых недрах под нами, возможно, и впрямь таятся золотоносные жилы и драгоценные минералы, которыми так богата якутская земля.
Подволакивая левую ногу, пришкандыбал Распутин. Часть лица у калеки лишена мимики, слезливый глаз непроизвольно подмигивает, как у «однофамильца» на бутылке водки. Отсюда и кличка.
Среди дилетантов промысла Распутин пользуется уважением. Во-первых, он самый удачливый в изысканиях, вовторых, – профессиональный нищий. Его соратники по цеху населяют заброшенные дачи и норы, вырытые на многокилометровой территории городской свалки. Там низший люмпенский слой кормится просроченными продуктами, травится и пополняется новыми жителями. А Распутин обитает в техэтаже нашей пятиэтажки. Пребывание его в доме терпимо и даже полезно: присматривает за остальными нелегитимными квартирантами, чтобы не допустили пожара. И картошка из ящиков на лестничных площадках перестала у нас пропадать. Приятели подворовывают по мелочи на рынках, где-то подрабатывают по силе возможностей и попрошайничают в магазинах.
Распутин, элита в своей иерархии, владеет собственным цветным телевизором фирмы «Самсунг». Честно купил у переехавших летом в другой город соседей, Л. Н. личн ссудила Распутину с пенсии недостающие деньги. К осени он до копейки вернул долг, еще и цветы преподнес даме. Букет нежный, как свежий торт, – облачно-розовые петуньи в обрамлении кремовых гортензий. Помнится, клумбы с подобным цветочным дизайном украшали площадь Ленина перед зданием якутского правительства № 2.
Несмотря на несовершенства речи и артикуляции, побалагурить Распутин любит. Пенсионеры подозревают у него наличие высшего образования, но не спрашивают, почему он стал не тем, кем мог. Тактичные. Он, кажется, и не чувствует разницы между ними и собой. Ну и что, что немыт, небрит и носки над кедами разного цвета. Распутин со всеми ведет себя по-дружески и говорит с легкой снисходительной ноткой. Просвещает меня о ситуации в сферах влияния своего сословия:
– На паперти все схвачено, туда не суйся, бока намнут. В аэропорт не советую, в пятницу облава была, даже из туалетов «наших» вычистили. Лучше в центр – богатых больше, и милиция близко, если что.
«Если что», за мной в качестве охранника и по совместительству исполнителя фотосессии должен выступить редакционный фотограф Саша Назаров. Я храбро думаю, что с сегодняшними собратьями как-нибудь сама столкуюсь, а вот с продавцами или, чего доброго, с милицией придется договариваться Саше.
В мусоре встречаются вещи, пригодные к вторичному использованию.
– Кому свечка? – радуется хозяйственный Распутин почти целой декоративной свече. – Берите, у меня дома есть.
Такая находка любому приятна: в городе участились веерные отключения электроэнергии. На час-полтора лишая горожан лампочки Ильича, энергетическая компания, по всей вероятности, выкраивает гроши на жалованье своему гендиректору с кучей заместителей. У него одного ежемесячная зарплата превышает годовой бюджет среднестатистического поселка (в газетах сравнивали), не считая тринадцатой получки, премий и прочей материальной помощи, всегда животрепещущей у vip-персон.
Но это так, к слову.
Надо хорошо учиться
Полдень разыгрался не по-осеннему солнечный. Мы с Назаровым выбрались из Дома печати по черному ходу, и нарядный проспект осквернился моим предосудительным вторжением. Саша старается придать приключению уверенности, следя за мной с другой стороны улицы. Магазины отобедали и открылись. По совету Распутина я дерзко направляюсь в ближний гастроном.
Нетвердыми шажками огибаю лужу на асфальте. Ветер лениво гоняет на ее голубом глазу флотилии окурков. На мне лыжная шапка, кусок портьерной ткани вместо шарфа, солнцезащитные очки. Из-под правой линзы подтекает к щеке заживающий синяк с легкой желтизной по краям, нечистая кожа шелушится в морщинах.
