Сто полей Латынина Юлия

– Ага, – сказал стражник, – не контрабандист. Вот у меня донесение есть, от Туша Большого Кувшина: приемный мой отец, Хайша Малый Кувшин, поехал брать соль в Козий-Гребень. Вот у меня перед глазами человек, который копает в Козьем-Гребне укрывище, лопату с собой принес. Но он, видите ли, не контрабандист. Так чего же ты тут копаешь, мил человек?

Тут Драная Губа замолк, потому что вытащил из куртки отличный кинжал с серебряной насечкой, с двумя рубинами в рукоятке, а потом мошну, шитую золотой гладью, с золотыми государями и желтыми бумажками. Сыщик пересчитал деньги, оглядел куртку, положил кошелек в рукав и спросил:

– Убил кого, аль ограбил?

Еще раз вытащил кошелек.

– А работа-то храмовая.

Другой стражник сказал:

– Похоже, что он тут не для мешка готовил место, а для человека.

Поглядел безумными глазами на золото и прибавил:

– Прямо как для себя и готовил!

– Так ты что тут делаешь? – спросил Драная Губа.

Бредшо облизнул губы и ответил:

– Что храму надо, то и делаю.

– Храму?! – сотник беспокойно завертел головой. Страшные времена наступали в Варнарайне, и ходили такие слухи, что чиновников теперь будут назначать не из столицы, а из храма.

Бредшо прикрыл глаза и зевнул. Руки, скрученные за спиной, совсем онемели.

– Господин Арфарра и господин Даттам оставили меня в посаде Небесных Кузнецов, и будьте уверены, вам не поздоровиться от моей пропажи или ареста. Кошелек, однако, можете забрать себе: за хорошую службу и молчание.

– Складно врешь, – сказал Драная Губа. – Ладно, убирайся быстрей.

И потянул, распуская, кожаный ремень у запястий.

– Ну что, поймали вора? – раздался еще один голос, и на поляну вышли человек в парчовой куртке и еще один стражник.

– Ах, чтоб тебе! – дохнул на ухо Бредшо ярыжка. – Вечно принесет, когда не надо!

Драная Губа сказал:

– Так точно, поймали! – И тихо шепнул: – Смотри, Малый Кувшин. Не скажешь про кошелек – пособлю. Скажешь – придется и за убийство отвечать.

Через полчаса Бредшо, привязанный к шесту и с кляпом во рту, чтоб не кричал всякого, ехал в лодке в столицу на опознание. Сзади, но в пределах слышимости, стражники тихо обсуждали:

– Надо было его быстрее кончить да обобрать, пока господин сотник не пришел.

– Ну да, а если он и вправду храмовый?

* * *

Поместье господина Даттама располагалось милях в двадцати от столицы, чуть в стороне от главного тракта; земли принадлежали храму Шакуника. Храм – владел, Даттам – заведовал. Притом храму, согласно кадастру, принадлежала не усадьба, а озеро, с которого податей не возьмешь: и не мастерские, а амбары на берегу озера. Прямо как в сказке: глядит маленький Хуш и видит – Озеро, ныряет – а это Дворец.

На пристани разгружали баржи; Ванвейлен с облегчением увидел своих людей целыми и невредимыми. Но Даттама в поместье не было, – он отдал распоряжения и ускакал в столицу.

Ванвейлен, вслед за Баршаргом, с любопытством прошел в усадьбу. Все было обставлено с вызывающей, невиданной им еще здесь роскошью, а сама усадьба была окружена крепкой каменной стеной: Дом понемногу превращался в Замок. Стена защищала не столько от врага, сколько от постановления об аресте, и не столько от постановления об аресте, сколько от народного гнева.

Лепные колонны переходили в расписанные потолки, и в главной зале, там, где по обычаю полагается стоять богам, Ванвейлен увидел огромные механические часы, с золотым маятником, выполненным в форме косы, и двумя богами, почтительно поддерживающими филигранный циферблат.

Управляющий склонился перед ними до земли.

– Господин Даттам не ожидал вас так скоро, – сказал управляющий. – Он оставил усадьбу в полном вашем распоряжении. Вы переночуете здесь или поскачете в столицу?

Полководец в кровавом кафтане и белом плаще, прищурясь, глядел мимо приказчика на косу маятника.

