Колдуны и министры Латынина Юлия

Тут на них налетели всадники из отряда аломов, которых Эльда-горожанка послала на помощь Ханалаю. Алдон схватился с их предводителем, взмахнул мечом и отрубил ему руку у самого плеча. Но надо же было такому случится, что у этого человека давно уже не было руки, и Алдон отрубил простую деревяшку! И пока Алдон смотрел, как его противник будет падать, тот зацепил Алдона секирой с крючком и поволок с седла, – а тут налетел всадник с сетью и поймал Алдона, как карася.

* * *

Идди Сорочье Гнездо, не желая гибнуть от рук соплеменников, повернул коня к лесу и очень скоро сцепился с каким-то рыжебородым в войлочной шапке. Рыжебородый выстрелил в него из лука, стрела пронизала пластины шлема и немного оцарапала шею. Идди вышиб у меднобородого лук и перерубил бы его самого, если бы не ослабел и не свалился с коня. Рыжебородый вынул у него меч из рук, снял ему шлем и сказал:

– Если ты согласен быть моим рабом, я оставлю тебе жизнь.

Он говорил на языке империи хуже, чем крестьянки в чахарских горах.

Идди поглядел на меч под горлом и сказал:

– Я согласен быть твоим рабом, только я не думаю, что я доживу до полудня.

Меднобородый засунул меч в ножны и сказал:

– Эта стрела и вправду отравлена, и ты, пожалуй, умрешь, если не отсосать кровь.

Живых людей вокруг давно уже не было. Меднобородый положил Идди головой на камень и стал отсасывать кровь. Он заплевал всю траву вокруг, а в спешке и сам порядочно наглотался. Потом он подошел к своей убитой лошадке, вынул из-под седла тыкву с водой, высыпал в воду кислого сухого молока и еще чего-то. Он дал Идди выпить этого молока, и Идди сразу стало лучше. Тут меднобородый снял с Идди шелковый кафтан и кольчугу под кафтаном, а из волос вынул золотой обруч.

– Рабу такие вещи ни к чему, – заметил он.

Идди Сорочье Гнездо закрыл глаза и сказал:

– Мне уже ничего ни к чему. Я сейчас помру от твоего яда.

Меднобородый наклонился и опять стал отсасывать кровь. На поясе у него был тяжелый двуручный меч, и в ножнах меча было гнездо для кинжала. Идди выхватил кинжал из гнезда и ударил меднобородого в бок.

Потом он сел на своего коня и поскакал так, словно у коня было шестнадцать ног. И в этой истории о нем больше нечего сказать, кроме того, что он спасся и совершил множество славных дел потом.

* * *

К полудню все было кончено. Две тысячи отборных всадников – краса и головка непобедимой армии Киссура – лежали на равнине между городом Лухуном и пограничной стеной, и обрывки их плыли вниз по реке. Из главных командиров трое были убиты, двое – Ашидан и Алдон – в плену, а Сушеный Финик куда-то ушел. К ночи, однако, привели и его.

Ночью Ханалай окружил лагерь в Каштановом Ущелье, сжег его и разграбил, и те, кто не погибли сами, были зарублены. Это была война совсем другого рода, чем те войны, что ведут за пределами ойкумены. Ведь когда воюют за границей страны, то две стороны именуют друг друга противниками, и справедливая война – в том, чтобы покорить противника и сделать его своим данником. А когда воюют внутри страны, то две стороны именуют друг друга мятежниками, и справедливая война – в том, чтобы искоренить мятежника.

Только маленькие варвары в войлочных шапках сохранили пленникам жизнь. Ханалай вызвал к себе их вождя и спросил:

– Похвальное милосердие! Что вы будете делать с пленниками?

– Продадим, – отвечал вождь.

– В ойкумене нет рабства, – возразил Ханалай.

Варвары в войлочных шапках огорчились и перебили всех пленников.

А Ханалай приказал разбить лагерь подальше от поля боя, чтобы не портить аппетит людей трупным запахом.

* * *

Через день Ханалай со своими военачальниками пировал в городе Лухуне. Самое почетное место он уступил своему пророку, яшмовому аравану, но тот, как всегда, ел мало, а говорил еще меньше. Передавали, что это он напустил в то утро туман, скрывший войска.