Я потом смою эту маску с почтением к искусству художницы, до полной неузнаваемости преобразившей мое лицо с помощью косметики, желатина и дрожжей. Костюм собрала я сама. Обтерханные полы охотничьей куртки хлопают по трепещущим пузырям «спортивок» на коленях, старые ботинки сына зашнурованы проволокой. Представитель рукопротяжной мастерской удался из меня колоритный, в стиле унисекс между котом Базилио и лисой Алисой. На половую принадлежность намекает единственная деталь убранства – дамская сумочка нафталиновых времен. Л. Н. хранила в ней какие-то документы, но стершиеся застежки-поцелуйчики перестали защелкиваться, и сумочка была пожертвована в спутницы фиглярского похода.
Плетусь потихоньку. Иду по миру, по миру иду. Подразумевается, что ничего вокруг не замечаю и улавливаю, конечно, надменный взгляд обогнавшей женщины. С нею девочка лет шести. Спрашивает:
– Мам, почему тетя такая страшная?
– Она бомж.
Предваряя следующие вопросы, мать поясняет:
– Бомжи – это люди, которым негде жить, потому что они не хотят работать.
Девочка оборачивается и показывает мне язык.
– … плохо учились, – доносится удаляющийся женский голос. – Тот, кто плохо учится, плохо заканчивает.
– Школу, – понятливо кивает дочь.
Дед Мороз в телогрейке
Мама с дочкой скрываются в дверях овощного магазина, а мне вспомнился связанный с ним рассказ моей знакомой. Случай со сказочно реальным финалом. Или реально сказочным. В общем, оксюморон.
Шла она как-то с работы под Новый год и заглянула в овощной. Видит – очередь огромная, до двери, и цитрусовыми в воздухе пахнет. Кто последний? Что выкинули?
А выкинули – диво дивное! – марокканские апельсины. Ближние к прилавку женщины снимали шарфы и шали, чтобы защитить южные плоды от сорокаградусного мороза. Очередь двигалась бойко, под руками расторопной продавщицы так и скакали в пакеты оранжевые мячики.
Не прошло и часа, как грузчик водрузил коробку прямо на прилавок и предупредил продавщицу:
– Больше нету.
Разрезая упаковочную ленту, та возвестила:
– Одна коробка осталась!
Хвост очереди мгновенно рассеялся, передние разволновались:
– Если по килограмму, всем хватит…
Продавщица торопилась. Дома ее с апельсинами, наверное, ждали дети.
– Имейте совесть, женщины, через три минуты магазин закрывается! – Взглянула на покупателя, единственного мужчину: – Сколько вам?
Бородатый, могучий, как Илья Муромец, в росомашьей шапке и телогрейке, с порожним рюкзаком за спиной, он был похож на геолога (настоящего), только что из леса. Широко улыбнулся:
– Беру все!
Женщины застыли. Продавщица смущенно отсчитала сдачу. А мужчина, распахнув створки коробки, весело пророкотал:
– Ну, чего уставились? Налетайте! Всем хватит. С Новым годом вас!
… Случаются иногда чудеса под Новый год.
Прощаясь с лимонами
После тех новогодних праздников Правительство и Центробанк России объявили смену масштаба цен в тысячу раз. И – прощайте, нецитрусовые лимоны. До свидания, марокканские апельсины. «Живые» деньги превратились в невидимок. Коммунальные отчисления совершаются заочно без участия граждан. Птицефабрика расплачивается с работниками яйцами, строительный завод – шлакоблоками, непроизводственные учреждения – предметами взаимозачетов. Средняя школа заплатила строителям за ремонт новыми рублями в виде китайского порошкового супа. Он оказался вышедшим из рекомендуемого времени употребления. Одно предприятие выдало сотрудникам квартальный аванс дефицитными сковородами «Тефаль» и турецким бельем. Остаток – не поверите, интимными женскими штучками. Их рекламировала по телевизору некая Надежда Осипова. Шпарила прямым текстом: я, мол, Надежда Осипова, и сразу переходила на этих, с крылышками. Не ангелов.
Эквиваленты зарплаты называются модным словом «бартер» от английского barter (товарообмен) и старофранцузского barater (обменивать, обманывать). Второе значение в нашей реальности точнее. Шквал эпохи в ускоренном темпе вдувает иноязычные поветрия, сея семена неразумного, недоброго, – не всегда, к счастью, вечного. Мы еще не знаем, что бартер удастся-таки выпихнуть из жизни в словарь финансово-коммерческих терминов. Привыкаем к новой словесной экспансии, такой же гибкой и вариативной, как побеждающий родной мат.
