Сто полей Латынина Юлия

Арфарра глядел с моста – на дом, где перевернутые боги заставили ткачих при жизни томиться над огненными жаровнями, где превратили людей из опоры государства в корм для машин, на озеро, где в синей ядовитой воде тяжело умирала отравленная рыба, не ведая о празднике: краска из глицерина убивала, как гремучая смесь.

Вот и ответ на вопрос Харсомы: чем произрастает история. Не прогрессом, нет! Произрастает – хворями, которыми раньше не болели. Варварами, которых раньше не было. Механизмами, которых раньше не строили. Безумными идеями, наконец. Мир – стареет, и время – не колос, но сорняк. Сорняки не искоренишь, сколько их ни полоть, – но полоть приходится все чаще, чтобы добрые злаки не сгинули совсем.

Завод! Заколдованное место, где хозяйничают духи чахотки! И по документам – тоже заколдованное место, в земельном кадастре значатся озеро и пустошь. Ну, что ж, – народ сегодня это место расколдует, как в документах написано – так оно и должно быть.

* * *

Господин Даттам встретил высокого чиновника в парадной стрельчатой зале. По случаю праздника он был в одежде простолюдина, и странно было видеть Даттама в клетчатых штанах и желтой куртке с завязками. Араван Арфарра был в том самом платье, в котором он ходил все последние дни: в красных лаковых доспехах с белой перчаткой командира, и только у пояса его, рядом с мечом, висела большая черная печать.

– Вы заведовали храмовыми землями, – сказал Арфарра. – Теперь это земли государственные. По какому праву вы здесь сидите?

Даттам внимательно посмотрел на него, извинился и вышел.

Арфарра уселся в кресло.

Он надеялся, что у Даттама хватит решимости поступить так же, как поступил этот трус, наместник Рехетта. Было мерзко – арестовывать старого друга. Еще мерзостнее – прятаться за народным гневом. Но еще мерзостнее – думать о том, что только государь вправе выносить смертные приговоры, что Даттама придется отправлять в столицу, что там хитрый койот найдет, чего доброго, кому уплатить вергельд за свою жизнь. Даттам вернулся и протянул Арфарре бумагу.

Личный указ государыни Касии подтверждал: храмовые земли Шакуника возвращаются империи. Господин Даттам получает эти земли в управление, и вместе с ними – чин епарха. Всем иным должностным лицам вмешиваться в его дела – запрещается.

Арфарра приложил руку к сердцу, почтительно поцеловал печать на указе и вернул его Даттаму.

– Лучше подайте в отставку, – сказал Арфарра. – Вы вскрыли сейф преступника Баршарга и сожгли свои письма, но у меня есть свидетели о том, что вы писали в них о государыне Касии. Я уже не говорю о мешке денег, который вы прислали Баршаргу.

Даттам рассмеялся.

– Были, были в сейфе бумаги. Но, заверяю вас, ни одна не сожжена, а между тем весьма многие при дворе отдали бы за это все три своих души или даже половину имущества.

– Ладно, – сказал Арфарра. – Экзарх Варнарайна поручил вам ввозить в провинцию золото для чеканки монет, вы же под видом серебра ввозили, помимо прочего, платину, и чеканили в храме фальшивую монету. Эта платина лежит на храмовых складах, и мной опечатана.

Даттам пожал плечами и протянул еще одну бумагу.

– Наш караван и в самом деле привез платину, но, как видно из документов, принадлежит она заморскому купцу Бредшо. Варварская мысль, не правда ли? Он, наверное, считал, что у нас это ценный металл.

Арфарра вздохнул.

– Какая же вы сволочь, Даттам. Ведь Бредшо спас вам жизнь, а вы его подсовываете вместо себя на плаху.

Даттам смотрел на чиновника совершенно спокойно.

– Мало ли кто мне спас жизнь. Вот вы мне тоже однажды спасли жизнь, – мне теперь что, так и ходить до могилы вам признательным?

Тогда Арфарра вытащил бумагу об аресте Ванвейлена и Бредшо, и вручил ее Даттаму.

– Можно узнать, в чем они обвиняются? – спросил Даттам.

– В убийстве двух моих личных охранников, – ответил Арфарра, – и в похищении дочери наместника, госпожи Янни, которую эти охранники пытались спасти. Обоих чужеземцев видели в доспехах убитых ими людей, когда они с похищенной девушкой пробирались в город. Знаете ли вы, где эти люди, и кому они доставили похищенную ими девицу?

Даттам и Арфарра смотрели друг другу в глаза.

– Ума не приложу, – сказал торговец.

* * *

Когда Ванвейлен очнулся, было уже светло. За бортом плескалась вода. Руки Ванвейлена были скручены за спиной, и сам он – приторочен к длинному гибкому шесту, вдетому одним концом в уключину на палубе. Перед Ванвейленом на корточках сидел стражник в парчовой куртке. Стражник был крив и с бородой, похожей на большой репей, и под мышкой его торчал шелковый сверток.

– Это что такое? – сказал Ванвейлен, – куда мы плывем?

– Ишь ты, – сказал десятник, – еще и вопит. – Куда плыли, туда и плывем. В поместье Даттама. Слышишь?

И в самом деле – Ванвейлену был уже слышен далекий праздничный крик толпы. «Откуда толпа?» – изумился он было, а потом вспомнил, что сегодня там какой-то праздник.

– Зачем? – простонал Ванвейлен. Мысли его кружились, как куски карася в похлебке, и он покамест плохо еще соображал, что происходит.

А стражник одним движением вынул сверток и развернул его перед носом Ванвейлена.

– Затем, храмовая крыса! Или ты не знаешь, что механизмы рождаются от войны и служат лености? Или ты не видел указа? Вот собаки! Только государыня запретила машины, как они новые ставят!

– Что тебе сделали машины, дурак? – вдруг разозлился Ванвейлен.

– Мне-то ничего, – отозвался стражник, – а вот моего брата затянуло в Даттамову мялку, – отрезали ноги да и выкинули с работы, ты, мол, сам пьян был!

* * *

Даттам и Арфарра спустились к пристани вместе; несмотря на праздник, Даттама, во избежание любых неприятностей, сопровождали вооруженные слуги, и за Арфаррой, широким полукольцом, шли воины в красном.

Даттам давно понял, что сделал непоправимую ошибку, не поддержав Баршарга.

Он полагал, что смерть Баршарга сделает его самым сильным человеком в провинции. Что все осколки прежней власти – наместник, настоятель храма Шакуника и советник Арфарра – будут несогласны между собой и бессильны друг против друга, и Арфарра, – одинокий, проигравший в королевстве, ненавидимый государыней Арфарра, не имеющий ни денег, ни партии, ни власти – будет, конечно, самым слабым из этих осколков.

Он не ожидал, что самым сильным станет Арфарра – пешка в руках Харсомы, человек без денег, клана и войска. Он не ожидал, что именно к нему перейдет контроль над армией; если что, Даттам был вправе полагать, что варвары из военных поселений бросятся за защитой к нему, к Даттаму – а не к убийце их полководца.

Но Арфарра снова сменил личину. Там, в королевстве, затевая войну, он делал все, чтобы унизить рыцарей, стравить их друг с другом, а пуще – противопоставить им городскую пехоту. Здесь же наоборот, – по мельчайшим, совсем незаметным для жителя империи признакам Даттам видел, как искусно Арфарра выставляет себя наследником и мстителем за Баршарга, как он поощряет в этих людях их инстинкты воинов.

Араван Арфарра демонстративно одевался в те же цвета, что и Баршарг, демонстративно оставил себе тот же копейный значок с Кречетом, – и если для чиновников империи это означало то же платье на той же должности, то для горцев это был знак принятой на себя кровной мести.

Арфарра натравил горцев на людей наместника, обвинив наместника в смерти Баршарга; он запугал храм бунтом, чтобы забрать у него открытия и бумаги, и теперь он хотел расправиться с последним человеком, который не вписывался в его представления об идеальном государстве – а именно, с Даттамом.

Словом, Даттам совершил ошибку; но времени сожалеть об ошибке не было; к тому же Баршарг все равно был его убил.

Праздник вовсе не нравился Даттаму, но даже и речи не могло быть о том, чтобы его отменить. Толпа бунтовала скорее без праздников, чем без хлеба, и Иров день был одним из древнейших и почитаемых в ойкумене – день, когда все было наоборот; когда днем дозволялось пьяное безумие, и чиновники ходили босиком, а народ – на руках.

Даттам даже мельком пожалел, что его не было в ойкумене, когда на этот раз рождался Ир. Ир был редкий природный феномен, и, по слухам, рождался в виде золотого шара, который не рос в объеме, а как бы высветлялся наподобие луны.

Дальше рассказывали вовсе уже неведомщину с подливой, и многие шакуники считали, что желтые монахи морочат народ. Но Даттам полагал, что желтенькие для этого слишком глупы – наверняка тут какой-нибудь природный феномен, вроде сгущения первоначального эфира или иных, вызывавших у Даттама живое любопытство причин, и несмотря на то, что голова Даттама была забита насущными для выживания вещами, естествоиспытатель в нем с любопытством приглядывался к происходящему.

На пристани веселился народ.

Рабочие оделись во все лучшее и повязали волосы желтыми платками, двое мальчишек рассыпали в толпе жареное зерно, и посреди круга плясали ряженые зверями и чиновниками.

– А как у государя Иршахчана, – кричали они, – в Небесном Граде, от одного зерна будешь сыт, да пятью мешками не наешься. А чиновники там справедливые, за постой берут лишь положенное: с шерстинки – по шкуре, с ложки – по котелку, и с подорожной – по человеку.

Потом толпа раздалась, и на опустевшую пристань выбежал высокий человек в желтой рясе; это и был сын Ира. Он вертелся волчком, его ряска, сделанная из наложенных друг на друга кусков ткани, встала колоколом: он явно был в трансе, нормальный человек не мог двигаться так. На пристань выскочил второй человек, третий, – над толпой стоял крик и смех.

Даттам, движимый невольным любопытством, стал пробираться через толпу; народ ревел и подпрыгивал; и тут внезапно Даттам увидел, что по реке прямо к пристани плывет баржа-тихогрузка с храмовым флагом на мачте.

– Это кто? – повернулся Даттам к приказчику, – кого принесло в праздник на пристань?

Но приказчик вертелся, закрыв глаза, и Даттам краем глаза увидел, как воины Арфарры решительно прокладывают себе путь через толпу.

Даттам бросился к причалу.

С баржи бросили швартовы, один из горцев, приплясывая, заводил их за причальную тумбу, кое-кто из набившихся на пристань вытягивал головы, чтобы лучше видеть, Даттам бросился вниз, распихивая народ, и когда он выскочил к сходням, он увидел, что по палубе баржи волокут человека в шелковой храмовой куртке.

– Это что такое? – гневно закричал Даттам.

– Это твоя собственная баржа, торговец, – ответил Арфарра, – по твоему указанию твои друзья скупали на казенном складу машины! Или ты забыл, что они отныне запрещены?

Человек упал на палубу, полежал и вскочил, и Даттам с изумлением и бешенством узнал в нем Ванвейлена.

Дальние ряды продолжали вертеться, ближние останавливались и обступали спорящих чиновников. Из трюма баржи выволакивали остальных чужеземцев.

– Долой станки! – закричал кто-то в толпе, – если бы богу были угодны машины, он сотворил бы их вместо людей!

– Это не мой груз и не мой человек, – закричал Даттам, – это твой шпион!

– Этот человек, – заорал Арфарра своим воинам, указывая на Ванвейлена, – убил позавчера Эльсина Синий Бок и Бершу Тигренка, чтобы похитить Янни, дочку наместника, – и он привез девицу тебе!

Воины загудели; товарищи покойного сотника вытащили мечи и стали пропихиваться через толпу.

– Ты и этот человек убили Марбода Кукушонка, – заорал Даттам, – и это так же верно, как то, что ты убил и предал Баршарга!

Воздух вокруг шелестел и плавился; Даттаму казалось, что призраки мертвых слетаются к пристани и тоже пустились в пляс.

– Этот человек купил по твоему приказу и привез сюда новые станки, – продолжал Арфарра, – и голос его, обычно негромкий, звенел и летел над вертящимися рабочими и над воинами, ударящими мечи о ножны, – и этот человек по твоему приказу убил Баршарга Белого Кречета, как двенадцать лет назад ты убил и съел его брата!

– Нет здесь никаких станков! – заорал Даттам, выхватывая из ножен меч.

– Ломайте ящики, – распорядился Арфарра.

Ванвейлен, стиснув зубы, смотрел перед собой.

Даттам стоял у сходней, в простом желтом платье и с двуручным мечом в руке. Его прикрывали десять боевых монахов; за ними, как гончая свора, готовая сорваться с поводка, приплясывали варвары в красных доспехах, и за ними пристань и берег покрывала многотысячная толпа, и вся эта толпа вертелась и орала, и было ясно, что воины сметут их через минуту после того, как Арфарра подаст знак, а толпа растерзает клочки. Ванвейлен вспомнил, как позавчера толпа на его глазах волокла по городу нагой труп экзарха. «Ну вот и все, – хладнокровно подумал Ванвейлен, – ты не доверился Даттаму, ты не доверился Баршаргу, ты стал заложником своих тайн, как храм Шакуника, и кончится это, без сомнения, очень плохо».

По палубе, под присмотром стражников, двое членов его команды волочили обшитый досками куб.

– Тяжелый, сука! – кричали стражники, – один чугун!

Арфарра взбежал по сходням и теперь стоял в трех шагах от Ванвейлена; рука нового аравана провинции в белой боевой перчатке лежала, почти сомкнувшись, на рукояти меча. Ванвейлен стоял безоружный; толпу и баржу разделяли полметра воды, Ванвейлена и Арфарру разделял железный контейнер, Ванвейлен совершенно точно знал, что находится в контейнере: десять тяжелых веерных лазеров.

– Ломай!

Железный лом вошел под доски. Ванвейлен взглянул на Бредшо, и Бредшо коротко кивнул. «Ты перехитрил сам себя, Арфарра. Твои соглядатаи не буду играть моей головой».

– У-а! – орала толпа.

Треснула крышка; глаза Арфарры глядели в глаза Ванвейлена, и снова, как в тот вечер в Ламассе, в них не было ничего: ни сострадания, ни дружбы, ничего, кроме холодного расчета искусного игрока в «сто полей», рассчитывающего на тридцать ходов вперед.

Что-то хлопнуло Ванвейлена по ногам, словно ветер пронеслось у лица, и Ванвейлен увидел, что на палубе они не одни, и что на железном ящике вертится Сын Ира.

Шаман вдруг остановился, широко расставив ноги, кулак его ткнул Ванвейлена прямо в грудь, и он закричал высоким, как у птицы, голосом:

– Убирайся!

Ванвейлен шагнул назад и упал на задницу, а когда он стал подниматься, то увидел, что толпа вдруг куда-то пропала, и солнце в небе сияет, как раскалившийся страшный глаз, и он стоит на палубе бок-о-бок с Арфаррой, а перед ними, с босыми ногами и в белых нешитых одеждах, стоит человек, которого он никогда не видел живым.

Мертвым он его видел позавчера, в ночь, когда толпа играла его головой и стучалась ей в ворота богачей.

– Ты видишь, – сказал Харсома, – мне больше не нужен ваш корабль. Я могу ходить по звездам босиком.

У ног экзарха, опираясь на меч, сидел синеглазый человек в белом плаще, таком тонком, что из-под него виднелись кровавого цвета доспехи.

– Кто эти люди? – хрипло сказал Арфарра.

– Не дай бог тебе этого понять, – засмеялся экзарх.

Лицо Арфарры было бледнее мела. На лбу выступила кровь.

– Правитель, – сказал Арфарра, – ты знаешь, что я служил тебе верней, чем раб. Если бы мне приказал прыгнуть в пропасть, я бы прыгнул. Но ты погиб, а государство должно быть едино. Эти – кто?

– Ты убил моего сына, – сказал экзарх, – ему было шесть лет.

Арфарра молча опустил голову.

– Убирайся, Клайд, – сказал араван Баршарг, – ты больше не нужен злому богу. Ты уже сделал все ошибки, какие мог.

– Вы мертвы из-за своих ошибок, а не из-за моих, – рассердился Ванвейлен, – вы все порядочно наделали ошибок. Если хотите знать, вся ваша история – цепь ошибок. Начиная с государя Иршахчана, если он, конечно, в самом деле существовал.

Араван Баршарг надменно выпрямился.

– Я мертв из-за своих решений, а не из-за своих ошибок, – сказал Баршарг. – И те, кто умерли вчера и умрут еще – они умрут из-за решений Арфарры. А не из-за его ошибок. Есть ситуации, в которых нет хороших решений. Какое бы ты ни выбрал – оба решения будут злом. Поэтому ты не принимал решений вообще. Ты делал только ошибки.

– Я могу чего-то изменить? – спросил Ванвейлен.

Баршарг усмехнулся, и Ванвейлен вдруг увидел, что он уже не на палубе, а на пристани, – и это была та самая пристань, на которой он стоял три дня назад, когда Баршарг предложил ему вместе ехать в столицу; и в синей анилиновой воде все так же плещется желтое солнце, и на другому берегу дымятся войсковые котлы, и перед ним стоит стоит человек в белом мокром плаще, облепившем доспехи, и его латная рукавица лежит, шипами вверх, на рукояти меча.

– Воины отдохнули. Вы можете ехать со мной. Вы и ваши товарищи.

К этому времени Ванвейлен не сомневался, что все, что он видит – сон, или наведенная галлюцинация, или Арфарра опять рассыпал по палубе какой-нибудь наркотик.

– Я еду с вами, – сказал Ванвейлен.

Араван засмеялся, и Ванвейлен увидел, что из кончика рта у него ползет кровь. Потом человек в белом плаще поверх кровавых доспехов повернулся и пошел прочь с пристани.

– Баршарг, куда вы? – закричал Ванвейлен, – нам надо поговорить!

Баршарг обернулся. Рот его был разорван. Глаза его были как плошки.

– Весьма сожалею, Клайд. Жизнь – не книга. Ее нельзя переписать заново.

Фигура Баршарга таяла в нестерпимом гомоне праздника, и сквозь белый плащ проступили вопящие мастеровые, и Ванвейлен увидел, что он по-прежнему стоит на палубе, и стражники держат его за руки, а рядом растерянно озирается Арфарра, и двое варваров страшными ударами секир сбивают с десятитонного контейнера обшивку из досок.

– Погоди! – закричал Ванвейлен, – ты не можешь оставить все это ему!

Баршарг улыбнулся.

– А… это…

Он махнул белой перчаткой.

Плохо завязанный швартов расплелся и с тихим плеском ушел в воду, через мгновение, не выдержав, лопнул второй, – и баржа начала скользить вниз по течению.

Стражники выпустили Ванвейлена и побежали бросать швартовы, но канат пролетел мимо, баржу понесло стрелой, Ванвейлену казалось, что она идет быстрее течения, ее почему-то вертело, как в водовороте, и в две минуты ее вынесло на середину реки, туда, где вдоль фарватера стояли плоские, с железными носами лодки, которые были заблаговременно расставлены Арфаррой по всей длине реки, – чтобы никто из людей Даттама не прыгнул в лодку и не утек на тот берег.

– Поберегись! – орали на барже.

Но было уже поздо. Железный нос с хрустом вошел в раздвижной борт.

Ванвейлен, как был, рыбкой нырнул в воду. Намокшее платье сразу потянуло на дно, зеленая взвесь стала перед глазами, – Ванвейлен вынырнул, отфыркиваясь, как раз вовремя, чтобы заметить, как старая баржа переломилась, задралась кверху и стала уходить в воду.

Ванвейлен нырнул глубже и поплыл под водой. В голове его быстро-быстро, как турбина, вертелась одна мысль: это сон. Вот сейчас он, Ванвейлен, проснется от сна, навеянного монахом, и окажется на барже, которая все так же стоит у причала.

Ванвейлен вынырнул, когда перед глазами пошли синие и серые круги, и увидел, что проплыл он немного. Метрах в пяти плыла лодка с мокрым Арфаррой, и обе стороны реки облепил народ, а пристань была совсем рядом, и воины уже забрасывали с нее крючок. Ванвейлен сделал два гребка и ухватился за мокрые доски, и его мигом выволокли наверх.

– Арестовать их! – хрипло закричал, выпрыгивая из лодки, Арфарра.

Сын Ира, на причале, перевел на него глаза.

– Вечно, – сказал он, – если и явится чиновник – то чтоб испортить мне праздник. А праздник – вещь бесполезная, его ни на что нельзя употребить. Отпусти их. Они уже причинили все зло, какое могли.

– Ни за что, – раздельно сказал Арфарра.

Монах наклонил голову и укоризненно посмотрел на чиновника. Арфарра без стона осел на причал.

Сын Ира поднял руки и завертелся, словно пущенный кем-то волчок.

Кто-то схватил Ванвейлена за куртку и потянул за собой.

– Да пошли же! Что вам такого сказали? Своих шаманов у вас, что ли нет?

Через пять минут, опомнившись, Ванвейлен понял, что его тащит через толпу новый приказчик Даттама, и завертел головой в поисках товарищей.

Приказчик тащил его за собой, молча, напористо, они пробежали опустевшими складами, какой-то крытой галереей и садом, и выскочили на загон возле конюшен. Толпа теперь ревела где-то вдали, у расписного столба уже седлали лошадь.

– Быстрей, быстрей, переодевайтесь. – торопил приказчик Ванвейлена. – Если Арфарра сыну Ира сказал «Нет», то он не успокоится, пока вас со свету не сживет.

И, пока чужеземец лихорадочно застегивал свежую шелковую куртку:

– А чего это вам вздумалось покупать машины?

– Какие к черту машины? – изумился Ванвейлен, – рис там лежал, рис! Покойник Баршарг по каким-то своим причинам оформил его как машины, а новый чиновник не посмотрел. Один парень мне проговорился об этом в харчевне, я и подумал: куплю-ка я эти контейнеры за гроши, как машины, а потом продам как рис. Триста процентов я бы имел с этого дела, если бы не Арфарра!

– Рис? – лицо у приказчика вытянулись. – Жалко, – сказал он, – если рис, то доставать его не имеет смысла. Эк ее, баржу-то, садануло!

Пояс, который приказчик помог застегнуть, был тяжел от золота, и в руки Ванвейлену приказчик сунул расписку Даттама. В расписке значилось, что храм Шакуника должен купцу Клайду Ванвейлену – сорок тысяч ишевиков и купцу Сайласу Бредшо – тридцать тысяч ишевиков. И еще квиток, просто с цифрами: номера постоялых дворов, где можно будет поменять лошадей.

– Скачите, скачите, – торопил приказчик, – встретитесь со своими на постоялом дворе. Бегите, ведь торговец как крапива: то полют ее, то кушают, то веревки вьют. Эх, если бы не убили экзарха…

Он замолк, разглядывая собеедника.

– Да вы не беспокойтесь, господин Ванвейлен. Что вы такой бледный? Что он на вашем языке говорил? Так он со всяким на его языке говорит, двадцать лет назад забрели люди с собачьими головами, он и по-собачьи лаял. А насчет денег – господин Даттам посчитал все очень честно. Как проскачете границу – храм вам все отдаст.

* * *

Земляне добрались до корабля в Козьем-Гребне через четыре часа.

– Через час взлетаем, – сказал Бредшо.

Ванвейлен просматривал запись беседы на пристани. Просматривать было нечего: запись была стерта.

– Неважно, что стерта, – закричал Стависски, – я все помню, ты слышал, что он сказал, что у меня дочка родилась?

– Ничего он про твою дочку не говорил, – изумился Нишанов, – а вот откуда он, сволочь, узнал, что Первая Галактическая обанкротилась, – это факт. Дались же мне ее акции!

Пальцы Ванвейлена летали по пульту.

«Это просто случайность, – думал Ванвейлен, – что, в сущности, произошло? Был праздник, все были пьяные, и был какой-то местный шаман, или наркотик в курильницах, и стражники плохо закрепили швартов, и баржа потонула, на твое счастье, ровно за минуту перед тем, как вскрыли ящик».

– Он действительно говорил на Стандарте? – спросил Бредшо.

– Тебе показалось, – ответил Ванвейлен.

– А приказчику тоже показалось?

– Приказчик не знает Стандарта. Может, монах бормотал совершенную бессмыслицу, а приказчик решил, что это наш язык.

«А ты что думаешь? Что ты действительно говорил с покойником? Что мы явились сюда чудом и чудом же убрались?»

– Что это было? – спросил Хатчинсон.

– Озарение, – с нервным смешком ответил Бредшо.

– Вопрос – способно ли озарение засветить фотопленку? – презрительно пробормотал кто-то.

– А почему же нет? – сквозь зубы пробормотал Ванвейлен, – если чудо есть нарушение законов природы, то приборы обязаны его фиксировать. Всякому озарению внутри души – грош цена. Только то, что происходит вне души и доступно опытному наблюдению – настоящее чудо.

– Не мешайте мне считать, – страдальчески закричали сбоку.

– Старт через пять минут, – громко сказал Ванвейлен.

Это подействовало. Люди перестали обмениваться репликами, не относящимися к делу.

* * *

Вскоре после полуночи оползень в Козьем-Гребне пошел пучиться и осыпаться, из него поперло круглое и блестящее рыло. Закричали птицы, в озере заметалась проснувшаяся рыба, белесый кокон выпростался целиком и повис над озером на паучьих ножках лучей. Потом страшно ухнуло по всей округе, заплясало неживое пламя, проедая плешь в развороченных тростниках; зеленая звезда пошла карабкаться вверх и пропала под знаком тройного зерна в доме старца Куруты.

* * *

Араван Арфарра открыл глаза. Он лежал в одной из комнат даттамова дома. Рядом суетились люди. Зачем они суетились? Арфарра улыбнулся. Он чувствовал себя прекрасно, просто очень хотел спать.

– Унесите меня из этого дома, – сказал он, закрыл глаза и свернулся, как в детстве, клубочком.

Он проснулся поздно вечером в верхнем кабинете управы. Там он велел стелить себе последние дни, не желая проводить ночь в вызывающе роскошной усадьбе в глубине сада.

Встал, оделся, спустился в рабочий кабинет и просидел там до ночи неподвижно, не обращая внимания на осторожные шорохи за дверью.

Наконец чиновники не выдержали неизвестности, и секретарь Бариша просунулся в кабинет, прижимая к груди, как щит, кольчатую корзинку с бумагами.

Он осторожно доложил, что народ из-за Сына Ира не решил бунтовать впредь до особого распоряжения. А чужеземцы – пока пропали.

Араван махнул рукой и улыбнулся:

– Это неважно – сказал он. – Теперь я знаю – они не опасны.

Механическим жестом, каким пьяница выпивает чашку с вином, араван Арфарра потянул к себе корзинку и стал листать первое дело.

Водный инспектор Анхеля семь лет собирал с жителей Нижнего Города якобы на водопровод. Собрал на десяток водопроводов, не построил ни одного.

Арфарра перелистал показания и поднял глаза на бывшего помощника экзарха.

– А в чем, по-вашему, истинная причина злоупотреблений?

Бариша потупил глаза, внимательно разглядывая ворот персикового кафтана: двойному льву на верхней застежке не хватило золотого яблочка, и лев был явно озадачен этим обстоятельством – и словами аравана о чужеземцах.

– Причина, – несмело начал Бариша, – в том, что люди в Нижнем Городе платили не за водопровод.

Араван кивнул.

– А платили они за то, что нарушали запрет на хождение частных судов по каналу. Отмените нелепый запрет – исчезнет и почва для злоупотреблений.

– Что-о? – сказал Арфарра.

Бариша замер.

– А правда, – сказал он с отчаянием, – что Сын Ира во сне показывает будущее и творит с человеком чудеса?

Араван помолчал.

– Чудо, – сказал он наконец, – это когда можно подать доклад. Со свидетельствами. О том, что солнце остановилось, или лепешки на персике выросли… Это – чудо, а все остальное – вздор. Внушение. Галлюцинации. Свое будущее я и без шаманов знаю.

Бариша был человек несуеверный, но вдруг увидел: лев на застежке араванова кафтана ожил и тянется к его голове.

– Так в чем, вы говорите, причина злоупотреблений?

– Да, – сказал Бариша, – водный инспектор, конечно, брал взятки. Но ведь если бы он действительно выстроил водопровод, то он бы еще больше нарушил закон. Стало быть, причина взяточничества – в самом существовании Нижнего Города.

– Можете идти, – сказал араван. – Эту причину и изложите в докладе.

Потом вдруг выскочил из кресла, схватил Баришу за ворот у порога и тихо-тихо сказал:

– И если мне еще раз доложат, что вы дома носите траур по государю Харсоме…

А потом ночью Арфарра увидел в телескоп зеленую звезду, вскарабкавшуюся на горизонт.

Это было уже слишком. Звезды, восходящие на небеса, стоили разговаривающих идолов и пророчествующих шаманов.

Он взял гербовый лист и подписал указ об аресте Сына Ира. Мало того, что монах был превосходным гипнотизером, – а иного рационального объяснения быть не могло, – он еще заставлял чиновника грезить наяву. И даже больше: он был заранее кем-то предупрежден о планах Арфарры. Арфарра был взбешен: простоватый монах и его хозяева умудрились сыграть с араваном провинции ту же шутку, какую сам араван сыграл с суеверными варварами, с королем Варай Аломом!

Ночью он допрашивал арестованных членов несостоявшегося Совета Ста.

Имена преступников были согласованы со столицей, глаза их были тоскливы и безнадежны. Они тщетно пытались оправдать свои действия здравым смыслом и тщетно пытались найти закон, нарушенный араваном.

К утру араван пришел в себя. Он порвал приказ об аресте Сына Ира в клочки и клочки сжег, чтобы никто не видел. В истории империи не было случая, чтобы желтый монах был арестован. Защитнику устоев – нельзя покушаться на устои. К тому же этим бессмысленным и суеверным арестом воспользуются его противники.

* * *

Почти через год указ государя о даровании почетного звания и упорство некоторых лиц, отправленных в столицу, потребовали присутствия аравана Арфарры во дворце.

Юный семилетний государь удостоил его личной аудиенции и радостно улыбнулся чиновнику. Это был счастливый день для маленького императора: сегодня он впервые добился от матери разрешения самому говорить тронную речь.

Государь сказал:

– Ныне древние законы восстановлены по всей империи, и с исчезновением «твоего» и «моего» исчезли зависть и злоба. Земли уравнены: богатые не своевольничают, а нищие не бунтуют. Мир пребывает в равновесии, народ пребывает в довольстве, звезды движутся сообразно предписанному, и благодаря этому крестьяне варят из одной рисины горшок каши, а в государевом саду вновь поселились золотые черепахи.

Государь улыбнулся матери. Он был уже большой, он понимал, что говорят, и понимал, что говорит правду.

Ему уже объясняли, как движутся звезды: а с золотой черепахой Шушу он сам играл каждый день. Он склонил голову, слушая, как государственный секретарь повторяет его речь присутствующим: те сами не могли услышать государева голоса. Наконец-то не он повторяет за другими, а другие – за ним.

Араван Арфарра целовал одежду государя, кося глазами вбок. Там, за спиной государыни, стояла ее фрейлина, жена младшего брата государыни: платье ее, лунного цвета, было заткано жемчужной пылью, в волосах сияли звезды, подобные плодам Золотого Дерева, и от красоты ее рушились города и умирали люди: это была сестра короля Варай Алома, прекрасная Айлиль. Арфарра сам устроил этот брак.

Женщина стала оправлять своими тонкими пальцами воротник на платье государыни, и диадема в ее волосах, из веток и листьев, оплетавших гроздья рубинов и большой розовый сапфир, была – Арфарра знал это совершенно точно – подарком Даттама.

Государь кончил речь, и по кивку вдовствующей императрицы ее брат вынул заготовленную бумагу.

«Государь обижен, – читал он, – равновесие и порядок нарушены в Варнарайне. Араван Арфарра сосредоточил в своих руках необъятную власть. Он переманил на свою сторону еретиков и варваров из военных поселений. Он обманом овладел тайными знаниями храмов. Он хватал честных чиновников. У иных вымогал взятки за освобождение, а иных приказывал забить палками до смерти. Дошло до того, что управы опустели, а чиновники занимались делами в колодках и под стражей, ибо некому больше было вести дела. Бессмысленной жестокостью он думал настроить народ и чиновников против империи и предоставил непростительную автономию Горному Варнарайну, ибо собирался уговорить короля Варай Алома отложиться от империи, о чем наш верный вассал и доложил».

Государь глядел на коленопреклоненного аравана любопытными черными глазками-пуговками. Все чиновники были либо противны, как дядя, либо глупы, как этот араван. Хочет отпасть от государя – и осмеливается явиться ко двору.

– Что вы можете сказать в свое оправдание? – спросил государь.

Араван был совершенно спокоен. Он заговорил, глядя лишь на мальчика.

– Год назад, – сказал он, – государственный преступник Баршарг сказал мне: «Государыня Касия никогда не забудет, что вы назвали ее проказой, поразившей кости государства!» И другие, странные люди, предупреждали меня – как будто я сам этого не понимал. Но я понимал и другое – как много может сделать один человек.