Ханалай был не так весел, как бы ему хотелось. Насчет тумана он сомневался, что это было дело яшмового аравана, а вот зато было ясно, что в день битвы у него было сто двадцать тысяч человек, а у Ашидана – меньше двух тысяч. И тем не менее везде, где конные варвары рубились с пешим вейским ополчением, они смели это ополчение, как садовник сметает лепестки хризантем с садовой дорожки. Неплохо показали себя цепные всадники, – это была старая тактика разбойника Ханалая, неплохо показали себя рыжебородные варвары, а лучше всех показали себя две сотни наемников-горцев из того же Верхнего Варнарайна.

Ханалай хлопнул в ладоши: в зал ввели Ашидана и Сушеного Финика и поставили их на колени перед возвышением, на котором сидел мятежный наместник. Сушеный Финик, не соблюдая приличий, стал громко браниться. Ханалай подергал губами и сказал:

– Я слыхал, что ты хороший певец. Почему бы тебе, вместо того, чтоб ругаться, как пьяная коза, не спеть песню о сегодняшней битве?

Ханадар Сушеный Финик усмехнулся и сказал:

– Еще не казнены все, кто должен быть казнен после этой битвы, и поэтому мне нельзя сложить полную песню. А когда ты казнишь всех, кто должен быть казнен после этой битвы, мне уже никак невозможно будет сложить эту песню.

Ханалай помолчал и произнес:

– Я хотел бы слушать твои песни после того, как умрут все, кому это суждено.

Сушеному Финику развязали руки, и один из командиров поднес ему рог с вином, а другой поднес лютню. Сушеный Финик выпил рог, посмотрел на лютню, и увидел, что это одна из пяти знаменитых лютен древности, на которой играл сам государь Миен – и от звуков этой лютни камни оживали, а птицы останавливались в полете и разбивались о землю. И, конечно, Сушеному Финику очень хотелось сыграть на такой лютне, от звуков которой оживали камни и окаменевали птицы. Сушеный Финик усмехнулся и сказал:

– Это красивая лютня, но я дал обет не играть на лютне, когда при мне нет меча.

И поглядел на меч Ханалая.

– Заруби этого нахала, – сказал один из тысячников Ханалая.

Ханалай положил руку на рукоять меча и подошел к Сушеному Финику, и в глазах его не было ничего хорошего. Финик поискал глазами под ногами и сказал:

– Не стоит портить такой красивый ковер.

– Унесите ковер, – велел Ханалай.

Стражник выдернул из-под ног Сушеного Финика инисский ковер, чтобы не запачкать его кровью, и бросил перед ним старый коврик для казни.

Ханалай вынул меч и указал пленнику, чтобы тот встал на колени. Тот усмехнулся и стал глядеть на него зрачком в зрачок. Ханалай положил меч плашмя себе на ладони и вроде как бы помахал им перед Сушеным Фиником. Рукоять меча была отделана камнями: эти камни так и засверкали в глазах Сушеного Финика. Ханалай снял с себя пояс с ножнами, вдел меч обратно в ножны и опоясал Сушеного Финика своим мечом, – и этот меч был такой дорогой, что стоил дороже, чем честь Сушеного Финика.

– Что ж! – промолвил Ханадар Сушеный Финик, – удача Киссура отвернулась от него! Нет позора оставить того, кого оставила удача!

Потом он склонился над лютней, как мать над ребенком, и спел песню о битве у реки Руна: и из этой песни мы сделали наш рассказ.

Пока Сушеный Финик пел, Ханалай глядел на Ашидана. Мальчик стоял, опустив голову. Из-за раны он был очень бледен, и не было в зале ни одного человека, который остался бы равнодушен к его красоте. Певец кончил, и Ханалай спросил у Ашидана:

– Поклянись не воевать со мной, и я отпущу тебя.

Мальчик ответил:

– Я не стану клясться о таком деле, и притом клятва, данная вору, не имеет цены.

Ханалай нахмурился и взглянул на Сушеного Финика. Тот только ухмыльнулся.