Еще просматривают газеты те, чьи дети предпочтут чтению зрелища, а любители чтения уже не испытывают литературного голода. В книжном магазине с устаревшим названием «Пропагандист» лежит в свободной продаже даже «Книга о вкусной и здоровой пище». В несытые годы ее всегда переиздают по многочисленным просьбам трудящихся.
Каких-то лет десять назад букинисты целых полгода принимали книги на вес. Не макулатуру, я не обмолвилась, именно книги. Перевыполняли план, пока не замучились с неликвидом. Мы с мужем страстно любили этот barter. Сдаешь, к примеру, десять кило публицистики во главе с «Целиной», получаешь взамен «Поднятую…». Маркеса, Дрюона…
Лепта
Я благополучно преодолеваю высокое крыльцо гастронома. Прилавки мясного отдела девственно чисты. К углу пустой стеклянной витрины прислонены праздные ценники: «Говядина – 30 руб.», «Свинина – 25 руб.». Независимо от назначения отделов на полках красуются конервы «Килька в томате». В нос шибает больничной хлоркой, только в хлебном химический запах перекрывается ароматом свежей выпечки, и возле кассы толпится хмурая очередь.
Заинтересованные взоры обратились в мою сторону, но едва я в некотором ужасе завела: «Простите, пожалуйста, не могли бы вы…», люди потупились будто по команде. Послышалась приглушенная ругань. Кто-то возмутился присутствием негигиенического субъекта в продовольственном месте.
Я чуть было не сбежала с облегчением, и тут звякнули первые монеты. Пришлось изо всех сил вживаться в амплуа. Саша фотографировал, мастерски скрываясь за стойками и спинами.
Зачатки профессионально-психологических навыков наметались быстро, лодочка ладони сама поплыла к потенциальным подателям. Дама «в брильянтах и нерпах» брезгливо кинула на пол передо мной бумажную десятку. Спасибо за труд. Сподобилась все-таки остановиться, открыть кошелек и подыскать номинал поменьше. Бутылку пива сунул на бегу молодой человек широкой души: «На, опохмелись».
Кто-то высыпал в руку горсть копеек, и собственная душа моя взмывает к горлу. Едва сдерживаюсь, чтобы не броситься вдогонку за сердобольной старушкой. Безрассудный порыв подначивает содрать с себя личину, покончить с кощунственным спектаклем… Вернуть весь нечестивый улов, добавив от себя!
Нет, не возьмет. И действо сломается.
Добрая половина нищенского сословия вылеплена из лицедейского теста.
Закрывая за собой дверь, старушка оглянулась. Лицо как у старой горожанки в узорном платке из картины Сурикова «Боярыня Морозова».
Похожее выражение лица я приметила потом у мамы мальчика, подосланного ко мне со сдачей от хлеба. У симпатичной девушки в джинсах «левайс». Помню тепло рубля, согретого ее рукой. Подросток протянул половину ржаного батона. Хлеб тоже был теплый – недавно привезли…
Люди в нашей стране – настоящее чудо. Не народ, не толпа. Люди.
Прибыльный позор
Взглянуть на мой дебют явился проникнутый авантюрным духом Распутин. Красноречиво стрельнул слезливым глазом на торчащее из сумочки горлышко пивной бутылки.
Спустились с соседом под крыльцо. Наконец-то можно выплюнуть в урну надоевшую зубную накладку, вырезанную из коричневого пластмассового стаканчика.
Изумленному фотографу Саше померещилось, что я отправилась пить с «конкурентом» на брудершафт ради чистоты эксперимента. Или чересчур вошла в образ и больше не выйду. Кричит, перегнувшись через перила:
– Ты куда?!
Машу рукой:
– Иди к нам, это знакомый!
Распутин настроен критически.
– От тебя мочой должно вонять, от бичих всегда жуть как воняет. И наглости бы тебе побольше. Надо на виду быть, чтоб жалели, а ты в угол жмешься.
– Хорошо подавали, – обижаюсь я.
Считаю поживу.
– Сколько? – вытянул шею фотограф. К нам не приближается. На сквознячке от моего «Станиславского» ощутимо несет амбре.