– Объявите привал, – обернулся Баршарг к окружавшим его командирам, – мы накормим людей и пойдем дальше; а я тем временем хотел бы осмотреть заводы. Чужеземец, вы со мной?

Приказчик не посмел отказать.

* * *

За каменной стеной, отгораживавшей узорчатые беседки и резные флигеля, начинался длинный речной затон, и на другом берегу шли склады, красильни и несколько длинных красных амбаров с прорубленными окнами: шерстяная фабрика.

Работа кипела. Завод шипел и вздрагивал, как мягкое звериное брюхо. Умирала в реке отравленная анилином рыба, и свалявшаяся пена билась по краям отмелей. В цехах плавала шерстяная пыль, разъедая руки ткачей и лишая их мужской силы, и близ шипящих чанов с мездряным клеем бабы с распаренными глазами шлихтовали нити основы.

Только тут Ванвейлен увидел последнее звено затеянной Даттамом производственной цепи. Первой было королевство, где только и могли пасти овец и лам, – в империи всякая попытка согнать крестьян с земли, превратив ее в пастбище, неминуемо окончилась бы одним из страшных крестьянских бунтов, один из которых возглавил – и которых так боялся – сам Даттам, да и населены варварские горы были не в пример реже.

Затем – империя, где искусные ремесленники превращали привезенную шерсть в разноцветные ткани. И – центр всей этой цепочки – Даттам, Даттам, без которого гигантское колесо фортуны – шерсть – деньги – шерсть – соскочило бы с оси и завертелось впустую. Глупые сеньоры в диких горах Варнарайна не знали бы, что делать с таким количеством шерсти, а ремесленники империи не знали бы, откуда взять сырье.

Над красным заводом висело знамя: лама, а на ламе тюк с ее собственной шерстью. У станков работали люди в одеждах монастырских послушников, и на белом плаще Баршарга, легко шагавшего между станков, мгновенно осела мездряная пыль. Крутилось у входа огромное колесо, и при виде кривоногих людей, таскающих мешки с шерстью, было хорошо видно, что это колесо – колесо истории – катится по людям.

Ванвейлен вспомнил все сплетни, которые он слышал. О том, что многие рабочие на фабрике отказывались от самоубийства, полагая, все равно Даттам разыщет их у свояков в подземном царстве и приведет в амбар обратно. Что храмовые земли скуплены у частных владельцев так хитро, что земля теперь принадлежит храму, а налоги за нее платит по-прежнему владелец, и что для того, чтобы платить налоги, владелец вынужден продавать себя в рабочие. О том, что Даттам скупает долги по всей провинции, что у конкурентов, что у чиновников, и иногда бывает так, что чиновник превращется в ручного зверька и отдает долги постановлениями, а иногда бывает и так, что чиновника увезут в поместье да и подвесят там к потолку, господин Даттам такой человек: и кабана съест, и про муху скажет – «тоже мясо».

И, наконец, Ванвейлен вспомнил о том, что кожаные векселя храма являются самой надежной валютой, надежней не только бумажных денег империи, но и новых золотых, чеканенных Харсомой, так что по сути дела храм выполняет роль центрального банка провинции – а теперь государства – Варнарайн: интересно, на сколько объем выпущенных храмом векселей превыщает объем его золотых резервов, и что будет, если все предъявят эти векселя к оплате?

Они вышли из вздрагивающего цеха; на синем затоне с мертвой водой пристани грузили баржи с шерстью.

Сзади раздался голос светоловолосого полководца:

– Я смотрю, вы не впечатлены, господин Ванвейлен, – или в ваших краях заводы получше?

– У нас нет ничего подобного.

– И что вы скажете?

– Это чудовищно – так эксплуатировать людей. Я не знал, что в империи разрешено подобное.

– Это запрещено, – ответил араван Баршарг.

Белый плащ полководца намок и прилип к кровавым доспехам; араван стоял на скользком причале, широко расставив ноги и положив руку на рукоять меча, украшенного головой кречета; и Ванвейлен внезапно вспомнил, как умер его брат. Когда Баршарг потребовал выдать тело, ему прислали фунтов десять мяса и вареную голову без нижней челюсти.