– Хорошо, – сказал Ханалай, – тебя казнят завтра на рассвете. Сначала Алдона Широкоглазого, а потом тебя.

* * *

А широкоглазого Алдона никто не звал на пир к Ханалаю, и он думал, что его казнят на следующее утро, но тюремщик сказал, что казнь назначена на послезавтра. Алдон опустил голову и подумал: «Вон оно как получается! Я доселе думал, что слава дороже жизни, а выходит, что жизнь дороже славы!» Тюремщик спросил, нет ли у Алдона каких-либо желаний, и Алдон сказал, что хотел бы провести последние часы вместе с Ашиданом. Тюремщик сказал, что Ханалай это запретил. Тогда Алдон промолвил:

– Я хотел бы поговорить с вашим пророком, яшмовым араваном.

Тюремщик удивился и доложил Ханалаю о желании пленника.

– Что ж, – сказал Ханалай, – в этом я не вижу вреда.

Через три часа Свен Бьернссон, в черной шелковой рясе и с совершенно белым лицом пришел в подвалы городской управы. Пленник сидел на циновке, уронив голову. Он заплакал, увидев яшмового аравана, и сказал:

– Святой отец! Завтра мне предстоит умереть, и это будет не очень-то приятная смерть. Я боюсь, что не смогу держаться так твердо, как этого хотел бы мой господин Киссур. И вот я позвал вас, человека, которого, как передают, изо всех мятежников отличает святость жизни, чтобы вы рассказали мне о том, что ждет меня в другом мире, и я смог бы держаться так твердо, как это было бы приятно моему господину Киссуру.

Я, по правде говоря, слишком долго жил в империи, и наслушался от чиновников разных слов. Одни из них рисовали вместо богов какие-то эпициклы и аспекты, а другие вовсе говорил, что богов нет, а надо жить с достоинством. Все это были очень глупые люди, потому что жить с достоинством без бога, может быть, и можно, а вот умереть с достоинством без бога трудновато. И вот я позвал вас, чтобы вы объяснили мне про бога перед смертью.

Свен Бьернссон поглядел на старого варвара, помолчал-помолчал, и вышел. Ведь когда-то он умел объяснять, как следует жить, и совсем не умел объяснять, как следует умирать.

* * *

На следующий день Алдона и Ашидана вывели к воротам лагеря, и с Алдона стали снимать одежду. Мятежник Ханалай повернулся к Ашидану и сказал:

– Если бы ты позволил мне помиловать себя, я бы помиловал и его.

Ашидан плюнул ему в лицо.

Мятежник Ханалай постоял-постоял, покачался с носка на пятку и сказал:

– Ладно! Ради твоей матери и отца я дарую тебе жизнь! Я не воюю с родом Белых Кречетов, а воюю только с бунтовщиком Киссуром, сыном не своего отца.

Потом они прибили Алдона к скамье, а скамью прибили к воротам. Потом они поговорили немного и разошлись.

* * *

Весть о катастрофе достигла Киссура через два дня: он как раз кончил наводить порядок в столице кинаритов. Киссур бросился в Харайн. Он разбил передовые отряды Ханалая и вышел из Каштанового ущелья. Там он узнал, что все войско его брата погибло, что Алдона казнили, и что Сушеный Финик пел на пиру у Ханалая песню про битву между рекой и стеной. Киссур побежал круговыми путями, вышел в тыл Ханалаю и потрепал его отряды; потом была еще одна битва, и если битвы проигрывает тот, кто оставляет поле боя противнику, то проиграл эту битву Киссур. Арфарра все не шел ему на помощь, потому что в Кассандане опять вспыхнуло восстание. Киссур отступил в направлении столицы и отступал, пока между ним и Ханалаем не оказалась Белая Река. После этого оба войска укрепились на берегах реки и стали глядеть друг другу в глаза.