– Шестьдесят два рубля с копейками.
– Супер, – Саша приятно ошеломлен. – Полчаса не прошло!
– С подбородка краска слезла, – продолжает язвить мое самолюбие Распутин. – Шарфик, вон, замарался. Видно, что грим, а скоро «наши» притащатся.
Волнуется за меня.
– Думаете, вычислят?
– Сразу.
Закусывает пиво свежим хлебом. Отказался фотографироваться.
– Написать-то о вас немножко можно?
– Немножко можно, – разрешил он. – Придумай что-нибудь.
– Что – что-нибудь?
– Ну… скажи, задушил жену, сел, вышел, живу.
– Правда?! – ахнул Саша. У него день потрясений.
Распутин усмехнулся подвижной стороной рта:
– Отелло, Шекспир. Расхожий сюжет.
Побежали с фотографом на работу. «Шестьдесят два рубля с копейками за полчаса позора», – думаю я. Саша, кажется, тоже об этом думает. Зарплату мы в последний раз получали два месяца назад.
Немые сцены
Вахтерша в Доме печати загородила лестницу грудью, грозит милицией.
– Своих не признаете? – вознегодовал Саша. – Видите, грим на подбородке смазался? И не воняет от нее, вы понюхайте!
– Еще чего – нюхать я всякую шваль буду, – забухтела вахтерша и, шевеля ноздрями, пропустила.
Не стучась, захожу в редакцию «Молодой прессы», где народ тихо празднует годовщину рождения газеты. Увидев меня, журналисты непроизвольно начинают игру «Море волнуется раз…».
Очнувшись, «морские фигуры» поспешно собрали мне мелочь и оттерли от стола с бутербродами и пирожными. Утешаюсь сладким триумфом: за кошмарным фасадом бывшую наставницу не распознали даже те, кто недавно у меня стажировался.
Коллега в следующем кабинете сердито развел руками:
– Денег нет. Ни грамма денег нет!
Верю. Не далее как вчера пытался занять полтинник.
В вотчине мое актерское мастерство распускается пышным взыскующим цветом. Реакция на зрелище разнообразна и характерна – игра в «замри», выпученные глаза, прыжки в сторону, охи-вздохи, жидкий звон меди. Коварный папарацци Назаров ловит кадры и признается, что успел заснять Распутина.
Бедный Шекспир
Мой маскарад несказанно воодушевил шефа секретариата Морина. Идея взглянуть изнутри на мир сирых-убогих отчасти принадлежала ему. С горящими глазами внимает рассказу. Я говорю:
– Может, про Отелло не надо?
– Надо, все надо! – восклицает жадный до любого события Морин. Убедил держать роль до конца, чуть ли не силком поволок в приемную главного редактора и втолкнул в дверь.
– Эдуард Михайлович! Вот… К вам вице-президент Ассоциации бомжей… имени Шекспира!
Редактор слегка дрогнул бровями. Через секунду на лице воцарилось индейское спокойствие. Нечему удивляться. Существуют партия любителей пива, Международный комитет по сохранению Пизанской башни, так почему не объединиться бомжам?
– Садитесь, пожалуйста.
Я с максимальным энтузиазмом изложила просьбу осветить создание новой организации в газете и вообще поддержать: выразительно потираю пальцами. Речь без подготовки получилась сумбурной, но серьезность пока идеальна. Чувствую, что ненадолго, смех во мне так и бурлит.
Эдуард Михайлович отлично справляется со своей ролью – весь сочувствие и понимание. Осторожничает, прикидывает, как с меньшими потерями избавиться от руководителя дурного общества.
– Мы обязательно отправим корреспондента в вашу ассоциацию…
– … имени Шекспира…
– … да, конечно, но экономическое положение у нас, к сожалению, таково, что…
Я больше не могу. Меня трясут и корчат конвульсии смеха. Редактор растерялся – у посетительницы явно какой-то приступ. Торопливо протягивает графин с водой. О стакане забыл.
– Вам плохо? Может, «Скорую» вызвать?
Мотаю головой. Предательские спазмы выжимают слезы из глаз и… столь дикого хохота не слышали эти стены. Мой визави застыл с открытым ртом и графином в руке.