– Предыдушая эпоха технических изобретений, – сказал араван, – как раз пришлась на начало нынешней династии. Государи Амар и Иршахчан ценили военные изобретения, сажали изобретателей с собой за стол, и именно они ввели математику в число экзаменационных дисциплин. Какие катапульты и баллисты строились в то время! Дробили в пыль стены, за которыми укрывались бунтовщики, повышибали все каменные зубы замкам недовольных сеньоров!

Араван помолчал. По ту сторону озера кричали «ура» Баршаргу Белому Кречету, да из котлов раздавали плов.

– После смерти государя Иршахчана, – продолжал араван, – армия была распущена, а императору Меенуну от имени ремесленных цехов подали доклад, в котором говорилось, что механизмы рождаются от войны и корысти отдельных лиц, а порождают всеобщую леность. В докладе утверждалось, что если ремесленнику будет в два раза легче работать, он не станет делать вещей вдвое больше. Он станет работать в два раза меньше. Каковое обстоятельство приведет к пьянству и праздности. В докладе утверждалось, что ремесленник нуждается не в машинах, а в работе, а в машинах нуждаются только богачи, вынимающие из людей души и уничтожающие труд цехов. Государь Меенун запретил недобросовестные изобретения; он исчислил цену каждой вещи и установил ее равной во всех концах империи, и он запретил производить больше и меньше исчисленного.

Ванвейлен молча смотрел на огромный затон со свалявшейся по краям пеной. «Кое в чем был прав и государь Меенун», – подумал он.

– Однако Даттам нарушил запрет.

– О да, – откликнулся араван, – благодаря экзарху Даттам сделал деньги из открытий, которые недоступны никому, кроме него, а храм основал свое могущество на науке, которая для всех, кроме храма, является тайной.

– То, что является тайной, не может быть наукой, – сказал Ванвейлен.

– Почему?

– Наука – это когда знание доступно всем. Храм Шакуника держит открытия в тайне, морочит людям головы и выдает их за колдовство. Даттаму кажется, что так он получит лишнюю прибыль, но наука не бывает тайной. Рано или поздно это кончится очень плохо.

Араван Баршарг, чуть склонив голову, исподлобья смотрел на чужеземца.

– Следует ли понимать так, – спросил он, – что если вы по стечению обстоятельств окажетесь обладателем удивительных знаний, то вы не будете хранить их в тайне?

Ванвейлен застыл. Диктатор Варнарайна – а Баршарг, без сомнения, уже был им, и власть его могла только расти – стоял перед ним, в траурном плаще цвета вишневых лепестков и боевом кафтане цвета венозной крови, и его рука в охваченной стальными кольцами перчатке лежала на рукояти меча. Кольца были устроены так, что когда пальцы смыкались на эфесе, их уже нельзя было разжать без посторонней помощи; на внешней стороне чешуя переходила в три стальных шипа.

Араван Баршарг собирался править железной рукой.

По ту сторону озера сверкали копейные значки и развевались знамена. Ванвейлен вдруг представил себе эту армию, вооруженную оружием с его корабля.

«Он все знает», – понял Ванвейлен.

– Воины отдохнули. Вы можете ехать со мной. Вы и ваши товарищи.

Ванвейлен и будущий хозяин империи глядели друг другу зрачок в зрачок.

– Я подумаю, – сказал Ванвейлен.

– Подумай. У тебя мало времени. У нас всех мало времени.

* * *

Едва Баршарг уехал, Ванвейлен понял, что совершил ошибку, не отправившись с ним.

Управляющий поместьем, правда, закатил для заморских гостей роскошный пир, и храмовые танцовщицы сплясали для них со змеей, но очень скоро стало ясно, что в поместье чужеземцы на положеньи почетных пленников.

К вечеру Ванвейлен решил исправить ошибку.

За два золотых один из приставленных к нему охранников пустил его в бараки. Ванвейлен переоделся в тряпье, которое носили рабочие, – штаны в клеточку, длинная рубаха до колен, желтые помпончики на поясе и шапке, конопляные туфли с завязками.

Под просторной рубахой на Ванвейлене были синие шелковые штаны и куртка с золотой циветой. Так часто одевались мирские люди, причастные делам храма. В мошне, привязанной к поясу, кроме золота, лежали кожаные деньги.