* * *

Вот прошло шестнадцать дней после битвы между рекой и стеной: Ханалай сидел на пиру, и все стали просить Ханалая рассказать о своей жизни. Бывший разбойник сказал:

– Трое нас было, братьев, у отца, который торговал вразнос маслом. Один имел склонность к науке и стал впоследствии уличным гадальщиком, другой хотел идти по следам отца, я же с детства мечтал о большем. Однажды, когда мне было шестнадцать, я повстречался на дороге с одним глупым купцом и его зарезал: это дело вошло у меня в привычку, и вскоре я имел столько имущества, чтобы содержать при себе четырех товарищей. Я и эти четверо стали забирать у окрестных жителей то барана, то свинью, и не было такого дня, чтобы я не устраивал пира для друзей. Так как я был человек удачливый и с хорошим сердцем, и раздавал все, чем завладел, ко мне стали присоединяться другие люди, и войско мое непрерывно увеличивалось. Скоро мы начали делать набеги на ближние городки, и все, что я ни захватывал, я не выбрасывал на ветер и не зарывал в землю, а раздавал своим воинам, видя в них и стражу моего богатства, и источник его умножения, – и так это происходило до тех пор, пока я не возвысился до нынешнего моего положения наместника провинции и спасителя государства.

Ханадар Сушеный Финик, слушая все это, поник головой и подумал: «Какой позор! Скажут, что я, Ханадар из рода Красной Рыси, служу сыну торговца маслом! Что ж!»

Тут всех стали обносить пальмовым вином и засахаренными фруктами, а Ханалаю принесли мешок. Ханалай стал доставать из него серебряные деньги и кидать вокруг, так что каждый набрал себе, сколько смог, а остаток мешка Ханалай высыпал в подол Ханадару Сушеному Финику. После этого он спросил:

– Ты лучше всех знаешь Киссура: как мне разбить его?

Сушеный Финик огляделся и сказал:

– У меня есть план, но этот план для двух ртов и четырех ушей, а здесь ушей гораздо больше.

Военачальники Ханалая повскакали с мест от такого оскорбления. Сушеный Финик тоже встал и сказал Ханалаю:

– Я буду ждать тебя в твоем кабинете.

Ханалай выпил с людьми еще несколько чаш и сказал Золотому Опоссуму, князю рыжебородых варваров, который стал у него в войске правой рукой:

– Иди в кабинет и спроси, чего хочет этот задира.

Золотой Опоссум был немного пьян. Он вытащил меч из ножен, подвесил его на кольцо к запястью, накинул сверху шелковый плащ и пошел.

Сушеный Финик сидел в кабинете один.

– Какой твой план? – спросил Золотой Опоссум.

Сушеный Финик поглядел на него и ответил:

– План этот, – сказал Сушеный Финик, – возник у меня тогда еще, когда твой господин предложил мне помилование.

Я взглянул и подумал: «Стоит ли умирать вот так, на коленях! Не лучше ли взять с собой одного из врагов, может быть, самого Ханалая!» Но Ханалай, верно, чего-то почуял, если прислал тебя; а я не хочу, чтобы про меня говорили, будто я режу головы без предупреждения.

– Погоди! – крикнул варвар и выхватил меч.

Но Сушеный Финик перерубил этот меч вместе с пальцами, а потом снял с варвара голову, кинул ее в мешок с серебром, поджег в кабинете занавеси и выскочил вместе со своим мешком в окно.

Вскоре в лагере начались суета и пожар, и мимо Сушеного Финика пробежал часовой. Ханадар убил его, а голову опять сунул в мешок. «Все-таки, – подумал Сушеный Финик, – две головы лучше, чем одна». После этого Ханадар Сушеный Финик переплыл реку и перебрался через ограду Киссурова лагеря. Там он развязал веревку от своего мешка, надел ее себе на шею, и пошел к палатке полководца.

* * *

Этой ночью Киссур и Идари сидел в шатре, и Идари оставила место слева от Киссура незанятым.

– Сегодня к ночью к нам придет гость, – сказала она.

И точно: после полуночи у палатки послышалась возня, и вскоре двое воинов ввели в палатку мокрого человека. В руках у него была чья-то голова, а на шее – веревка. Все узнали Сушеного Финика.

– Это чье голова? – спросил Киссур.

Тут Идари ответила:

– Это голова Золотого Опоссума, князя над рыжими варварами.

– Ничего другого я от тебя и не ожидал, – сказал Киссур.

Сушеный Финик посмотрел на свободное место слева от Киссура и спросил:

– Где ты хочешь, чтобы я сел?