Сокрушенно всплескивая ладонями, в приемную ворвался Морин. Увы, ничем уже не помочь. Инкогнито раскрыто – я заливаюсь, задыхаюсь, закатываюсь, я вот-вот свалюсь на пол и задрыгаю ногами.
Смятенное лицо Эдуарда Михайловича отражает сложную смесь эмоций.
– Это… вы? – заикается он. – Это вы – ввице…?!
Секретарь братски поддерживает новый взрыв неприличного ржания.
– Она, она! А-ха-ха-ха! Ассоциация имени… ха-ха-ха! Бедный сэр Уильям!
Дары волхвов
До конца рабочего дня наше с Назаровым похождение, с его ремарками, пришлось пересказывать раз пять. «Ха-ха» не смолкало. Врученную Мориным пачку писем из клуба «Многодетная семья» я решила пересмотреть дома. Вечером смеялась с мужем, с Л. Н., с одной подругой по телефону и со второй…
А ночью – плакала.
Из письма мамы с шестью детьми я узнала рецепт лепешек из комбикорма для свиней. Это был хлеб семьи. Таким бартером полгода расплачивался со своими работниками один из совхозов. Другая мама писала, что ее двенадцатилетняя девочка закрывает глаза братишкам и сестренке, когда люди на экране едят. Родителям задерживают зарплату с маяпрошлого года. Семья в глаза не видела новых, деноминированных рублей. А четверо малышей вдовы, которая год назад похоронила мужа и продала все сколько-нибудь ценное в доме, неделю не ели хлеба…
Верно говорят: не смейся сильно, будешь плакать. Эх, где вы, чудесные, душой широкие Ильи Муромцы и Деды Морозы с подарками?!
Где-где.
На картине Васнецова и в сказках.
– Отчаялись матери, вы уж извините, – оправдывалась утром председатель клуба «Многодетная семья», когда я занесла ей вчерашнюю выручку и пакет с детскими книжками. – Были бы тунеядцами, нищими попрошайками, но ведь работают люди! Работают! И голодают. Куда только я не ходила. В министерствах смотрят как на вечную просительницу. Чиновники про нас шутят – МММ, слышали? Опять, говорят, эти Многодетные Малоимущие Мамаши приперлись… Вот я и подумала: а если письма в газете опубликовать? Может, тогда кто-то поможет семьям в местах их проживания?..
Мы так и сделали. Председатель передала городские семейные списки нуждающихся в бытовой технике, одежде, обуви, постельном белье. Еда стояла на первом месте против каждой фамилии. Дом печати провел внутреннюю акцию по сбору детских вещей, книг, игрушек. Редакция разослала письма с просьбой о помощи руководителям высоких ведомств, больших предприятий, депутатам…
Не отозвался никто.
… Кроме пяти человек. До сих пор очень хочется огласить скромные имена этих народных избранников, пожертвовавших по пятьдесят – сто рублей. А имена тех, кто не нашел времени откликнуться, заседая на всевозможных мероприятиях, посвященных «социальной реабилитации и адаптации семей в обстановке сложного рыночного периода», заняли бы полкниги.
Зато отозвались простые люди. Большинство не выглядело состоятельными. Впрочем, приезжали и на крутых «тачках», везли холодильники, стиральные машины. Поднялась огромная волна дары приносящих (не данайцев). Деньги отсылали по адресам…
Дай бог
Мой пятничный материал не понравился Распутину.
– Всякую фигню про меня написала. И этот… Назаров ваш тоже… Обманщик! Я же просил не фотографировать!
Честно сказать, я там присочинила с Отелло, опустив шекспировские страсти, и чувствовала себя виноватой.
Вечером дочь своими глазами видела, как пьяный Распутин демонстрировал номер «толстушки» двум бабусям, присматривающим за ребятней на детской площадке.
У Л. Н. окончательно сломался не раз ремонтированный телевизор. Лишившись любимой «Санта-Барбары» и новостей, она села на диету, ибо наш человек согласен на любой голод, кроме информационного. К Новому году соседка вознамерилась купить не какой-нибудь «Рекорд» в магазине, а «Самсунг» по объявлению или даже «Сони».
Через месяц пришли работники жилищного хозяйства и приколотили замок к двери техэтажа. Перед уходом Распутин подарил Л. Н. свой телевизор. То есть перед отъездом.