Кожаные деньги были ему нужны не столько как деньги, сколько как пропуск и знак власти. Крестьяне смотрели на них не как на чековую книжку, а как на яшмовую печать. И если колесо истории и повернулось в Варанайне, то как бы не так, что теократия приходила на смену государственному социализму.

Ванвейлен вышел на черный двор, смешался с толпой рабочих, ставивших отпечатки пальцев в ведомости за зарплату, и беспрепятствнено был перевезен вместе с ними на другой берег. За людей рабочих не считали – куда там! Различить в рабочем заморского купца? Скорее Ванвейлена могли заловить и заставить работать третью смену.

За воротами храма Ванвейлен накрутил одежду рабочего на камень и утопил ее в глубокой канаве с синюшной водой и свалявшейся пеной по краю. Через полчаса он был уже на дороге, укатанной тысячами храмовых повозок; вечерело. Ванвейлен понимал, что он доберется до столицы не раньше утра.

* * *

Прошел час после ухода Ванвейлена. Земляне сидели в центральной зале. Они играли в карты, и было слышно, как за перегородкой в мраморном бассейне, формой напоминающем цветок мальвы, плещутся в ожидании гостей несколько девушек.

Да, умел Даттам заботится о гостях, ничего не скажешь, умел, и из освещенного окна было особенно приятно глядеть на красную фабрику и синюю воду.

Стависски как раз собирался крикнуть, чтобы подавали гуся, когда дверь комнаты приоткрылась, и в нее проскользнул испуганный управляющий Миус.

– Что случилось? – спросил Стависски.

Миус выразительно скосил глаза.

Стависски вынул из кармана пяток золотых монет, потом добавил еще две, и еще две… На тридцатой монете Стависски сказал:

– Все.

– Уезжая, Даттам приказал вас арестовать, – выдохнул управляющий.

– Из-за чего?

– Из-за вашего золота, – сказал маленький управляющий, – Даттам провел вчера целый вечер с соглядаями, а потом сказал: «Право, я вовсе и не хотел съесть чужеземцев, но так уж получилось. Кто знал, что в стране будет гражданская смута! Мне нужно раздать слишком много денег, и, видимо, я не обойдусь без золота чужеземцев».

– Это он тебе сказал?

– Как можно, – сказал с достоинством Миус, – разве я тогда бы говорил с вами? Нет, он сказал это Шаддару, а я находился в соседней комнате по поводу лаханских списков, это знаете ли, недоимщики, которые…

– К черту недоимщиков! Почему ты нам это говоришь?

Миус побледнел еще больше.

– Господин Даттам мной недоволен, – сказал он, – и я бы не хотел познакомиться с тем крюком, который для меня подготовлен. Если я сумею уберечь вас от беды, могу ли я рассчитывать на вашу признательность?

Через пять минут беглецы пробирались темным подземным, а вернее, подводным ходом.

– Очень много народу не любит Даттама, – шелестел Миус, – и сдается мне, что он не купит своей свободы ни за ваше золото, ни за все остальное. Ведь он сварил и съел брата аравана Баршарга, а у Баршарга сейчас самое большое войско в Варнарайне, и араван никогда ему не простит – не тот он человек, араван, чтобы прощать даже маленький заусенец. А если купцы захотят поменять на золото все эти кожаные вексели, которых наподписывал Даттам – а во время смуты это очень легко может случиться, то даже ваше золото его не спасет, потому что общая сумма векселей превышает имущество храма в одиннадцать раз.

Миус шел впереди, освещая путь фонарем в форме пиона и прижимая к груди небольшую корзинку, где, видимо, хранилось самое первоочередное его добро. Ход оканчивался крутой лесенкой. Поднявшись по лесенке, беглецы оказались в квадратной, лишенной окон комнатке.

– Погодите, я проверю, можно ли идти, – пробормотал Миус, оставляя свою корзинку и ужом выскальзывая за дверь. За дверью мелькнул навес с тюками тканей и бочками краски, и толстопузая лодка, качающая на волнах.

Земляне остались одни в кромешной темноте. Комнатка вздрагивала и дурно пахла, – где-то здесь, за стеной, располагалась фабрика, где ткачи и ткачихи с воспаленными глазами шлихтовали нити и качали тяжелые колыбельки баттанов.

– Черт, где этот проклятый… – начал Стависски и осекся, схватившись за горло. Невыносимая резь обожгла глаза, темнота завертелась волчком, и Стависски потерял сознание.

Прошло пять минут.

Дверь приоткрылась, и за ней возник все тот же кусочек неба, помост и лодка. Управляющий Миус заглянул внутрь и посветил факелом. Миус был в маске, плотно прикрывавшей лицо, и толстый матерчатый хобот соединял маску с коробочкой, полной активированного угля.

Четверо грузчиков (также нацепивших видимо непривычные для них противогазы) с ужасом глядели на неподвижно лежащих чужеземцев и корзинку, оставленную Миусом на полу. Из корзинки шел легкий дымок. Миус подхватил корзинку и зашвырнул ее в воду.

Грузчики потащили неподвижные тела к лодке.

– Быстрее, быстрее, – суетился у лодки Миус. Он уже снял противогаз и теперь ловил бледными губами воздух

– В любую минуту сюда могут прийти…

Один из грузчиков схватил Миуса за рукав.

– Где шестой?

Миус побледнел. Что-то непоправимо обрушилось в мире.

– Как – шестой? – выговорил он. – Их было шесть….

Или – не было? Миус тщетно пытался вспомнить, сколько чужеземцев было в зале, когда он прибежал к ним со своей вракой… Точно! Не было! И кого – Ванвейлена!

– Вспомнил, – сказал Миус, – один к девке пошел, он к отдельной девке пошел, за ворота…

Грузчик бросился к ближайшему чужеземцу, чтобы спросить, где пропавший товарищ, приподнял его за голову:

– Ах, негодяй, дрыхнет, как лягушка зимой!

Грузчик хрипло выругался. Миус трясся от страха.

– Умоляю, – если сюда придут…

Грузчик махнул рукой.

Чужеземцев сунули в мешки, кинули в лодку под тюки с тканью и поскорей отпихнулись от пристани багром. На корме рыжий грузчик ругался на чем свет стоит. Араван Баршарг велел не просто арестовать варваров, но сделать так, чтобы господин Даттам не смог проведать, куда они делись, и следовательно, не имел бы лишней причины ссориться с араваном Баршаргом.

Операция была задумана блестяще: чужеземцы поймались на собственной подозрительности. Рыжий грузчик полагал, что надзиратель слупил с них за это сотню желтеньких. А уж какой там храмовой хреновиной Миус обкурил чужеземцев – об этом было лучше не думать.

А вот один пропал. А между тем араван велел схватить всех шестерых до завтрашнего утра, до совета пяти. За это сулил: чин референдария – рыжему Шаллоку, двести ишевиков премии – остальным стражникам. И надо же было послушаться глупого начальственного распоряжения: обезразумить пленников, не расспросив их.

– Вот что, – сказал рыжий Шаллок управляющему, – он не мог далеко уйти, мы его сейчас разыщем. А ты, – обратился он к одному из товарищей, – по дороге подбери кого-нибудь поприглядней, оприходуй как чужеземца да смотри, чтобы в сознание до завтра не приходил. А завтра мы его заменим настоящим.

Поздно ночью, после бешеной скачки курьера, араван Баршарг получил донесение об аресте шестерых чужеземцев и мешочек со снятыми с них талисманами. Мешочек сопровождало письмо управляющего Миуса с именами и характеристиками. «Клайд Ванвейлен у них за главного чиновника, Сайлас Бредшо – за проверяющего. Остальные – челядь».

Имелась и приписка, не относящаяся к делу: «Если бы господин араван счел возможным смягчить участь моего невинного брата…»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой выясняется, что слово «свобода» имеет два совершенно различных значения; в отрицательном своем значении употребляется любым бунтовщиком против любой свергаемой власти; положительное же значение слова состоит в том, что свободный человек – не раб, не вольноотпущенник, не серв, не наемный работник, и не зависит никоим образом от частного лица, а зависит непосредственно от государства

Вечером Бредшо привезли в столицу, и, пока его тащили на шесте, он сумел упросить стражника, чтоб тот сыскал Даттама, и назвал имя: Сайлас Бредшо.

Его втолкнули в камеру. Камера была оборудована охапкой гнилой соломы и крюком на стене. На крюке висел человек, и еще трое сидели в колодках, привинченных к полу. Для Бредшо встроенной колодки не нашлось, ему забили железкой руки и кинули так, без еды и воды.