– Посиди-ка ты у трехцветного треножника, – сказал Киссур.

Трехцветный треножник стоит посередине военного лагеря аломов, а рядом с треножником лежит женская прялка и шерсть. Когда кто-нибудь из воинов совершает грех, полководец посылает его сидеть под трехцветным треножником и ожидать решения своей участи. Воин сидит там день и ночь и прядет шерсть, словно баба. Когда он сидит там, каждый может его убить; а если он встанет и сам уйдет, то уже не имеет права вернуться. Иногда человек сидит и сидит, и, так как его никто не убивает, полководец сам скрепя сердце отдает распоряжение о казни.

Сушеный Финик сидел у трехцветного треножника шестнадцать дней и прял довольно прилежно. Он ни с кем не говорил, но по утрам у его ног видели следы маленького рысенка. Было видно, что ночью кто-то носит ему еду.

Через шестнадцать дней, – ровно столько Финик пробыл у Ханалая, – Киссур послал ему одежду со своего плеча и меч.

Сушеный Финик изрубил прялку и все, что напрял, на мелкие кусочки.

А еще через три дня Сушеный Финик разговаривал с Идари, женою Киссура, и сказал, что не понимает, отчего Идари на него дуется, если она сама же ждала его в ту ночь с головой Золотого Опосссума, и оставила для него место.

Идари помолчала и сказала:

– Я ждала не тебя, а Золотого Опоссума, который посоветовался со своими соплеменниками и решил изменить мятежникам. Но теперь, конечно, его соплеменники передумали.

А всему племени Золотого Опоссума было очень досадно, что их князь остался без головы. Они оплакивали тело десять дней, а потом сделали деревянную голову и так и похоронили.

* * *

У Киссура, помимо Сушеного Финика, был еще один любимый командир, Шадамур Росянка, оба из самой изысканной аломской знати. Лет пять назад они сидели вместе в жестокой осаде, и люди из дружины Росянки съели человека из дружины Сушеного Финика. Это выросло в постоянные препирательства между ними, и даже Киссур понимал, что Росянка в этом деле был неправ, потому что человека из дружины Сушеного Финика полагалось есть дружине Сушеного Финика, а не кому-то со стороны.

В конце лета Ханалай наконец заключил союз с мятежным Верхним Варнарайном, и в его войско явилось двадцать мятежников с дружинами.

И вот на третий день после их прибытия Шадамур Росянка выехал между войсками, объявил свое имя и стал повертываться и подпрыгивать вместе с конем, браня мятежников. Ему навстречу выехал конник на мышастом коне с красной попоной; поверх панциря у него был белый кафтан, шитый узлами и травами, и копейный значок был красный с белым ухом. В хвост коня были вплетены три жемчужные нити.

Конник крикнул, чтобы Шадамур перестал гавкать на честных людей, потому что вряд ли он так искусен на деле, как на словах. Шадамур взял копье, которое держал опертым о стремя, и поскакал навстречу. Шадамур бросил копье и противник бросил копье; Шадамур заслонился от копья щитом и противник сделал то же самое. Копье Шадамура попало в щит и копье противника попало в щит: Им стало неудобно держать щиты, и они бросили их на землю. Тут они вытащили мечи и стали ими рубиться, а войска с обеих сторон помогали им криками и усердными молитвами.

Прошло порядочно времени, и Шадамур сказал вполголоса противнику:

– Стыдно тебе, Калхун, драться за поганого простолюдина Ханалая, и за кучку горожан, которые каждый день сходятся на рынок торговать и обманывать друг друга. Не лучше ли тебе перейти на нашу сторону?

Шадамур узнал этого человека, Калхуна, по цветам: у них была общая тетка. Калхун отвечал:

– Думаю, это тебе лучше перейти на нашу сторону, потому что Ханалай наслышан о твоих доблестях и предлагает тебе две тысячи в месяц, не считая добычи, – а это втрое больше того, что ты получаешь у императора.

– Бесчестное это дело, – изменить господину, – возразил Шадамур.

– Что же бесчестного в том, – удивился Калхун, – чтобы служить господину, который, еще не видя тебя, ценит твою доблесть втрое дороже?