– К жене уехал, – объяснила она.
– К жене?! Разве он…
Я рассказала о признании нашего знакомца в душегубстве.
– Ай-яй, и вы поверили, – покачала головой соседка. – Какой из него Отелло? Распутин же мухи не обидит. Да и не Распутин он вовсе, другая фамилия. Сидел – это правда. Бухгалтером был, растрата, наверное. В зоне его хватил инсульт, стал инвалидом. Домой решил не возвращаться, вышел и забомжевал. А жена звала, позванивал он ей. А вы – «задушил»… Характер у человека такой, сложный. Дай бог ему всего хорошего.
Чего-то не хватает
«Самсунг» работал у Л. Н. три года, потом восемь лет у нас, после того как она продала квартиру и уехала к дочери в Красноярск.
Давно отбыл куда-то шеф секретариата Морин. Нет на земле Эдуарда Михайловича Рыбаковского – одного из лучших редакторов и человеков. Не стало многих, кто составлял крепкое ядро старой редакции. Я работаю в единоличной рукописной мастерской. Факт моего ремесла не зафиксирован в трудовой книжке.
Пока мы вне литературного процесса строили демократическое общество и стояли в очередях, успели подрасти дети, которые тотально нуждаются в чтении, но, боюсь, в большинстве этого не осознают. Зато они прекрасно знают вкус шейки ла Манча, жареной с оливками севрюги и ананасов в сиропе. По ходу все меняется со значениями слов. Если в магазине появляются новые товары, никто не скажет, что их выкинули. Апельсинов-бананов, рыбы-мяса, сыра-колбасы – завались.
Но чего-то не хватает.
Чего-то людям всегда не хватает, помимо чуда и денег. То мира во всем мире, то превосходства над всем миром, то честной власти, то сильной, то гуманной. Возвращения Сталина, выдворения Ленина (из Мавзолея), ума, чести и совести нашей эпохе. А также непреходящей стабильности, новых реформ, свободы слова, цензуры печати, толерантности к другим, отмены моратория на смертную казнь, любви, здоровья, успехов в работе, счастья в личной жизни. И чтобы хлеб наш насущный даждь нам днесь.
А напоследок я…
…вернусь во времена Распутина (бомжа).
Дома у нас случилась неприятность. Крупная, размером в двадцать восемь тысяч рублей. Муж неожиданно получил зарплату за полгода и отпускные. На радостях побежал на рынок, хотел купить фрукты… Полез в карман сумки – нет денег. А так как вся баснословная сумма была засунута в паспорт, исчез, соответственно, и он.
Сергей ничего мне не сказал. Пришел домой и лег. Весь день лежал в полной прострации, не ел, не пил, не смотрел передачу «Криминальная Россия», которую обычно не пропускал. Температуры не было. Очень он нас встревожил своим непривычным поведением.
К ужину муж признался в потере десяти тысяч. К утру десять выросли до пятнадцати. Заботливый Сережа решил выдать известие порционно, чтобы меня тоже не постиг временный паралич. С каждой «добавкой» мое горячее сострадание к супругу несколько охладевало. Паспорт добил. Денег на его замену не было и в ближайшие месяцы не предвиделось.
– Скажи своему, что бабки с документами в сумке таскают только… …, … … … (невоспроизводимые слова), – строго сказал мне встретившийся Распутин. – Тем более на рынке.
Я расстроилась. Это, конечно, Л. Н. проговорилась. Спросила у нее.
– А чего тут скрывать? – удивилась Л. Н.
Спустя два дня, когда я была одна дома, в дверь позвонили.
Посмотрела я в глазок и, памятуя о криминальной передаче, не рискнула открыть.
– Что вам нужно?
Вместо ответа дичайшего вида бродяга помахал паспортом Сергея.
… Да.
Возвратились и паспорт, и деньги. Все двадцать восемь тысяч. Целая куча денег в полиэтиленовом пакете, потому что не большими купюрами, а мелкими. Некоторые рубли оказались мятые, будто их пропустили через автоклав.
Вот так я окончательно поверила в чудеса обетованные. Или чудесатые, как сейчас говорят.
Метроном
Читать бесплатно другие книги:
