Колдуны и министры Латынина Юлия

– Долг вассала, – продолжал Сушеный Финик, – в том, чтобы верно служить господину; долг господина – в том, чтобы защищать интересы вассала. Мы – твои вассалы, а ты вассал государя. И если твой господин, государь, отнимает у тебя вассалов и отдает их другому, то этим он разрывает узы долга.

Чиновникам эти доводы показались за чушь, но в войске все поняли и стали радоваться, потому что Сушеный Финик очень подробно обговорил свою речь со знатоками законов и одной ученой женщиной.

– Сегодня, – продолжал Сушеный Финик, – государь нарушил свой долг господина по отношению к тебе. У тебя остался лишь долг господина по отношению к нам, и ты будешь проклят в трех рождениях, оставив нас одних. Все мы понимаем, что лучше воевать против столицы, чем против провинции Харайн, – потому что войска столицы хуже войск Ханалая, а сокровища столицы, наоборот, лучше сокровищ Ханалая. И еще вот что я скажу, Киссур, – ты удачливый человек, и раздаешь на пирах браслеты и кубки. Многие просили у тебя земли, но ты ответил, что землю может дать только государь, и так этот разговор и издох. И мы полагаем, что, став королем, ты дашь нам землю и вейцев для работы на земле.

Сушеный Финик кончил, и в войске поднялся оглушительный крик. Люди затанцевали и застучали рукоятями мечей о щиты, – все вопили, чтобы Киссур стал королем и соединился со своим отцом и Ханалаем.

Астак и его чиновники, слушая все это, лежали скорее мертвые, чем живые.

– Дайте мне час на размышление, – сказал Киссур.

Войско расступилось: Киссур прошел в свою палатку.

Там он упал на шкуру медведя, которого когда-то забодал рогатиной на государевых глазах, и долго лежал, не шевелясь.

Он понял, что проиграл битву в Барсучьем Логу.

То есть лично он, Киссур, эту битву выиграл. Но для ойкумены это было совершенно неважно. После этой битвы варвары покорились государю? – но они и раньше изъявляли покорность. Изъявляли покорность и требовали земли. За что? За то же самое, – чтобы служить тому, кого они сделают государем.

О! Киссур знал своих воинов, – они не были враждебны империи, они обожали ее. Восхищали их и нефритовые кувшины с прекрасными лицами, и ткани, разукрашенные так, словно их вышивали в раю, и прозрачный фарфор. А смешило их то, что жители империи не умеют спать на седле и мочиться с седла, а зато понаделали себе кроватей, чтобы спать поближе к небу, словно им мало подстилки. Или что жители империи не умеют поддеть человека трезубцем, а зато понаделали себе трезубцев длиною в два пальца, и этими трезубцами тыкают жареных гусей за столом, словно руки их для этого нехороши.

О, варвары очень почитали империю, и короли их не мечтали ни о чем ином, как быть сыновьями государя и братьями его чиновникам. Но в глубине души, как и отмечал Арфарра, они полагали несправедливым, что люди ленивые и даже знающие грамоту ходят в шелках, расшитых пурпурными фениксами, и пьют из кувшинов с прекрасными лицами, а люди свободные и мужественные не имеют где преклонить головы.

Киссур закрыл глаза и зубами впился в шкуру.

В это время в палатку вошла жена его, Идари. Женщина обняла его и заплакала оттого, что исполнились наконец все ее желания, потому что для нее Киссур был всегда король и государь. Потом она увидела, что Киссур лежит, не шевелясь, перестала радоваться и спросила:

– Что же ты сделаешь, если они изберут тебя королем?

Киссур перевернулся и сказал:

– Странное это дело, если человек взял в руки меч, чтоб спасти государство, и так ловко с этим управился, что выстриг себе из государства живой кусок.

Идари любила мужа больше всего на свете, и, по правде говоря, это она подсказала Сушеному Финику многое в его речи. Но от слов Киссура она побледнела и сказала:

– Подожди делать то, что ты хочешь с собой сделать, потому что этим ты спасешь свою честь, но не государя, и подожди еще час.

Через час все войско собралось к палатке полководца. Это была роскошная палатка, с малиновым верхом и о ста серебряных колышках. Число комнат в ней изменялось по мере надобности, а вход был под большим навесом с юга. Командиры подошли к навесу и увидели, что на пороге сидит жена полководца со своим сосунком и с черным рысенком. Сосунка увидели все, а черного рысенка увидели лишь самые проницательные.

Ханадар Сушеный Финик с командирами хотел пройти внутрь, но тут женщина спросила его:

– Ты зачем идешь?

– И, бисова дочка! Ты ж знаешь, – добродушно возразил Сушеный Финик.

Сушеный Финик занес было ногу на порог, и в этот миг что-то большое, мягкое и невидимое прыгнуло с колен Идари и вцепилось ему в лицо. Финик, ахнув, схватился за нос и почуял на носу царапины от когтей. «Экий бабий ум, – подумал Сушеный Финик, – сегодня у нее на уме одно, а завтра – другое».

В войске зашептались, а Идари подняла своего ребеночка и сказала:

– Слушайте, вы! Все вы меня знаете очень хорошо, – я ведь лечила ваши раны и штопала ваши рубашки, – как бы по моему слову раны не проснулись вновь! Я – честная женщина и я верна своему мужу. И если б я изменила своему мужу, и этот ребенок был бы не от него, то я была бы не честной женщиной, а шлюхой. И вот теперь я вижу: этот ребенок вырастет и станет играть с товарищем, а товарищ скажет ему: «б… сын». И он придет ко мне и спросит: «Правда ли я сын блудницы?» А я отвечу, – «Увы, правда, потому что я – честная женщина, но отец твой поступил как б… и изменил своему господину». И мой сын спросит: «А где же мой отец, и что было потом?» и я отвечу: «Потом твой отец умер от срама и греха, а те люди, что заставили его осрамиться, стали пожирать друг друга, вместо того, чтобы добывать себе славу под его началом».

Тут Идари повертела ребеночком и вдруг сунула его в руки Сушеному Финику, а тот с перепугу взял сосунка.

Женщина выгнулась, как кошка, и зашипела на командира:

– Так вот, – прежде чем ты войдешь в палатку моего мужа, чтобы сделать из него б…, расшиби-ка этого ребеночка о камни, потому что это будет лучше для него.

Нельзя сказать, чтоб Идари, произнося эти слова, ничем не рисковала, потому что это был бы не первый ребеночек, которого Сушеный Финик расшиб о камни.

Но к этому времени не только Сушеный Финик, но и менее проницательные люди заметили у ног Идари черного рысенка. Кроме того, все знали, что женщины в подобных случаях становятся пророчицами, и ужаснулись ее словам о скорой смерти Киссура и последующих затем сварах.

Настроение воинов вдруг переменилось. Зашептались все громче и громче, что, верно, кто-то навел на войско порчу, потому что не могли же они сами додуматься до бунта! Люди разбрелись, кто куда, и вскоре отыскали двух колдунов и трех лазутчиков, посланных Ханалаем, чтобы мутить народ. Воины изъявили покорность государю и расправились с этими людьми, а были ли то настоящие лазутчики или просто плохие люди – об этом трудно судить.

Едва в лагере Ханалая стало известно о нелепом великодушии Киссура, бывший разбойник усмехнулся, оставил палатки и двести человек жечь шестьсот костров, а сам с армией тихо убрался на восток.

* * *

А еще через три дня Чареника упал перед государем на колени:

– Киссур отказался возвратиться в столицу, а потом войско взбунтовалось и объявило его королем!

– Вздор, – сказал государь, – виноват не Киссур, а его командиры!

– Разве не ясно, – возразил Чареника, – что командиры предложили полководцу при всех то, о чем полководец просил их наедине?

– Я не верю, – сказал государь, – он, верно, отказался.

– Да, – сказал Чареника, – отказался, потому что в одном войске не бывает двух королей. Он договорился с Ханалаем и со своим отцом, и, как почтительный сын, не может быть впереди отца.

– Я не верю, – в третий раз сказал государь, – что он не приедет. Читал ли он мое письмо? Где ответ?

– Он прочел ваше письмо, – ответил Чареника, – говорят, это письмо читали по всему лагерю, а потом Киссур надел его на кончик меча и сжег на глазах толпы.

Тут Варназд побледнел так страшно, что Чареника остановился.

Привели господин Астака. Тот был честный человек и друг Чареники. Меньше всего на свете он был способен подвести друга, и рассказ его выглядел нехорошим для Киссура. В другое время государь бы не поверил его рассказу или подождал бы еще вестей из войска. Но сейчас государь ничего не слышал, а слышал только то, что его письмо читали по всему лагерю, и думал, как пьяная солдатня смеялась над этим письмом.

Через два часа на всех площадях читали указ о том, что бывший первый министр Киссур Белый Кречет, – изменник и скорпион, кусающий руку благодетеля, адская тварь и комок смрада, – и тому, кто принесет голову этого комка смрада, будет вознаграждение в двести тысяч, а дом его и сад может взять каждый.

Никто, однако, не стал брать его дома и сада. В лавках и на площадях плакали и говорили, что указ подложен и на государя навели порчу; уверяли также, что Арфарра не болен, а отравлен. А господин Чареника, придя домой, написал седьмое письмо Ханалаю и был очень доволен, что его враг теперь – враг государя.

* * *

После этого указа государь замахал руками и уехал охотиться в государев парк под столицей. Он охотился два дня с небольшой свитой, а жил в маленьком домике, с центральной залой и десятком комнат вокруг.

Утром второго дня государь вышел из домика. К домику ставили пристройку, и он был весь в лесах, сверху стучали молотками плотники. Вдруг государь заметил чиновника на взмыленной лошади. Чиновник подскакал к нему, спешился и закричал, что части Ханалая, говорят, показались в Белых-Ключах. Государю показалось, что чиновник мелет вздор.

– Ты, верно, перепутал, – сказал он, – не Белые-Ключи, а Белые-Ручьи!

Разница между двумя городками была в три сотни верст. Чиновнику надо было б настоять на своем, но он покраснел по уши и кивнул, не решаясь возразить государю, коего видел в первый раз. «Что за некомпетентность!» – топнул ногой Варназд и поехал травить оленя.

Чиновник на взмыленной лошади отдал свой пакет начальнику стражи. Тот хотел было вскрыть срочную печать; но он еще не завтракал, и подумал, что, прочтя пакет, должен будет принять меры; и пошел завтракать. В это время зашел к нему один из приятелей, и, любопытствуя, надорвал пакету ухо. Он вытянул бумагу, извещавшую, что передовые части Ханалая заняли Белые-Ключи, так как войска Чареники перешли на их сторону, и что если государь не поспешит сей же миг вернуться в столицу, то будет отрезан от нее и захвачен в плен: дорога каждая минута.

Это был чиновник чрезвычайно преданный государю и честолюбивый. Он ни на миг не задумался об измене. Напротив, он понял, какую великую услугу окажет государю тот, кто привезет этот пакет: схватил пакет и поскакал на поиски государя. Во дворе стояли курьеры, которые догнали бы государя в четверть часа, но этот человек не хотел, чтобы честь спасти государя досталась кому-либо еще, и пустился на поиски охотников сам.

* * *

Государь хорошо поохотился. На обед расположились у высокого берега старого канала. Варназд был рассеян. Вдруг заметил в кустах большую важную сойку, выстрелил, – ему показалось, что сойка растаяла. «Это душа Киссура», – почему-то подумал он. Ему казалось несомненным, что Киссура уже непременно убили, из алчности или преданности государю.

Тут на поляну выскочил чиновник с донесением.

– Ханалай близко! – закричал он, прыгая с коня.

Варназд изумился, но вдруг старший доезжачий указал на противоположный берег: по полю скакала сотня всадников. Взлетели из-под копыт золотые чешуйки сжатой соломы, хлопнуло и развернулось на ветру боевое знамя, красное с синими ушами, – кто-то закричал, что это знамена Ханалая.

Охотники бросились к близлежащему городку и потребовали впустить государя. Со стены им довольно грубо отвечали, что государя давно уморили, а вместо него государит подменыш-барсук. В свите изумились этим речам и спросили, где комендант? Им отвечали, что коменданта кушают бесы, а с ними говорят люди Лахуты Медного Когтя и Ханалая.

Чиновники поскакали прочь; в тот же миг фанатики сообразили свою глупейшую ошибку и выбежали вслед за государем. Повстанцы были, однако, пешие: конники легко ушли. Охотники подскакали к реке, и там один из молодых чиновников сказал решительно, что государю необходимо добраться до столицы и что есть только один способ дать ему уйти:

– Я переоденусь в его платье и останусь со свитой, а государь в простом кафтане пусть скачет через Западный Лес.

Варназд и чиновник обменялись одеждой, и чиновник со свитой расположился под вязом. Не прошло и получаса, как на них наткнулась стая мятежников. Все они были босы и без рубах, в одних набрюшных юбках. Вместо оружия у них были только цепи и особые двузубцы: один конец торчал вперед, чтоб колоть, а другой назад, чтоб цеплять. Они были невероятно грязны и худы.

В свите не могли сдержать изумления, потому что большинство чиновников считало, что такие голодранцы существуют только в злостных измышлениях. Голодранцы тоже вылупили глаза на бархатные кафтаны и заплетенные хвосты лошадей. Предводитель их подошел к молодому чиновнику, зацепил крючком его белый кафтан, отороченный песцом, поглядел на маленькую изящную шапочку с вензелем, который никто не имел права носить, кроме государя, и сказал:

– Это тебя называют Варназдом?

– Да, – сказал чиновник и стал белее своей шапочки.

Мятежники стали оттаскивать свиту к опушке, а молодого чиновника свели к реке. Подошла лодка, – чиновнику, выдавшему себя за государя, велели в нее сесть. Лодка была большая, и свита стала проситься в лодку, но их не пустили.

Лодка поплыла через реку. На другом берегу уже стояло множество народа. Чиновник молча сидел на корме и смотрел в воду, по которой плыли какие-то потроха, солома и тюки хвороста, вероятно, фашины от понтонного моста, по которому перешел реку Ханалай. На самой стремнине он не выдержал и спросил:

– Что вы хотите делать со мной?

– Души чиновников почернели от подлости, – ответил мятежник, – а зубы народа, – от лотосовых корней. Когда цепами молотят не колосья, а человечьи тела, это ужасно. А в чем причина бед, как не в том, что иссякла благая государева сила?

– Государь безгрешен, – возразил чиновник.

– Это ничего, – возразил оборванец, – ведь известно, что грехи убитого переходят на убийцу, и поэтому убивать безгрешных лучше, чем убивать грешников.

Чиновник понял, что его ждет, закричал, попятился и стал падать в воду, – тут один из мятежников подцепил его задним крючком двузубца, а другой мятежник всадил в него передний крючок двузубца. Чиновник перестал кричать и упал на на одно колено, а плащ его защепился за шип на весле. Чиновник испугался за священный императорский плащ и попытался его отцепить, но потерял равновесие и полетел на дно лодки. Тут его стали тыкать, как гуся вилкой, а на другом берегу мятежники набросились на людей из государевой свиты. Со своими двузубцами они управлялись с удивительным проворством.

По какой-то причине, несомненно, противоречащей здравому смыслу, ни один из чиновников не попытался спасти свою жизнь криком о том, что государь жив, и что его еще нетрудно догнать.

* * *

Государев парк был захвачен мятежниками, – Варназд и спутник его, дворцовый чиновник Алия, пересекли Западную дорогу и поскакали по лесу в направлении столицы.

Варназд никогда не охотился за пределами парка, – прошло три часа, и государь понял, что они заблудились.

Они скакали вечер, и ночь, и с рассветом съехали к какой-то речушке. Там было капустное поле, и на поле – несколько крестьян. Солнце только что выплыло из-за горизонта, большое и важное, крепкие зеленые кочаны с курчавыми листьями сидели в земле и наливались силой.

Варназд спросил у крестьян дорогу, и по ответу понял, что он и его спутник ехали скорее от столицы, чем к ней. Крестьяне сказали всадникам, что им непросто будет попасть в Небесный Город, потому что старая дорога осталась только в налогах, а так там болото. Болото было оттого, что по плану начальник Ведомства Справедливости должен был строить в этом месте канал с каменным ложем; однако из камней вместо ложа построили виллу.

Варназд попросил еды и питья, и крестьяне поделились с ним горстью вяленых бобов. Кружек они не знали. Варназд спешился и напился прямо из речки. Вода была желтая от остатков жизни большого города и песчинок со дна, не облицованного камнем. Варназд кинул крестьянину золотой, и тот стал его спрашивать, что это такое.

Варназд поехал дальше по тропке в заболоченном лесу. Через час конь его оступился, упал, и видимо, сломал ногу. Чиновник помог Варназду подняться и подвел ему своего коня. Варназд поглядел вокруг и вдруг понял, что ему уже незачем выбираться из этого проклятого леса, потому что мятежники, вероятно, уже в столице.

Варназд расстегнул ворот кафтана и протянул чиновнику свой меч. Тот испуганно попятился.

– Помоги мне умереть, – спокойно сказал Варназд, – потому что самому это делать неудобно. Я лягу, а ты отруби мне голову.

Чиновник взял меч, а Варназд собрал свои светло-русые волосы в пучок и, придерживая их руками, лег ничком на траву. От травы пахло сыростью и утром.

Алия в ужасе стоял над государем. Он думал о том, что ослушавшийся государя будет в следующем рождении лягушкой, а поднявший на государя руку – саранчой. Какое бы решение он ни выбрал – не быть ему в следующем рождении чиновником!

– Ну! – закричал Варназд.

Алия улыбнулся и вонзил меч в себя.

Варназд вскочил от шума на ноги. Чиновник похлопал глазами, пробормотал: «Не смею, государь», и затих. Открытые глаза его улыбались: он нашел способ ослушаться государя.

Варназд вынул чистый меч из ножен за спиной мертвеца, сел на его коня и тихонько поехал дальше.

Он не торопился больше никуда. Странное спокойствие овладело его душой. Он ехал, медленно разглядывая все: розовые стволы сосен, подпирающие небо, зеленые болотные травы и черные ягоды на беловатом мху. Под копытами коня тихо чавкала вода, из кустов вспархивали птицы, лес был полон тысячью голосов, утреннее солнце рассыпалось в каплях росы.

«Как странно, – подумал Варназд, – какое чудо жизнь! Почему же я раньше этого не замечал!»

Государь ехал и ехал, улыбаясь каким-то своим внутренним мыслям. Он понимал, что ему остался лишь один выход. Он не сомневался, что сумеет умереть достойно и не попасться живьем в руки мятежников. Ему никогда еще не было так хорошо и свободно, как в этом утреннем лесу.

Через час он отыскал красивую полянку, спешился, сел, положил на колени меч и залюбовался на сосновые ветки. Теплое солнышко разморило его: он заснул.

* * *

Варназд проснулся от громкого хохота: он открыл глаза и увидел, что вокруг него хохочет несколько всадников. Впереди них он узнал Шадамура Росянку, который когда-то служил Киссуру, а теперь служил Ханалаю, – и Шадамур Росянка его тоже узнал.

Варназда немножко пообчистили и повели за конями, а на опушке реквизировали какую-то телегу.

Через час на телегу наткнулся отряд людей в одних набрюшных юбочках и с двузубцами. Эти люди раскудахтались, завидев государя, и стали оттирать понемногу конников от телеги. Шадамур крикнул Варназду, чтобы тот не очень-то боялся. Государь наклонил голову, и слезы посыпались из его глаз, как семена из раскрывшейся коробочки мака.

Люди в одних набрюшных юбках и с двузубцами были из отряда Лахута Медного Когтя.

Лахут уже дважды мелькнул в нашем повествовании, – сельским богатеем и странствующим проповедником. После бунта Лахут сумел бежать из столицы. Мысль о грехе – убийстве племянника, – по-прежнему терзала его душу. В соседней провинции он был пойман и повешен за ребра, но ночью сам снял себя с крюка и утек. Как-то он ночевал в храме «красных циновок» и вместо вынесенных идолов застал там самого Господа: тот велел ему взять меч и идти проповедывать. Лахут возразил, что не может брать меча грешными руками.

«Не беда», – живо возразил Единый, и позвал ангелов. Те мигом отрубили Лахуту грешную руку, а взамен приставили новую, медную и похожую на двузубец: этим-то двузубцем Лахут теперь и проповедывал, и опять назывался Медный Коготь.

В отряд Лахута не принимали никого, жаждущего наживы, и каждого, кто обзаведется чем-нибудь, кроме набрюшной юбки и двузубца, гнали вон. Смерть люди Лахута считали видимостью и полагали, что броня бедности укрывает не только душу от искушений, но и тело от ударов. Это они поймали и убили подмененного чиновника.

Онтологическая часть учения Лахута гласила, что когда его люди займут столицу, синее небо нечестия сменится красным небом радости, а вся земля превратится в одну шелковую красную циновку; рис на полях будет расти без шелухи и сочиться маслом, а поверх риса будут бегать жареные куры и поросята. Можно будет отрезать кусочек поросенка и съесть, и он тут же отрастет снова.

Политическая часть учения Лахута гласила, что Киссур и Арфарра подменили государя и превратили его в барсука, и имеют способ превратить всех в барсуков. Из этого вытекала необходимость восстать против Киссура и Арфарры, хотя логичней было б против таких колдунов, которые умеют превращать людей в барсуков, не восставать.

Сказать по правде, никого так не боялся Ханалай, как этого безумного проповедника.

* * *

Через три часа пошли знакомые места: ворота в государев парк были распахнуты настежь. Варназд глядел сквозь слезы: вот мелькнула резная беседка над гротом, похожим на тот, где он два года назад встретил Киссура, вот миновали дуб, под которым он так любил сидеть с Наном. «А вдруг меня не убъют!» – подумал Варназд, и сердце его забилось надеждой.

В этот миг тележка повернула, – перед Варназдом вспыхнула золотая черепица Малого Дворца, и площадь, запруженная мятежниками. На стене дворца висел труп чиновника, который выдал себя за государя, чтобы тот сумел бежать. Чиновника раздели и воткнули ему сзади барсучий хвост, чтобы было видно, что это оборотень, а не настоящий государь. Но это было видно и так, потому что Варназд был русоволос и чист лицом, а подменный чиновник рябоват и рыж.

Варназд понял, что надеялся напрасно.

Государя ввели в малую залу Ста Полей, – такую же, как та, в которой он всего три дня назад подписал проклятия Киссуру.

Тысячи бликов плясали в разноцветых квадратах, росписи на стенах блистали, как окна в иные миры. Трон в середине зала был пуст: высоко над ним, на железных цепях висел лучезарный венец потомков Иршахчана, – ах, как государь боялся в детстве, что этот страшный венец сорвется с цепи и раздавит его!

Вокруг теснились самые мерзкие рожи, – у хрустального дерева, поставив одну ногу на ступеньку трона, стоял черноволосый огромный Ханалай с обнаженным мечом, а рядом с ним – маленький полуголый человек, с грудью, поросшей седым пушком и медным когтем вместо руки. «Это мне померещилось, – подумал Варназд, – потому что медные когти вместо руки бывают только у щекотунчиков».

Варназд хотел сказать что-то полагающееся в подобных случаях, что-нибудь вроде «Убейте меня, но не обижайте мой народ», но сообразил, что в этом шуме его вряд ли кто услышит, а будущий историк на досуге придумает получше.

Варназда подвели к трону. Вдруг стало ужасно тихо. Серый суконный кафтан очень не шел государю, и вдобавок Варназд болтался в нем, как ложка в кувшине; он был много тоньше телом, чем убитый чиновник.

Меднокрюкий зацепил государя, как коршун цыпленка, и громко сказал:

– Вода бывает то водой, то льдом, в зависимости от холода или жары, – ойкумена бывает то счастливой, то несчастной, в зависимости от государя. Если народ доволен, – значит, государь добр. Если народ бунтует, – значит, на трон пробрался недостойный. Беру вас всех во свидетели: не я убиваю этого человека, но сам Господь!

Варназд зажмурил глаза и вытянул, как цыпленок, шею.

– Негодяй, – вскричал чей-то голос, – как ты смеешь поднимать руку на государя!

И в тот же миг, к крайнему изумлению Варназда, полуголый проповедник упал, рассеченный на две половинки.

И если вы хотите узнать, кто был неожиданный спаситель государя, – читайте следующую главу.

Глава восемнадцатая,

в которой рассказывается, как люди ойкумены научились летать; как Арфарра ввел в городе справедливые цены; и как Ханалай и Арфарра, нуждаясь в деньгах для войны, разрешили свою нужду по разному

Итак, полуголый мятежник упал мертвым. Наместник Ханалай, – именно он зарубил негодяя, – вытер меч, вложил его в ножны, встал на одно колено перед государем и произнес:

– Государь! Я, глупый и неразумный крестьянин, возвышенный тобой, услышал о бесчинствах, творимых твоим именем, и поспешил, как мог, на помощь. Виновен ли я в чем-то перед тобой? Хочешь ли головы моей – вот она!

И великан в черной повязке и с кулаками, похожими на две тыквы, склонил голову перед императором.

– Причина нынешних бедствий, – продолжал Ханалай, – в кознях колдунов и бунтовщиков, в несогласии частей государства. Обязуюсь усмирить все!

Не одной чистосердечной преданностью руководствовался Ханалай, зарубив Лахута на глазах государя и войска. Все отряды Лахута, до последнего человека, были истреблены в этот день. Ханалай, видя себя у ворот столицы, поспешил расправиться с жутким союзником, смущавшим многих, кто мог бы стать на его сторону. В войсках Ханалая, в которых имя государя было более почитаемо, нежели того Ханалаю хотелось, полагали, что Лахут получил по заслугам. Кроме того, все знали, что Лахут и истинный пророк, яшмовый араван, жили друг с другом, как кошка с собакой.

Варназда отвели в его собственную спальню. В ней было все, как неделю назад: сверкало солнце у потолка и луна у полога, и горели пять светильников по числу пяти добродетелей, подле кровати под атласным пологом дымились золотые курильницы на крепких ножках, – только кто-то насрал у столика для лютни.

Пригнали откуда-то тычками дворцового чиновника, скорее мертвого, чем живого. Тот убрал мерзость и, плача, удалился. Государь сел на постель и уткнулся лицом в подушку. Вдруг зашевелилось изголовье, и из-под него выполз маленький белый щенок, любимец государя, стал тыкаться в нос и слизывать шершавым язычком слезы.

Вечером государя переодели и повели в голубую трапезную: там пировал Ханалай, его командиры и советники. Было заметно, что среди советников много образованных людей: больше половины пользовалось вилками.

Государя со всевозможными почестями усадили под балдахин. Справа сел Ханалай. Государя с любопытством косился на изящного, худого и темноволосого человека, сидевшего слева. Это был Ханалаев пророк, лже-Арфарра. В нем было действительно что-то не от мира сего, и он ел мало и чрезвычайно опрятно.

– Государь, – сказал Ханалай, кланяясь и указывая на изящного человека, – вот истинный Арфарра, мудрец и твой советник. Клянусь, я поймаю и распну того самозванца, который сейчас помирает в столице! Подпишите указ о его измене, как вы подписали указ об измене Киссура Белого Кречета!

Кто-то поднес государю готовые свитки: указ об измене Арфарры и указ о назначении Ханалая первым министром.

– Вы не знаете этикета, – промолвил государь Варназд, – указы нельзя подписывать на пиру. Чтобы указ был действителен, он должен быть подписан в зале Ста Полей.

Ханалай расхохотался и хлопнул себя по лбу.

– Ах я невежа, – вскричал он. – Что возьмешь с простолюдина, кроме преданности! Действительно, разве можно подписывать государственные указы на пиру!

Государю стали представлять гостей. Что за рожи!

Вдруг, в самый разгар пира, Ханалаю принесли записку. Тот долго шевелил губами, читая ее, а потом вышел. Потом вышел яшмовый араван, еще кто-то из командиров. Начальник варварской конницы полез прямо через стол, даже не сняв сапоги, и раздавил по пути утку. Впрочем, засмущался, поднял утку и сунул ее за пазуху.

Ханалай вернулся, улыбаясь, а записка пошла по кругу. Государь следил за ней завистливым взглядом. Сосед его слева, лже-Арфарра, до сих пор сидевший безучастно, вдруг наклонился к государю и тихо проговорил:

– В записке сказано, что Киссур не поверил указу о своей измене, а, поверив, вышел из лагеря, желая смертью доказать верность. Конница его опрокинула осаждавших, утопила в Левом Канале несколько тысяч мятежников и прошла в столицу. Так что вашему будущему министру Ханалаю теперь не так легко взять город: ведь он рассчитывал иметь Киссура у себя в лагере и поступить с ним сообразно обстоятельствам.

Лже-Арфарра говорил что-то дальше, но Варназд уже не слышал. Кто-то схватил его за рукав: Варназд опамятовался. Перед ним, на коленях, стоял Ханалай и протягивал кубок вина.

Варназд поблагодарил и осушил кубок.

– Да, – сказал кто-то за столом, – на пиру не подписывают документы, но почему бы нашему государю не пожаловать своего спасителя Ханалая кубком вина из своих рук?

– Кто я такой, – почтительно откликнулся Ханалай, – чтоб пить вино из рук государя?

– Не скажи, – возразили ему, – государь жаловал вино изменнику и колдуну Киссуру, поднесет и тебе.

– У государя, – осторожно сказал Ханалай, – свои желания и планы.

– Государь, – сказал кто-то гнусным голосом, – восемь лет мог быть волен в своих желаниях, а вместо этого потакал лишь желаниям своих министров, столь скверных, что их каждый год приходилось казнить. И вот страна лежит в г… и крови: и теперь государю поздно и трудно иметь свои желания.

А Шадамур Росянка развязно добавил:

– Ханалай! Этот человек не посмел сегодня покончить с собой! Убудет ли от его трусости, если он поднесет тебе вина?

Варназда вздернули на ноги и вложили ему в правую руку кубок. Кубок был тяжелый, серебряный с каменьями: на нем были вырезаны птицы в травах и олени в лесах, и по искусности работы он походил на небесный сосуд. Ханалай, улыбаясь, протянул руки. Все притихли.

Варназд размахнулся и выплеснул кубок в лицо Ханалаю.

Двое человек схватили императора за левую руку, и двое – за правую. Ханалай вытер лицо, усмехнулся и сказал:

– Я, простолюдин, расстроил государя неуместной просьбой. Уведите его.

* * *

Поздно вечером в государеву спальню вошел Свен Бьернссон, он же яшмовый араван. Государь лежал на постели и глядел в лепной потолок, где были нарисованы солнце, звезды и прочий годовой обиход государства. Так он лежал уже третий час. У двери сидели стражники, весело ругались и резались в карты.

Бьернссон постоял-постоял над Варназдом, окликнул его. У него не было особой жалости к этому человеку. И, в отличие от Киссура, Нана и даже Ханалая, он совершенно не мог себе представить, по какой причине он должен относиться к этому слабохарактерному, вздорному и, вероятно, неумному юнцу как к живому богу.

Вдруг Варназд повернулся к нему, уцепился за рукав и сказал:

– Зачем я не мертв! И почему за ошибки мои должен страдать мой народ!

Бьернссон перекосился от отвращения, выдернул рукав и закатил Варназду пощечину.

После этого с государем случилась истерика.

– Самозванец, – кричал Варназд, – я отрублю вам голову!

На крик сбежались разрозненные придворные. Пришел и Ханалай с десятком командиров. Посмотрел, как государь катается по ковру, ухмыльнулся и ушел.

Лекарь, Бьернссон и еще один стражник стали ловить Варназда, завернули в мокрые простыни и уложили в постель. Лекарь боялся приступа астмы, но астма, странное дело, пропала совершенно. Варназд поплакал и заснул.

Бьернссон хотел было уйти, но увидел, что лекарь куда-то утек, стражники пьяны, и кроме него о Варназде вроде бы позаботиться некому, – и, несмотря на некоторое омерзение, остался. Свен Бьернссон не без оснований полагал, что этот человек сильно виноват в бедах своей страны: но стоит ли из-за этого рубить ему голову?

* * *

Государь Варназд немного заснул, а потом проснулся ночью и долго лежал, не шевелясь. Он вдруг с беспощадной ясностью понял, что жить ему – до тех пор, пока Ханалай не возьмет столицу, ну, и еще две-три недели. Потом он стал думать о Киссуре. Он думал, что Киссура убъют, пожалуй, раньше. Ибо Киссур имел еще надежду оправдаться в глазах государя: но не в глазах той своры, что оставалась в столице, знала о его верности государю, и за эту-то верность и ненавидела.

Варназд вытер глаза и вдруг чрезвычайно удивился, что думает о Киссуре, а не о себе. И тут же подумал о Нане: и тот был ему предан, и, очевидно, погиб. И опять государь удивился, что думает не о себе. А Андарз? Ведь тот был его наставником, таскал десятилетнему Варназду сласти, сцепился из-за него со всесильным Рушем, – сколько же горя он причинил Андарзу, чтобы тот повел себя так, как повел?

Тут он подумал о Мнадесе; об Ишнайе; o Pyше – эти были мерзавцы, эти думали лишь о власти и выгоде, казнь их была заслуженна, весь народ ликовал. Однако скольких же это он казнил?

Луна зябла за решеткой в небе, как потерявшийся белый гусь, и Варназд вдруг заплакал, поняв: Великий Вей, – как же это получается? Ведь он не Иршахчан, не Киссур даже, чтобы рубить головы как капусту, – но вот ему двадцать семь лет, и он подписал четыре приговора четырем своим первым министрам!

Варназд посмотрел в угол и испугался. Там, не шевелясь, сидел давешний проповедник. Теперь, в темноте, было видно, что это действительно не человек, а большое светящееся яйцо, посаженное в грубую рясу. Свет понемногу просачивался сквозь ткань, как сыворотка – через холстинку, в которую завернули свежий творог, и скапливался лужами на неровном полу. Скоро весь пол был залит сиянием, и оно поднималось все выше. Какие-то светящиеся нити протянулись к Варназду. Это было так страшно, что Варназд не выдержал и закричал, – и проснулся.

Было уже утро.

Никого рядом не было, только самозванец, лже-Арфарра, сидел рядом с мокрым полотенцем наготове. Варназд понял, что все это было сновидение, и о других он думал во сне.

– Зачем вы меня напугали ночью? – жалобно сказал Варназд.

Бьернссон положил ему на лоб полотенце и ничего не ответил.

– Зачем вы рассказали мне о Киссуре?

Опять ни звука.

– Как вас зовут на самом деле?

– Это больше не имеет значения. Я потерял имя, как вы потеряли власть.

– Вы, – прошептал государь, – не любите Ханалая. Этот указ о Киссуре у меня выманили обманом: я хочу написать, что он подложный. Еще я хочу написать указ, чтобы в городе не слушались никаких указов, на которые меня вынудит Ханалай.

«Да, – подумал Бьеронссон, – этот человек так и будет искупать свои грехи не раскаянием, а указами».

Усмехнулся и сказал:

– За такой указ Ханалай вас – выпорет, а меня – повесит. Я мало что могу: Ханалаю в нас обоих нужно только имя.

Варназд глядел искоса на яшмового аравана. Он видел, что этот человек его презирает. Это было обидно: ведь если Ханалай их обоих употребляет сходным образом, то чем один умнее другого?

– Это неправда, – сказал Варназд, – я сам видел ночью… Великий Вей, как вы меня напугали! И потом, – от ваших слов плачут тысячи, как же мог неграмотный разбойник перехитрить вас?

Бьернссон вдруг захихикал:

– Перехитрить? Меня? Да я его насквозь вижу! Только мне теперь все равно, какая крыса сьест другую крысу последней.

– А мне не все равно, – возразил Варназд.

* * *

Свен Бьернссон был не совсем прав, утверждая, что столица была спасена, так как конница Киссура налетела на семитысячный отряд мятежников и утопила его: мятежники задержались на берегу канала потому, что увидели с другой стороны неизвестно откуда взявшееся городское ополчение.

Дело в том, что едва в городе огласили указ об измене Киссура, глупый народ счел указ подложным. Поползли самые вздорные слухи: говорили, что государя умыкнули и держат силой, что в указе имя Чареники было подменено именем Киссура, что Арфарра не болен, а отравлен, что Чареника в сговоре с мятежниками, и что вообще у Чареники рыбья чешуя на боках.

В городе стали собираться, как год назад при бунте, отряды самообороны, поймали одного из гонцов Чареники, – и подняли тревогу. Представители от цехов и лавок явились к Арфарре, потребовали с него клятвы не умирать до победы над Ханалаем, и высыпали еще целую корзину слов.

Арфарра вздохнул, понимая, что войск у него нет, а те, которые есть, вооружены не мечами и копьями, а орудиями собственного ремесла, кому как сподручней – булочник – ухватом, а кожевник – кочедыком.

Делать нечего, – Арфарра повел своих лавочников к Левому Орху, половину посадил в засаде на вражеском берегу, а другую половину посадил в реке, на лодках, и велел жечь прямо на лодках костры. Арфарра рассчитывал, что передовые отряды Ханалая, незнакомые в деталях с местностью, в темноте примут костры на воде за костры на суше, и храбро кинутся в атаку, – и как он рассчитывал, так оно и получилось.

Два ханалаевых полка, Мелии и Аххада, утопли в реке и перетоптали друг друга, а тех, кто остался в живых, зарезали разъяренные ополченцы. И хорошо же потрудились ремесленники! Булочник работал ухватом, а сапожник – кочедыком, а красильщики построились в полк и лупили теми железными прутьями, которыми мешают индиго в чанах, и многие потом признавались, что со своим-то ухватом сподручней, чем с незнакомым мечом.

Возможно, Ханалай был неправ, приказав эту ночь войскам отдыхать, а к столице послав лишь две отборные части. Будь он сам во главе солдат, а не на пире по правую руку государя, кто знает, чем бы кончилось дело? Но войска наместника Ханалая прошли семь дневных переходов в два дня, не спали и не варили каши, а войдя в богатые пригороды, перестали слушаться командиров и начали грабить и… да что тут говорить! Не то что Ханалай, а сам государь Иршахчан не смог бы остановить грабеж и веселье.

Но самое главное – в глазах Ханалая и его войска война, с пленением государя, была закончена. Так оно, собственно, до сих пор и бывало. И поэтому Ханалай попридержал свои войска, чтобы дождаться на следующей день депутации из столицы, войти в нее мирно и спасти ее от потока и разграбления. И поэтому Ханалай безумно удивился, когда выяснилось, что лавочники в столице вовсе не считают войну законченной.

Да, признаться, и лавочники удивились тоже.

* * *

Через три дня Арфарра, покинувший постель, показал Киссуру погребальную корзинку. Корзинку доставили вчера вечером от яшмового аравана, лже-Арфарры, в порядке обычного обмена дипломатическими любезностями. В корзинке лежал протухший кролик, а к ручке был привязан указ самозванца. Указ, с самыми непристойными проклятиями, извещал, что если поганый Арфарра не положит свои гнусные кости в корзинку и не уберется из города, то будет превращен в протухшего кролика.

Арфарра спросил Киссура, что он об этом думает. Киссур сказал, что проклятие вряд ли подействует, потому что в указе многовато грамматических ошибок.

«Да, – подумал Арфарра, – а меж тем соглядатаи уверяют, что этот самозванец весьма учен». Он выписал все ошибки, и некоторое время ломал над ними голову. Потом он позвал одного из людей, которым он доверял, и они вместе вспороли протухшего кролика. Они вытащили из кролика пакет из пальмовых листьев, а из пакета, – собственноручное письмо государя, написанное якобы до того, как государь попался в плен. В письме было сказано, что указ против Киссура – подлог и подделка изменников; что, узнав об этом указе, государь приказал арестовать Чаренику; что, услышав об измене Чареники, государь понял, что погибнет или попадет в плен, и в последнем случае он запрещает всем подданным слушаться любого его указа, вырванного у него в плену насилием.

Арфарре эта бумага показалась весьма ценной, и, что еще важнее, – в пакете, помимо бумаги, лежала личная печать государя, – та самая печать, чей шорох разносится от дворцовых покоев до тростниковых хижин, и чей стук заставляет трепетать богов и демонов.

Арфарра был поражен, что у государя достало силы духа написать такую бумагу. Но этот самозванец, яшмовый араван! Он что – сумасшедший? И притом, откуда такое знание науки о шифрах?

* * *

В это время в провинции Чахар жил парень по имени Каса. В конце лета разбойники сожгли его дом, а Каса уцелел. Каса не знал, куда идти, и решил пойти в столицу, в правительственные войска. Он дошел до столичной области и стал спрашивать, чьи войска правительственные – Ханалая или Арфарры.

В одной пустой деревне крестьянин сказал ему:

– Не знаю, но думаю, что правительственные войска, – это там, где государь.

Молодой Каса пошел к Ханалаю и дошел до следующей пустой деревни.

В следующей пустой деревне крестьянин ему сказал:

– Думаю, что правительственные войска, – это которые взимают налог, а разбойники, – это которые грабят подчистую. И я, конечно, не знаю, а только приходили от Арфарры, забрали зерно и заплатили, а люди Ханалая выгребли все, и с досады порубили собак и коз.

Каса растерялся и не знал, куда идти.

Он пошел куда глаза глядят и за околицей увидел молодого человека в конопляных туфлях с завязочками, зеленой куртке и красной пятисторонней шапке. Тот сидел на камне, резал большим ножом вяленую собачью ногу, заворачивал куски в лепешку и ел. Это был ни кто иной, как Шаваш, бывший секретарь Нана. Каса подсел к нему и сказал, что не понимает, чьи войска – правительственные, и поэтому не может решить, куда идти.

– Если не можешь решить, куда идти, пошли со мной, – сказал Шаваш и дал ему кусок лепешки с сыром и мясом.

Страницы: «« « ... 1718192021222324 » »»