Тут он переложили мечи из руки в руку и снова начали биться. Лошадь Калхуна попала копытом в барсучью нору, и тот слетел на землю. Шадамур не хотел, чтобы про него говорили, будто он победил нечестно, повернул коня и ускакал.

Вечером в лагере Киссура был пир. Киссур поднес Шадамуру из своих рук серебрянный кубок, а потом комадиры повскакали и стали в восхищении танцевать перед Шадамуром.

Сушеному Финику это показалось досадно. Он не выдержал, плюнул и громко сказал Киссуру:

– Сдается мне, что Шадамур из подлости пощадил своего противника: они что-то долго разговаривали, и я думаю, что Шадамур договорился об измене.

Справа от Киссура стоял алтарь о шести камнях. Шадамур подошел к алтарю, выхватил меч и закричал:

– Если во время боя у меня были мысли об измене, то пусть расколется мой меч, а если не было, пусть расколется камень!

Он ударил мечом по камню, и камень раскололся.

Тогда Сушеный Финик тоже подошел к алтарю и сказал:

– Что-то очень хитрой клятвой ты поклялся, Шадамур, и сдается мне, что во время боя у тебя не было мыслей об измене, а после боя ты решил изменить. И если это так, то пусть расколется этот камень, а если не так, пусть расколется мой меч!

Он ударил по второму камню, и камень тоже раскололся.

Тут многие, кто завидовал Шадамуру, стали теребить его, и Киссур приказал увести его в палатку. Ночью Киссур пришел к нему и сказал:

– Ты, Шадамур, и Сушеный Финик, – как два клинка в одних ножнах. Езжай-ка ты к Ханалаю!

Шадамур ускакал к Ханалаю и был там принят с большим почетом. Ханалай стал просить у него совета, как поссорить Киссура с государем, и Шадамур дал совет.

* * *

Через две недели в лагерь Ханалая пришли новые союзники из Варнарайна. Всю ночь в лагере пылали приветственные костры и трещали боевые веера, а наутро перед войсками выехал полководец на черном коне с белой звездой во лбу. Попона на его коне была вышита серебряными крыльями, и когда конь выехал между войсками, многим показалось, что он не идет, а плывет этими крыльями по воздуху. Всадник поднял свое копье, с желтой шишкой и синим наконечником, и закричал, что его избрали королем Верхнего Варнарайна, и что он начальник союзного войска, – и не лучше ли начальникам войска драться между собой и беречь своих людей?

Киссур закричал с вала, что он всегда рад драться в поединке, но что вот уже месяц, как ни одна собака в войске Ханалая не смеет отвечает на его вызов, – оделся и выехал в поле.

Они бились полчаса. Это был достойный противник Киссуру, но после десяти схваток стало ясно, что он староват для таких игр. В эту минуту Киссур применил довольно изысканный прием, который называется «обезьяна хватает палку», а противник отбил удар, засмеялся и сказал:

– Я слыхал, что у сына Марбода Кукушонка меч поет в ладони и пляшет в воздухе, а оказывается, ты дерешься, как мужик лягается.

Киссур усмехнулся и возразил:

– Клянусь божьим зобом, старый скунс, я так поступал, потому что жалел тебя. Но если ты хочешь, я покажу тебе прием, которому научил меня во сне мой отец Марбод Кукушонок, – и никто из живых людей не знает этого приема, кроме меня и мужа моей матери, потому что он наследственный в роду Белых Кречетов.

– Все твои приемы, – возразил король Варнарайна, – знают даже вьючные ослы.

– Клянусь божьим зобом, – закричал со злобой Киссур, – эта схватка будет между нами последней!

Они снова вьехали в круг и начали рубиться, и на пятом ударе Киссур сделал вид, что промахнулся, и едва не выпустил меч. Киссур перегнулся по-обезьяньи, чтобы поймать меч, а сам левой рукой выхватил летающий кинжал, вделанный в ножны, и метнул его в противника.

Но противник его взмахнул мечом, – и кинжал, рассеченный на две половинки, упал на землю. Киссур понял, что его противнику прием тоже знаком, и по этой примете узнал его. А противник придержал коня и спросил:

– Что ж? Неужто ты подымешь руку на отца? Ведь я тебе не меньше отец, чем мой покойный брат.

Киссур-младший промолчал.

– И не стыдно тебе, – продолжал Киссур-старший, – драться на стороне вейцев? Погляди-ка на этих мужиков: речь идет об их земле, а они пашут поле или бегут в лес, и каждый полководец набирает войско за пределами ойкумены!

Киссур-младший возразил:

– А тебе не стыдно быть королем горшечников и башмачников? Правда ли, что ты не можешь без их совета ни учредить налога, ни казнить человека? Брось Ханалая, и будь самовластным королем и государевым вассалом!

– Я, – сказал король Верхнего Варнарайна, – пожалуй, брошу Ханалая, если ты бросишь своего Варназда. Посмотри на наши два лагеря: люди ойкумены уверяют, что это их гражданская война, а сражаются за них одни горцы! Почему бы нам с тобой, объединившись, не захватить Небесный Город, как это сделали наши предки? Я, пожалуй, заплету твоему Варназду косы и дам в руки прялку, – на большее он и не годен.

Тут первый министр империи взмахнул мечом и вскричал со злобой:

– Я не знаю, кто научил тебя таким вонючим словам, – но в таких спорах истину выясняют не языком, а оружием!

– Ах ты негодяй, – сказал Киссур-старший, – как ты смеешь лезть на отца! Да я тебя прокляну за сыновнюю непочтительность!

– Врешь, сопливый хомяк, – отвечал Киссур-младший, – если считать по-аломски, мой отец не ты, а покойник Марбод, – а если считать по-вейски, то мой отец не ты, а государь Варназд, потому что император – отец и мать всем подданным!

С этими словами они налетели друг на друга и бились до тех пор, пока Киссур-старший не выбился из сил и не почувствовал, что Киссур-младший его сейчас зарубит. Тогда он закричал, что, пожалуй, Киссур прав, и представительное народоправство – скверная форма правления, и что если Киссур его отпустит, он обсудит это со своими дружинниками, из которых многие того же мнения. Что ж? Киссур помахал-помахал мечом и отпустил его.

* * *

Арфарра все не шел к Киссуру, потому что в это время взбунтовалась провинция Инисса. Наместник Иниссы позвал на помощь какого-то князя из-за гор, чьи воины мочились, не слезая с седла, отдал ему в жены свою дочку и зачем-то объявил республику.

Арфарра кинулся с войском навстречу князю, но повел себя довольно странно: увел все зерно из хранилищ на пути варваров, и освободил им путь до самой провинции.

Варвары беспрепятственно соединились с союзником, и, испытывая некоторый голод, разграбили Иниссу так же основательно, как и все на своем пути. После этого крестьяне Иниссы, плохо разбирая, где республика, а где империя, стали собираться в отряды самообороны и полоскать варваров и комиссаров в речках; сеймик в столице провинции называл крестьян бандитами и продажными наймитами империи.

Продажных наймитов становилось все больше, пока в один прекрасный день варвар из-за гор не отослал дочку наместника обратно и не побежал домой. Тут-то Арфарра загнал его в болота и утопил, а потом вступил в столицу провинции: впереди его бабы стелили циновки, а позади шли пленные варвары, запряженные в возки с рисом. Народ был в восторге, а наместника постелили на площади, обложили камнями, чтоб не шевелился, и отрубили голову.

Рассказывали, что князь поругался с наместником следующим образом: Арфарра-де обернулся старой колдуньей и явился во дворец к князю. Там он прокрался к дочке наместника и сказал: «Муж твой тебя не любит, но я знаю, как привязать его к тебе навек. Срежь сегодня ночью, как он заснет, прядку волос с его затылка, и принеси мне», – и дал глупой бабе ножик. После чего пошел к князю и сказал: «Жена тебя ненавидит, и сегодня ночью хочет зарезать». Глупый варвар поверил. Ночью он притворился спящим, и, едва женщина вынула нож, схватил ее за руку.

Эту-то байку рассказывали по всей ойкумене. Но так как схожая история случилась еще во времена государя Ишевика, то наше мнение такое, что вряд ли Арфарра прельстился такой древней уловкой, и все это, конечно, неведомщина с подливой.