Бредшо лежал в полуобмороке, когда среди ночи его разбудил дикий вопль и отблески костра где-то во дворе.

– Что это? – ужаснулся он.

– А! Небесного шпиона варят, – равнодушно сказал тот, кто висел на крюке (его подвесили за буйство: нахамил стражнику). – Чтоб завтра поминок не портить.

Бредшо вовремя сообразил, что небесный шпион – это из Небесного Города, из столицы.

Вскоре зашумело, зачавкало: в камеру прибежал ярыжка и пополз от двери на брюхе:

– Господин! Извините! Господин Даттам приказал немедленно вас освободить! Ах, Великий Вей, какая вышла ошибка!

«Как-то я объяснюсь с Даттамом», – подумал Бредшо.

Ярыжки был в панике, потому что человек с ключами от наручников ночью ушел. Схватились было за напильник, а потом повели в кабинет к начальству, где вторые ключи.

В кабинете стоял запах поминальных благовоний. Стены были спешно затянуты белыми траурными коврами с серебряной вышивкой. Там же стоял стол, наполовину укрытый ширмой, через всю ширму золотая гранатовая ветка. В западном углу боги, вызывающе роскошные: яшмовый Бужва в парчовой куртке, старец Курута о четырех головах, черепаха Шушу – золотой панцирь, рубиновые глазки.

Навстречу Бредшо поднялся беловолосый и голубоглазый чиновник в камчатом кафтане, расшитом золотыми пчелами:

– Прошу прощения, господин Бредшо, я не знал, что вы так дружны с Даттамом.

Бредшо едва держался на ногах: он не ел и не пил уже сутки. «Пчелы, пчелы – у кого же из чиновников провинции кафтан должен быть вышит пчелами, – зашевелилось в голове. – Постойте, неужели это сам Баршарг?»

На дворе раздался новый горестный вопль небесного шпиона, которого бросали в кипяток.

Баршарг вежливо, до пола, кланялся Бредшо.

– Вам все вернут. Это ваше?

В руках Баршарга оказался подаренный Даттамом кошелек и плащ. Бредшо кивнул.

– Ваше?

Араван Баршарг держал в руках легкий лазерный пистолет «Стар-503», в просторечии именуемый «маслобойка», который ярыжки извлекли из кармана неудачливого чужеземца. Бредшо настроженно кивнул. Трудно сказать, за что мог сойти «Стар», но выстрелить из него чиновник не мог, – по крайней мере, не отключив блок распознавания пользователя.

– И это тоже ваше?

Баршарг отдернул занавеску. Там, на подставке, как вытащенная из воды белуга, лежал переносной ракетный комплекс «Изис», способный поражать танки с полевой защитой брони, огневые точки противника на расстоянии до сорока километров, и даже челноки в атмосфере. Излишне говорить, что «Изисов» с собой у землян не было. «Иризы» были только на корабле.

Бредшо сделал несколько неверных шажков к растворенному окну, а во дворе опять варили небесных шпионов: и в следующем, заводящем мученические глаза, Бредшо узнал Хайшу Малого Кувшина.

Если араван Баршарг добивался эффекта, то он его добился: Бредшо взмахнул скованными руками, упал на меховой ковер и потерял сознание.

Баршарг ждал, пока он очнется, немного нервничая: через шесть часов, – начало дня, начало церемоний, заседание опекунов. Он снял со ствола защитный кожух и вырвал из разъема крошечный чип, – зачем этот чип, Баршарг не знал, но опытным путем было установлено, что если чип не вырвешь, утварь для убийства не будет работать.

Люди из королевства рассказали ему о гибели Кукушонка: кого-то там, да, начальника тайной стражи, прирезали солнечным мечом. Очень похоже: сначала гость с неба убил, вероятно, Кукушонка, а потом полоснул спутника, который увидел лишнее. Как раз такие и падают в обморок.

Лицо Баршарга исказилось: он нажал на курок, – Парчовый Бужва полетел с полки, за ним – черепаха, роняя рубиновые глаза.

Бредшо очнулся и с ужасом глядел на аравана.

– Да, забавно, – сказал араван. – Это, как я понимаю, просто свет. Но ведь, как ни фокусируй линзы, свет рассеется. А здесь он не рассеивается. Почему?

