Сто полей Латынина Юлия

Вся остальная аппаратура работала безупречно, и кошмарное ее поведение пять месяцев назад как было, так и осталось непонятным. Ну да, привиделся мозгу корабля кошмар, люди видят кошмары, а компьютеру, что ли, нельзя? Что тут такого, господа?

«Черные ящики» записали все происходившее. Ванвейлен сидел в командирском кресле, пытаясь понять, какими глазами глядел на корабль покойный экзарх Варнарайна.

Стависски тихо ругался рядом. Вейцы, похозяйничав на пульте, запустили-таки систему предполетной подготовки, – единственный блок команд, не требовавший санкции командира корабля. Стартовые аккумуляторы стали добросовестно подавать энергию в конвертер и теперь были совершенно пусты. Для зарядки нужна была либо стационарная подпитка – грошовое удобство на любом космодроме – либо два дня.

– Нагадили – и даже не заметили, – жаловался Стависски.

– Ничего. Мы тоже, может быть, нагадили и не заметили, – сказал Бредшо.

Ванвейлен вызвал остальной экипаж: связь работала отлично. Те выслушали новости:

– Все, кто знал о корабле, мертвы. Корабль не поврежден. Груза нет. Приборы починим к утру. Аккумуляторам нужно два дня.

– Что же мы, через два дня улетим? – спросил Бредшо.

– Нет, – ответил Ванвейлен, – мы улетим не раньше, чем я разыщу ваш груз, Сайлас.

– И как мы погрузим его? Это невозможно!

– Я и не собираюсь брать его на корабль. Я его утоплю в любом глубоком озере. За взятку мне все устроят. А если я этого не сделаю, то рано или поздно на него напорются. И пока я жив, этого не будет.

* * *

Через час после заката, когда народ вернулся с полей, араван Арфарра в сопровождении нескольких сотен всадников прибыл в посад Небесных Кузнецов и соскочил на землю перед круглой сельской управой, где собрался народ на вечернюю проповедь.

Посад Кузнецов! Бывшие бунтовщики, нынешние стяжатели! Язва на теле государства, проклятое место, где не действуют государственные законы, где вместо чиновников – выборные старосты!

Сын Мереника покосился на вошедших и рассудил, что не подобает прерывать заведенный чин ни ради старого знакомого, ни, тем более, ради большого чиновника. Тем более что проповедь его, надо сказать, была очень хороша и трактовала о том, что нынешний режим – и есть обещанное пророком время Великого Света, и нигде лучше народу житься не может.

– Нынче государь и народ едины, – объяснял сын Мереника, – ибо чем зажиточней народ, тем зажиточней государство. Когда народ приумножает, а государь охраняет умноженное, – это и есть время Великого Света.

Собравшиеся зажигали розовые палочки и молились за свое счастливое настоящее. Когда проповедь кончилась, новый араван провинции взошел на помост и сказал:

– Я рад, что в посаде теперь уважают государя и честный труд, – но не все вами нажито честным трудом. Самые стены ваших домов говорят об ущербе, нанесенном государю. Вы сложили их из обломков разоренного вами города. По закону за порчу казенного имущества полагается исправительное поселение. Но справедливость – выше закона. Сердце государыни Касии не может не смягчиться при мысли о страданиях двух с лишним тысяч подданных. Государыня Касия не хочет карать людей – она лишь требует, чтобы взятое у государства было ему возвращено. Через два месяца город Шемавер должен быть восстановлен.

Люди молчали ошеломленно. Кто-то выронил курительную палочку. Запахло паленой циновкой. Подскочивший воин затопал по полу ногами.

– Стало быть, правду говорят, – сказал, выступив вперед, староста: – Крупное ворье не тронете, а у праведного стяжателя все отберете?

– Мы пожалуемся наместнику Рехетте! – крикнул кто-то.

Наместнику Рехетте. Не государыне Касии. Но и – не пророку Рехетте.

Варвары в алых доспехах уже теснили в сторону заложников.

– Твоя жена и падчерица будут у нас, – повернулся Арфарра к старосте Маршерду, – и еще десять человек, чтобы вам не взбрело в голову лишнее.

Когда Арфарра, во дворе, вскочил на лошадь, заложников уже выводили из храма. Арфарра мельком заметил старую Линну.

– Где чужеземцы? – вполголоса спросил Арфарра командира.

Тот поднял руку и согнул ее в локте: жест варварских воинов: «я уже распорядился».

Советник свистнул и приподнялся в стременах, и небольшой отряд помчался прочь из посада.

* * *

Маленькой Янни не было на собрании, потому что незамужние девушки на собранье не ходят, и она вместо того на заднем дворе кормила кречета.

Там, возле воды, рос огромный старый карагач, и кречета, подаренного Даттамом, не посадили в клетку, а привязали ему к лапке кольцо, а к кольцу – цепочку, а цепочку – к суку.

Когда по улице промчались вооруженные всадники, кречет засвистел и забил крыльями. Янни выхватила из кармана нож и сунула его в кольцо цепочки, но железо было слишком хорошо закалено, – бывшие бунтовщики, члены тысячелетних цехов кузнецов и ткачей, работали на совесть.

В эту секунду огромный вороной конь, с всадником в красных доспехах, перемахнул во двор прямо через каменную стену в полтора человеческих роста высоты, и всадник что-то закричал по-птичьи.

Янни повернулась и бросила нож во всадника. Нож вошел в кожаный доспех чуть повыше сердца, варвар выдернул его, как занозу, схватил Янни за волосы и бросил ее поперек седла. Кречет кричал и бился на своей цепочке.

Во двор заскочил второй всадник, в таком же красном кафтане, только с двумя золотыми полосами на рукаве, и в шлеме, украшенном золотым узором, за хвост его коня, уцепившись, волочился кто-то из соседских мальчишек. Всадник соскочил с коня и, соскакивая, пнул мальчишку сапогом; тот свернулся калачиком и затих.

Всадник выпростал мешок из седельной сумы, и его товарищ перехватил Янни за живот и сунул ее этот мешок ногами вверх.

Стало темно. Янни кинули поперек седла, воин поворотил коня. Тут от воды раздался спокойный голос:

– Господин сотник, вы не нас ищете?

Конь, на котором лежала Янни, заржал; всадник тяжело шлепнулся вниз, роговые пластины кафтана затрещали.

Янни задергалась и выскользнула из мешка.

Оба горца лежали лицами вверх, мертвые, и чужеземец, Ванвейлен, рвал с сотника боевой кафтан. Рядом ломал руки Бредшо.

– Что стоишь, помоги! – закричал Ванвейлен Янни.

Через пять минут двое всадников, в красных доспехах и замкнутых шлемах, пролетели через ворота посада.

– Именем арафана Арфарры, – хрипло по-аломски закричал тот, что был в кафтане сотника, показывая на мешок, кинутый поперек седла, – везем дочку наместника!

* * *

Через два часа дикой гонки Ванвейлен и Бредшо, в красных, внушавших ужас доспехах, въехали в пригороды Анхеля.

Город горел.

Горел дворец экзарха Харсомы – горели беседки и павильоны с резными шпилями, горели золоченые мостики над прудами и цветущие кусты, любовно высаженные в расщелины камней над искусно устроенными водопадами; горели бесценные сокровища и древние книги, занимался соседний дворец Баршарга, и по дорожкам, усыпанным золотым песком, металась толпа, выбрасывая из разорванных ртов окон искусную мебель, и зеркала в огромных рамах, и бумаги, которые тут же пылали костром, – впрочем, может, и не все бумаги пылали костром, ибо сколько в этой толпе было воров, а сколько – шпионов, – сказать было трудно.

Нагой труп аравана толпа сорвала с виселицы и поволокла с собой, изваляв по дороге в куриных перьях: «Вот ваш Белый Кречет!» – кричала толпа. На серединной площади, там, где стояла статуя гигантского Иршахчана с головой мангусты, лежали три обнаженных женских тела. Это были жены Баршарга: женщин вытащили из дома и сначала насиловали по очереди, а потом им воткнули между ног железный лом.

– Что, изменник, – кричали трупам, – не помогло тебе твое золото?

– Братцы! В царстве небесном нет ни богатых, ни бедных! Да здравствует араван Арфарра!

– Колдун Баршарг отдал душу в храм Шакуника! Она там у него в иголке, а иголка – в стеклянном кувшине! Мы не убъем колдуна, пока не разобъем кувшин!

* * *

Толпа вокруг городской усадьбы Даттама дышала, жила и ждала. Окованные железом ворота были наглухо задраены, с надвратного укрепления дышал жаром котел с маслом, из бойниц, опоясывавших стену, торчали оголовки стрел.

Ванвейлен и Бредшо поскакали через толпу. При виде варваров в красных доспехах она поспешно расступалась.

Ворота приоткрылись, Ванвейлен въехал внутрь и оказался в каменном колодце. Со всех четырех сторон в него сверху вниз целились вооруженные люди, а ворота собственно во двор были не прямо, а направо.

Ванвейлен сбросил с головы шлем, чтобы его узнали, и закричал:

– Арфарра захватил посад Небесных Кузнецов!

Внутренние ворота приоткрылись. Ванвейлен и Бредшо влетели внутрь.

У мраморного фонтана и подстриженных кустов строились боевые монахи. С белых широких ступеней главного флигеля бежал Даттам, в черных доспехах и с мечом за головой.

– Где Янни? – закричал Даттам.

Ванвейлен спешился и снял перекинутый через луку мешок.

И в эту секунду мир тряхнуло. На северо-западе, там, где был дворец Баршарга, в небо взлетели голубые мечи и огненные цепы; земля вздохнула и выдохнула. Дико заржал, становясь на дыбы, конь. Что-то ударило по воздуху, как по подушке, которую скалкой взбивают перед сном слуги. Стекла летели, как перья, деревья в саду перегнуло пополам, Ванвейлена швырнуло на дорожку, и Даттам, бросившись вперед, подхватил Янни на руки.

Ванвейлен перекатился навзничь и закрыл на мгновение глаза, а когда он открыл их, он увидел, что на месте дворца Баршарга, в двух километрах отсюда, в небо поднимается багровый гриб с черной опушкой. Бредшо стоял на четвереньках и пятился от гриба. Потом он поднялся и побежал, громко крича по-вейски:

– Мы покойники! Мы все покойники!

Ванвейлен нагнал его возле каменной клети, встряхнул, а потом что есть силы ударил в лицо. Бредшо сел на карачки и заплакал.

– Дебил, – сказал Ванвейлен, – это не ядерный взрыв.

Толпа за стеной орала. Пели в полете стрелы-громотушки, – пальцы на взведенных арбалетах не выдержали, а может, кто-то стрелял по духам. Гриб уже достиг облаков – сила взрыва была такова, что выгоревший воздух стремительно засасывал в себя все с земли, и где-то возле дворца рвалось еще и еще.

Ванвейлен обернулся и увидел, что за ним стоит боевой монах в зеленой рясе, подобранной и заправленной за пояс. Монах похлопал Бредшо по плечу и сказал, улыбаясь:

– Не тревожься, мой добрый чужеземец, это не колдовство. Мы не умрем.

«Мы не умрем. И это твое счастье, умник, что у меня на борту не было тактического ядерного оружия».

* * *

Настоятель храма Шакуника глядел с широкой террасы через подзорную трубу. Быстро смеркалось, вечерние цветы пахли все сильней. Храм Шакуника был расположен на востоке от города, и если глядеть на запад, то было видно, что красное распаренное солнце садится в дым и гул пожаров.

Храмовый комплекс никогда не был защищен особенно надежно, – так, бревенчатый палисад, охватывавший разбросанные меж садов и ручьев флигели, и даже если вывести на стены всех монахов, то и тогда каждый из них отстоял бы от другого на сто шагов.

По императорскому тракту, обсаженному маслинами и тополями, валила разноголосая толпа; от речной пристани наперерез толпе скакал отряд всадников.

Впереди человек в камчатом кафтане с золотыми пчелами, с золотой плетеной тесьмой, – платье аравана. Ферязь спутника – холодная, лазоревая, кисть с яхонтом, завязки тоже яхонт на шести концах, – личный уполномоченный государыни, и, между прочим, отменный математик, гордость столичного храма Шакуника.

Всадники скакали гораздо быстрее, но толпа была гораздо ближе.

«Успеют или нет?» – подумал настоятель, сбегая по ступенькам.

Всадники успели – алые доспехи их растеклись, как шнур пламени, перед воротами монастыря, и толпа заколебалась и застыла, когда над головами ее просвистели стрелы-громотушки, но всадников было слишком мало.

– Это Небесные Кузнецы! – вскричал столичный инспектор, спрыгивая с седла, – это они будоражат народ!

У ворот отец Кедмераг, бледный, шептал Арфарре на ухо:

– Стены – это неважно, утварь – это неважно; книгохранилище, и рукописи. И лаборатории – вы же знаете, там динамит, там акролеин, там дивные вещи….

Далеко-далеко, по ту сторону города, грохнуло. Черный столб дыма поднялся выше красного солнца. Толпа орала по ту сторону стены, как огромное животное, видимо ожидая темноты. День – время покорности, ночь – время бесчинств.

Прискакали еще две сотни, в красных доспехах с привязанной к поясу ложкой, рассыпались по храмовой территории вслед за монахами.

Солнце тонуло у стены, а напротив, под ногами толпы, на синей воде оттиснулась бледная, как плохо намоченная печать, луна Галь.

– Колдуны! Колдуны! – орала толпа.

– Да задержите же их как-нибудь, – простонал настоятель.

Когда совсем стемнело, а в храм на рысях вошли еще два отряда, с копейным значком в виде рыси и с копейным значком в виде пчел, араван Арфарра велел распахнуть ворота и громко закричал, что власти провинции и посланец государыни готовы выслушать обвинения народа.

Сквозь толпу протиснулись десяток простолюдинов, казенный писец, оборванный монашек-шой, шорник, от которого дышало перегаром, да храмовый раб, из числа ткачей, с голыми ногами и в рубахе с застежкой между ног.

Араван Арфарра и столичный инспектор, уселись посреди резной террасы. Двенадцать народных истцов встали слева, монахи, ответчики – справа.

Голоногий раб, видя, что никто его не прерывает, говорил все смелей и самозабвенней.

– Вы, монахи, колдуны, – говорил раб, – это злые духи открыли вам тайны красок и механизмов. Храмовые торговцы ходят до страны мертвых, золото храма намыто из подземных рек.

Кто-то в небе надышал на печать луны Галь, и она стала совсем отчетливой, а в толпе вместо людей стала одна темнота и факелы.

Маленький послушник проскользнул на террасу и склонился к уху настоятеля. «Мастерские под охраной, – прошептал он. – Динамит увезли в город, в управу господина Арфарры».

Тут настоятель поднял глаза и увидел, что раб бестолково топчется по пуховому ковру, похожему на дивный сад, и заляпал жемчужные цветы своими копытами.

– Раньше здесь жили свободные общинники, а вы их превратили в храмовых рабов! И притом, земля ваша, а налоги платим мы!

Настоятель засмеялся на храмового раба и сказал:

– Ты изгадил ковер!

Тот испугался, сошел с ковра и закричал:

– Народ требует, чтобы храм вернул земли и еще зеркало вернул!

– Какое зеркало? – осклабился настоятель.

– Зеркало государя Иршахчана из Небесной Управы. Вы его сперли, а теперь шпионите в него за всякой звездой на небе и всякой травкой на земле.

– И ты думаешь, – спросил задумчиво настоятель, – мы не углядели в этом зеркале, кто заплатил тебе за поносные речи?

Храмовый раб побледнел.

– Господин инспектор, – сказал настоятель, оборачиваясь к столичному математику, – прикажите вашей страже повесить эту сволочь повыше, а остальных разогнать.

Все замерли.

– Я не могу отдать такой приказ, – проговорил столичный инспектор.

Было слышно, как веер, выпавший из рук настоятеля, стукнулся деревянной ручкой о пол.

Столичный математик неторопливо поднялся:

– Если народ негодует на вышестоящих, значит, тому есть причины. Повесить бунтовщиков – не значит устранить причину бунта.

– И в чем же причина? – спросил настоятель.

– Вечный разум, – ответил столичный книжник, – однажды пошутил, и этой шуткой стал бог-ремесленник. Бог-ремесленник создал наш мир, и обременил в этом мире дух – телом. Он, однако, тоже пошутил и оставил в нашем мире нечто подобное вечному разуму – разум человеческий. Вы, в храме Варнарайна, хотите уподобиться богу-ремесленнику, пославшему в мир Иршахчана. Вы обременили мысль – телом, телом машины. Ваши механизмы тленны, как колосья и дома, вместо того, чтобы быть безупречными, как законы разума. Вы хотите погубить разум второй раз и заставить его приносить прибыль.

Но разум и нажива несовместимы, и вы заплутались сами. Вместо тех вопросов, которые стоит решать, вы приноровились ставить лишь те, которые возможно решить. Вместо того, чтобы отвечать на вопрос «почему», вы успокоились и отвечаете лишь на вопрос, «как». Каждое ваше открытие лишь насмешка над настоящими открытиями. Оно не говорит «отныне вы это можете», оно лживо уверяет: отныне это невозможно. Бог – он по-прежнему внутри вас, но вы – снаружи… В столичном храме хотят преумножать истинное знание. Для этого надо перестать делать из него вещи и деньги. Предоставим сие богам-ремесленникам и богам-государям.

Монахи потрясенно молчали. В темноте ворочалась толпа, да пофыркивали кони варваров на храмовых дорожках.

Настоятель перевел взгляд на Арфарру.

– А вы что скажете?

Новый араван провинции неторопливо встал и подошел к резным перилам, увитым клематисом и парчовой ножкой. За перилами на черных конях сидели всадники в алых доспехах; за палисадом ворочалась толпа.

– За меня сказал простой народ, – ответил Арфарра, – простой народ всегда прав.

– Итак, – спросил отец Кедмераг, – мы должны разрушить мастерские?

– Ни в коем случае, – сказал Арфарра, – вы должны передать их государству.

– Не вижу никакой разницы, – зло заметил настоятель.

– Сегодня неподходящая ночь для сомнений в могуществе государства, – улыбнулся Арфарра и пошел с террасы.

– Мы лучше взорвем все, – отчаянно закричал ученый.

– Вам нечего взрывать, господа. Все, что может взорваться, я лично отправил в столицу провинции, чтобы уберечь от гнева толпы.

– Вы, – крикнул ему вслед Кедмераг, – вы продали короля Алома – экзарху, экзарха – храму, а храм – государству. И самое омерзительное – вы еще при этом остались бескорыстны.

Арфарра покинул террасу, и народные истцы вышли вместе с ним.

Столичный инспектор по-прежнему сидел в кресле. Настоятель уронил голову на стол и плакал навзрыд.

Вдалеке радостно закричал народ.

Молодой монашек подошел к столичному инспектору.

– Убирайтесь, – коротко сказал он.

Инспектор не обиделся.

– А что я мог сказать? В столичном храме на каждой половице по стражнику! Это вам не надо было за властью лезть. Кто не играет – тот не проигрывает.

– Да, – сказал отец Адуш, – не захотели поделиться пирогом с араваном Баршаргом – вот и остались голодные.

– Мы еще раньше проиграли, – сказал отец Кедмераг. – Если бы мы не сторожили открытия, как мышь – золото, никто нас и не называл бы колдунами.

– Да, – сказал настоятель, – господин Арфарра – как стая саранчи, после него ничего не останется. Он повесил аравана Баршарга и расправился с посадом Небесных Кузнецов. Рехетту он арестует завтра за мятежи и беспорядки в городе, а между тем наверняка мятежи возбудили его агенты, чтобы расправиться с теми, кто неугоден Арфарре, и чтобы мы отдали храмовые мастерские солдатам. Хотел бы я знать, что останется от моего друга Даттама. Если он, конечно, еще жив.

* * *

Ванвейлен вернулся в усадьбу Даттама под утро. После взрыва толпа стала рассасываться, словно поняла, что высокие колдуны ей не по зубам, – и Ванвейлен, по-прежнему в красных лаковых доспехах, выскользнул из ворот вместе с двумя монахами.

Дворец аравана выгорел к ночи. Взрыв разметал и стены, и два десятка глиняных домишек в соседних кварталах; под обвалившимися кирпичами лежали обугленные мертвецы. Взрыв такой силы, возможно, мог быть и вызван несколькими тоннами динамита, как полагали скупо переговаривающиеся между собой спутники Ванвейлена. Ванвейлен и сам был бы того же мнения, если бы не вынул из трупа щенка, лежавшего под обгорелым деревом рядом с обгорелым трупом мальчишки, белый осколок стабилизатора, маркированный латинскими буквами и арабскими цифрами.

Ванвейлен вернулся в час Черного Бужвы, поднялся на второй этаж и пошел по галерее, опоясывавшей дом со всех четырех сторон. Когда он свернул за угол, он увидел, что у резной балюстрады стоит Даттам. Ветер рвал плащ с его плеч, и вся его грузная фигура казалось высеченной из глыбы мрака.

– Вы, советник Ванвейлен, хотели, чтобы народ принимал участие в управлении государством, – сказал Даттам, – рады?

Ванвейлен молчал.

– Там, внизу, люди, – сказал Даттам, – которых экзарх Харсома обеспечил работой; которым он дал возможность селиться где они хотят. Люди, которые получили возможность делать любой товар, а не только тот, который входит в государственный перечень, которые получили возможность продавать его за ту цену, которую назначит рынок, а не за ту, которую назначит чиновник; люди, которые получили свободу выбора. Они выбрали.

Даттам повернулся и ушел вниз.

В эту ночь толпа убила шестилетнего сына Харсомы.

* * *

Араван Арфарра вернулся в город к полудню, когда пожары уже начали стихать, и толпа, как вышедшая из берегов река, схлынула с улиц, оставляя на них обломки домов и куски растерзанного мяса.

От шпионов своих Арфарра знал, что толпа так и не осмелилась накинуться на дом Даттама; знал и о чудовищном взрыве, разрушившем усадьбу Баршарга и унесшем жизнь двух сотен людей. Одни говорили, что небо распахнулось и поразило дворец колдуна огненной палицей; другие своими глазами видели над крышей дворца призрачный силуэт Парчового Бужвы.

Араван Арфарра отслужил, согласно традициям, молебен утру, взял с собой два десятка всадников и поехал во дворец к наместнику Рехетте.

Дворец еще с вечера был по его приказу окружен варварской конницей, и когда Арфарра въехал на широкий двор, он увидел, что возле главных дверей, украшенных бронзовым литьем и достойных того, чтобы служить дверями в рай, стоят пятеро сыновей бывшего пророка от разных жен, – и шестой парень из посада Кузнецов, в синем простом кафтане и с кинжалом у пояса.

– Что вам надобно, араван Арфарра? – спросил один из сыновей наместника.

– Обозлившись указом государя об отмене привилегий бунтовщиков и пользуясь моим отсутствием в городе, – ответил араван Арфарра, – наместник Рехетта подбил народ на мятеж; вы сожгли дворцы участников заговора, дабы скрыть свое в нем участие, – вот указ об аресте Рехетты.

Сыновья потянулись было к оружию, но горцы, бывшие с Арфаррой, отшвырнули их в сторону, как швыряют соломенные циновки.

Арфарра нашел наместника Рехетту в дворцовой бане. Пахло хвоей и парчовой ножкой, наместник лежал в ванне, украшенной изразцами; возле ванны сидел мальчик-флейтист лет двенадцати и играл пронзительную мелодию. Вода в ванне была мутной от крови. В руке, свесившейся из ванны, была зажата расшитая красным лента.

Арфарра подошел к наместнику и приподнял безвольную теплую руку. Лента была та, которую вышила своему любимому мужу красавица Линна, когда оба они были молоды и сильны, и когда бунтовщик Рехетта во главе своих войск гулял из одного конца провинции в другой, и на ленте были солнце на наковальне – знак небесного кузнеца Мереника, и уточка – знак вечной любви.

Арфарра повернулся и пошел из дворца прочь.

Секретарь покойного экзарха, Бариша, ждал Арфарру у дверей, достойных служить дверями в рай.

– Теперь вы унаследовали все, – ласково и искательно сказал секретарь Бариша, – войско – от аравана Баршарга, мнение народное – от наместника Рехетты, и даже – колдовство храма. Вы теперь – полный хозяин провинции, господин Арфарра.

Арфарра поднял голову и сказал медленно и раздельно:

– По наследству в империи переходят: дом и сад. В деревне. Чтобы я от вас слов «чиновник» и «наследство» – вместе – не слышал. Или – только в обвинительных актах.

* * *

Аххар, новый начальник Северных Складов, пребывал в скверном настроении духа. Еще неделю назад начальником склада был некто Шин, человек Баршарга. Когда Баршарга казнили, Шин тотчас же зарезался.

Скверное настроение Аххара объяснялось содержимым склада: то были ящики с оборудованием для горных и кожевенных работ. Аххар прибыл на склад с самыми радужными надеждами: все летело вихрем, назначения и перестановки сыпались, как крупа из крупорушки, самое время воровать! Поди потом, узнай, сколько риса было на складе. Ах, по документам впятеро больше? Ничего не знаю, мой предшественник украл, да и повесился, боясь недостачи!

И вдург – машины! Кому, скажите на милость, они нужны, если указы их запрещают, а толпа – громит?

Аххар так горевал, что даже прокопал в одном из ящиков дырку и заглянул внутрь. Внутри было что-то белое, полукруглое, – наверняка такого станка нет в перечне разрешенных! Совсем плохо!

Поэтому господин Аххар был от души рад, когда через два дня после подавления мятежа к берегу пристала небольшая раздвижная баржа, и вышедший на берег темно-русый и сероглазый варвар в платье шакуника-мирянина от имени храма предложил купить станки.

– Погрузка – завтра ночью, – сказал варвар, – деньги в руки, но с одним условием: официально храм не имеет к этой сделке никакого отношения.

– Десять тысяч ишевиков, – сказал начальник склада.

– Тысяча, – отрезал варвар, – никто у вас, кроме храма, этого товара не купит! Кому сейчас нужны машины?

Сошлись на двух тысячах.

* * *

Через час после смерти наместника араван Арфарра собрал в своем дворце сто человек из числа тех, кто согласился войти в Совет Ста при сыне покойного Харсомы.

Девяность семь из них явились на встречу и были арестованы.

Если что и изумило Арфарру, так это то, что даже ночные погромы не заставили их бежать из города. Имущество лишало людей разума. Бедняки с легкостью бегут от сборщика налогов, – а меж тем они невинны, богачи надеются до последнего, ценя добро больше жизни.

Вечером араван Арфарра тайно собрал нескольких людей. Среди них был вчерашний ткач, который так красноречиво обвинял храм в колдовстве, два бродячих монашка из профессиональных смутьянов и шорник, который вчера бегал во главе толпы: шорник хвастался, что прокусил икру трупу Харсомы. Остальные были просто прознатчики.

– Все трое бежавших, – сказал шорник, – укрылись в поместье Даттама. Небо не допустит, чтобы этот человек остался безнаказанным.

– Я не имею права казнить Даттама, – сказал араван Арфарра, – если я его арестую, я буду вынужден отослать его в столицу; что ж! От этого Даттам сделается беднее, а судьи Даттама станут богаче на несколько миллионов, которые он найдет способы возместить с народа.

Один из монашков пошевелил губами и сказал:

– Осмелюсь доложить, что в настоящее время провинцию обходит сын Ира. Послезавтра он проходит через поместье Даттама. По этому случаю там будет большой праздник и скопление народа. Мудрено ли в такой момент произойти возмущению?

– Прекрасно придумано, – одобрил Арфарра. – Послезавтра я сам появлюсь в поместье и подам вам знак.

Ночью Арфарра долго глядел на небо через Шакуников глаз, потом ворочался, не мог уснуть, и вспоминал, как они с Даттамом вместе учились. А когда заснул – пришел другой соученик, чуть постарше, в белых одеждах, какие носят мертвецы и наследники трона, и сказал:

– Есть время сильного государства и есть время слабого государства. Когда государство сильно, чиновники справедливы и налоги необременительны. Когда государство слабо, чиновники присваивают себе землю и налоги, и крестьяне ропщут, потому что они платят второе больше, а в неурожай помочь некому. Сильное сменяет слабое, единое сменяет множественное, как день сменяет ночь, и это длится вечно.

Но день сменяет ночь, чтоб на полях рос рис.

День сменяет ночь – а человек научился делать светильники и освещать ими храмы.

Для чего же в истории день сменяет ночь?

Как придать золоту свойства зерна?

Арфарра проснулся от частого теперь озноба. Начальные слова были из докладов, которые он читал экзарху. Экзарх всегда кивал и говорил «да». Возражения же ему показал секретарь Бариша на полях одного из старых докладов.

И возражения были еще не самым обидным. Чуть пониже, другими чернилами и, видно, совсем недавно, экзарх приписал крупно: «Дурак!» – не то о докладе, не то о собственном комментарии.

* * *

Ванвейлен стоял, кутаясь в плащ, у речного причала. За ним, в ночи, неясно мрачнела серая громада казенного склада, и грузчики с приглушенными ругательствами цепляли ручную лебедку к огромному, непривычному для них ящику. Груз, находившийся в ящике, был обозначен лично араваном Баршаргом как «оборудование для горных работ», и чиновник рядом с Ванвейленом равнодушно наблюдал за его погрузкой.

Лебедка заскрипела – очередной ящик опустился на палубу круглой баржи.

– Э-й, осторожней, – заметил Аххар, – этак у вас посудина развалится. Может, приедете за остальным завтра?

Ванвейлен пробурчал что-то невнятное.

Через полчаса баржа тихо отошла от берега. Вскоре земля затянулась дымкой, река разлилась, словно море, смыкаясь в ночи прямо с небом и сверкая гладкими звездами. Глубина Орха в этом месте достигала шести метров, а дальше – ил. Если даже река переменит течение, ил затянет баржу навеки.

Ванвейлен подошел к борту. Это было старое, довольно ветхое суденышко со съемными бортами. Такие борта употреблялись для того, чтобы облегчить погрузку и перевозку скота, и старинные руководства рекомендовали скот при этом не стреножить, потому что тонули такие баржи весьма охотно, особенно в преклонном возрасте.

Бредшо спускал на воду соломенную лодку. Ванвейлен, в темноте, шарил в поисках механизма, приводившего в движение раздвижные борта.

– Слушай, – окликнул он Бредшо, – где тут эта чертова задвижка?

– А справа, – отозвался Бредшо, – там такой бугорок и сразу за ним веревка…

– Нашел, – сказал Ванвейлен, – лодку спустил?

– Сейчас, погоди.

Ванвейлен наклонился – и тут чьи-то сильные руки бесшумно сомкнулись на его горле. Ванвейлен захрипел – все четыре ножки мироздания подломились, небо полетелело на землю гигантской черной воронкой, и вот в эту-то воронку и провалился Ванвейлен.

* * *

Когда паланкин Арфарры принесли к даттамовой усадьбе, был уже полдень. Ворота усадьбы были широко распахнуты, стены увиты лентами и заклинаниями, на деревьях, как при государе Иршахчане, росли золотые плоды добродетели и ячменные лепешки, под навесом у фабрики вместо тюков с тканями красовались длинные столы, и народ облепил мостки и берег в ожидании лодки с сыном Ира.

Арфарра никогда не видел праздника Ира и заранее его не любил. Праздник был – та же народная разнузданность, с которой борется государство, – как храмовая проституция, или тайные секты, – готовая преобразиться в разрушение и бунт.

Сын Ира был сводным братом безграмотных варварских шаманов. Бог не селится в человеке или в каменном истукане. Лишь государство – образ божий. И, подобно всякому истукану, Сын Ира был достоин уважения. Не как обманный бог, а как часть обычаев и устоев.

Арфарра поискал глазами: в праздничной толпе что-то говорил небольшой кучке людей давешний ткач.

Арфарра поглядел на красное кирпичное здание и еще раз вспомнил все, что тот рассказал ему о здешних фабриках.

Великий Вей! Даттам был достаточно омерзителен, как торговец. Тогда он делал деньги, перевозя вещи с места на место – как будто от этого менялось количество труда, пошедшего на их создание. Теперь, в красном амбаре он добывал деньги не обманом, а грабежом.

Ткачи трудились по полсуток с распаренными глазами, в пыли и жаре. Умирали в тридцать лет и рожали увечных детей. Ткачи трудились, часть их труда он оплачивал, а часть – крал и снова пускал в оборот.

– Его ж не усовестишь, – жаловались вчера Арфарре. – Он ведь ворует весь труд, сверх необходимого, – вот ему и выгодней, чтоб человек работал как можно больше.

Арфарра глядел на ткача и думал, что рабство, оказывается, еще не самое страшное. Варвар бережет раба, как дорогую вещь, а Даттам обращался с людьми, как общинник с волом, взятым напрокат у государства.

Да, боги, боги фабрики, вывороченные наружу железным и деревянным скелетом, как карнавальная шуба: в ведомостях мироздания их части называли по-старому: лапками и ребрами, шейками и зевами, – но, кроме разве что последнего названия, эти имена не соответствовали сути, а были частью перевернутого мира, не освященного, в отличие от Ирова дня, обычаем и древностью.