– Развяжи мне руки! – закричал Бредшо.

Баршарг запрокинул голову и засмеялся.

– Вы не имеете права! Я… Нас ищут…

Баршарг подошел к Бредшо, рывком поставил его на ноги и пихнул в мягкое кресло, лицом к окну и свету костра.

– Не ищут, – осклабился араван. – Иначе давно б нашли.

Бредшо промолчал.

– Как вы попали на нашу планету? Сбежали от властей? Везли недозволенное? Заблудились?

– Мои товарищи… – начал Бредшо.

– Все твои товарищи в моих руках! Или ты думаешь, я не принял во внимание, что у вас есть средства связи друг с другом? Зачем я тогда арестовывал тебя как контрабандиста, а не как человека с упавшего корабля?

И араван с издевкой кивнул на освещенный кострами, двор, где жгли небесных шпионов.

– Как твоя должность? – спросил Баршарг.

Бредшо сглотнул. Свою должность он не назвал никому, даже Клайду Ванвейлену: казалось безумием называть ее этому чиновнику империи, жестокому, суеверному и подозрительному.

– Мы просто везли груз.

Баршарг ударил связанного человека рукоятью пистолета; тот полетел на пол, в драгоценный ковер из шкурок шиншиллы и горностая. Дуло пистолета глядело в лоб Бредшо.

– Вот этот груз, – сказал араван, – его не возят без ведома властей. В таком количестве. Кто из вас представляет ваши власти – ты или Ванвейлен?

– Я не знал, что это за груз!

– Значит, ты не тот, кто мне нужен.

«Он не выстрелит. Не посмеет».

Дым от благовоний, наполнявших комнату, вспыхнул в лазерном луче. Первый выстрел вошел в ковер чуть повыше макушки Бредшо; второй пришелся в развилку между ног, третий раз луч вспыхнул у самого лица, и Бредшо заорал от боли; он скорчился, обхватив скованными руками голову, и на мгновение потерял сознание. Когда он открыл глаза, он увидел на белом мехе горностая свое собственное окровавленное ухо.

– Почему – этот луч – не рассеивается? – повторил араван, приставляя ствол к виску землянина.

Бредшо всхипнул. Воняло паленым волосом, в паху было мокро, и вовсе не от крови.

– Я вытащу из вас каждую техническую подробность, – сказал Баршарг, – изо всех семерых. По отдельности. Берегись, если чего-нибудь не совпадет. Ты горько пожалеешь о том, что недоучил в школе физику. Так почему этот луч не рассеивается?

Бредшо закрыл глаза и постарался как можно точнее вспомнить все, что он вытряхнул из головы десять лет назад после последних экзаменов.

– Потому что в обычном источнике света мельчайшие частицы, которые мы называем электроны, скачут с возбужденного уровня на основной когда угодно. А здесь они делают это одновременно.

* * *

Когда стало ясно, что чужеземец сломан, и слова бьют из него фонтаном, араван приказал вымыть его и перевязать рану. Принесли овощи и запеченную курицу, и араван сам поднес ко рту полуживого чужеземца бульон с растворенным в нем снадобьем:

– Пей.

Бредшо выпил бульон и съел курицу, и допрос продолжился.

К изумлению Бредшо, араван Баршарг оказался понятливым слушателем. Его познания в математике и химии были бессистемны, но глубоки, его мистическая любовь к числам и способность производить в уме сложные расчеты, – способность увлеченного алхимика, чернокнижника и астролога, – сильно бы впечатлила землянина, если бы он не был так напуган. Бредшо еще не приходилось сдавать экзамена по ядерной физике, в котором вместо оценки «неуд» тебе стреляют в голову.

Где-то в середине беседы Баршарг подошел к Бредшо и ослабил наручники, чтоб тот смог рисовать, – этот человек был не так опасен, как представлялось Баршаргу.

За окном понемногу светало. «Вскоре, – думал Баршарг, – у меня будет управа и на храм… Да! – долго мы, однако, еще не полетим к звездам.»

Бредшо, запрокинув горло, жадно пил воду прямо из горлышка кувшина, капая на чертежи. Баршарг отодвинул чертежи и грустно заметил:

– Если бы боги позволили мне родиться в вашем мире, я бы не мог позволить себе быть столь нелюбопытным к мирозданию. Впрочем, ты, может быть, притворяешься, – или лжешь.

– Я не лгу.

– Лжешь… И второго уха не жалеешь… Знал бы о моей репутации, думал бы о втором ухе.

– Я знаю о вашей репутации, – сказал Бредшо. – Я знаю, что после смерти Харсомы вы роздали государственные земли и не позволили тронуть частных собственников, и я знаю, что вы согласились разделить власть с представителями других сословий.

Баршарг улыбнулся, как змея улыбается кролику.

– Уважаемый чужестранец, – сказал он, – я пригласил тебя сюда не в качестве советника по будущей политике Варнарайна.

– И все-таки вам придется выслушать именно политические советы. Рано или поздно за нами прилетят, и вам, может быть, небезынтересно, как вам надо вести себя в Варнарайне, чтобы получить поддержку свободных и демократических государств.

– Свободных государств? – повторил Баршарг с непередаваемой издевкой. – Что ты имеешь в виду?

– Вы никогда не задумывались, араван, что, если бы вы были свободным государством, вы бы узнали о квантовой механике не от меня, а от учителя в школе?

Брови беловолосого полководца изумленно выгнулись.

– Я плохо знаю историю вашей техники, – сказал Бредшо, – но кое-что я знаю, потому что мне то и дело хвастались вашими достижениями. Пятьсот лет назад ученые преподнесли государю Анаю замечательную игрушку, которая вертелась силою пара. Если бы эти ученые думали не о том, как услужить государю, а о том, как увеличить производительность промышленности, они бы сделали вместо красивой игрушки двигатель, работающий от силы пара. Но вам не нужно было двигателя, потому что, насколько я понимаю, общее количество и списки вещей, производимых в цехах, строго регламентированы, и превысить производительность означает впасть в непозволительную роскошь и насмеяться над властью регламентирующего чиновника.

Баршарг сидел неподвижно, как кошка перед прыжком.

– Триста лет назад, – продолжал Бредшо, – ученые из императорской академии получили от Золотого Государя приказ построить необыкновенный корабль, и построили корабль с сорока рядами весел вместо обычных пяти, с бассейном, библиотекой и садом. Если бы ученые получили этот заказ не от государя, у которого несчетное количество гребцов, а от купцов, они бы построили не корабль с сорока рядами весел, а корабль, движимый тем же самым двигателем, работающим от пара. Я понятно выражаюсь?

– Вполне, – проговорил чиновник империи. – Ты хочешь сказать, что запрет на частную собственность уничтожил и науку.

Бредшо кивнул.

– Рано или поздно – нас найдут. И встанет вопрос, что делать с планетой? Наш мир устроен не так, как ваш. В нем множество свободных государств. Международное законодательство запрещает вмешиваться во внутренние дела другого государства, независимо от того, нравится вам его строй или нет. Но Совет Безопасности вправе запретить торговлю со страной, нарушающей права человека. Это значит, что наши правительства не будут поддерживать империю, а будут поддерживать Варнарайн, как национальное государство, основанное на частной собственности и представительном образе правления. И поддерживать ровно настолько, насколько Варнарайн и в самом деле будет уважать частную собственность и права человека.

– Я даже не уши свои имею в виду, – поморщившись, продолжал Бредшо. – Я Хайшу Малого Кувшина, например, имею в виду, который, конечно, контрабандист и даже сволочь большая, однако не шпион. И вообще – варить людей – знаете ли, не всякое принуждение есть закон.

Баршарг усмехнулся. Чужеземец все-таки не выучился говорить по-вейски. Законодательство – не может быть международным. Государство – не может быть национальным. Варнарайн не может быть – государством. Есть право государства, нет прав человека: есть лишь долг подданных и обязанности чиновников.

Что касается свободы… Слово «свобода» вообще-то имеет два различных значения. В отрицательном своем значении оно употребляется любым бунтовщиком, как лозунг против любой власти, которую тот намеревается свергнуть. Положительное значение этого слова состоит в том, что свободный человек – не раб, не вольноотпущенник, не серв, не наемный работник, и он не зависит никоим образом от частного лица, а зависит непосредственно от государства.

Страницы: «« « ... 2425262728293031 » »»