После этого Арфарра, оставив войско, поспешил в столицу, потому что до него дошли скверные слухи, и он не доверял Чаренике. Но Арфарра был старый человек: ехал он очень быстро, на полпути простыл, и в столицу приехал совсем больной.

* * *

Молодой государь Варназд посетил дом министра финансов: Арфарра лежал в широкой постели с розовыми кружевами. Он был очень слаб. Многие осторожно намекали государю, что старик выжил из ума или бредит, и вскоре государь заметил это сам, особенно когда Арфарра, все время сбиваясь, стал повторять, чтобы государь ни за что, ни при каких обстоятельствах не отзывал из армии Киссура. Он путался и лепетал, что это он во всем виноват, еще четверть века назад, а один раз схватил племянника Чареники за рукав и сказал: «Господин Ванвейлен! Мы не договорили!»

Все шутили и делали вид, что не обращают внимания на слова старика, но многим было ужасно тяжело. Варназд уехал, не пробыв и получаса: все выражали сочувствие государю, который решился вынести столь печальное зрелище, и порицали Арфарру, который, как оказалось, после ухода свиты заплакал, не чувствуя никакой естественной благодарности.

* * *

На следующий день префект столицы Чареника, подавая государю для подписи документы, улучил минуту, когда государь отвернулся, выдернул одну из бумаг и, скомкав, поспешно сунул в рукав. Государь, однако, увидел все в зеркале и стал спрашивать, что это за бумага. Чареника плакал и клялся, что бумага попала в документы по недосмотру, что это ложь и клевета и не следует беспокоить ей государя.

Государь угрозами заставил Чаренику отдать бумагу: это было письмо от соглядатаев в стане Ханалая. В ней было сказано, что Киссур ведет переговоры с Ханалаем и хочет изменить государю, но дело застопорилось, так как ни один из них не соглашается полностью подчиниться другому.

– Да, – сказал государь Варназд, – ты прав, это действительно ложь и клевета, и, кажется, писано по приказу Ханалая.

На следующее утро в дворцовых переходах Чареника повстречался с чиновником по имени Яжен, брат которого был продовольственным интендантом в армии Киссура. Они разговорились о милости, недавно оказанной Арфарре государем, и Яжен заметил, что Чареника плачет. Яжен стал допытываться, в чем дело, и наконец Чареника признался ему, что недавние слова Арфарры о том, чтоб государь не отзывал Киссура из армии, не так уж глупы; Киссура оклеветали в государевых глазах, и государь намерен его отозвать и казнить. Яжен ужаснулся и в тот же вечер отослал эти слова с курьером в армию к брату.

Через два дня государь кушал с Чареникой в беседке дыню, и вдруг пожаловался министру, что Арфарра совсем выжил из ума, лепетал третьего дни нивесть что, и, верно, знал, чем досадить Варназду, потому что тоска по Киссуру переела сердце государя: почему бы не послать вместо в него в армию другого человека?

– Я боюсь за него, – сказал, ломая руки, государь, – и притом мне без него одиноко.

Чареника стал прятать глаза и запинаться, и, наконец, с большой неохотой пробормотал, что, по его мнению, если уж так угодно государю, можно послать вместо Киссура чиновника по имени Астак.

Тут другой чиновник, случившийся в беседке, всегдашний друг Чареники, вдруг грубо закричал на Чаренику, чтобы тот не лгал в таких делах государю, упал на колени и произнес:

– Государь! Простите за грубость, но всем известно, что Киссур ждет лишь повода к мятежу! Если его отозвать из войска, он объявит, что его отзывают для казни, и взбунтуется! Ни в коем случае нельзя трогать Киссура: это-то и имел в виду Арфарра!

– Пошел прочь, болван! – закричал государь. – Арфарра имел в виду что-то другое.

Прошли еще четыре дня, и государь от тоски совсем заболел, ничего не ел и каждый день играл со щенком, который родился от Киссуровой суки. Надо сказать, это был пребезобразный щенок, – хвост яичком, широкое брюхо, короткие лапки и мордочка треугольная, как у выхухоли, – словом, все, что могло получиться от случайной связи волкодава с болонкой. Притом же щенок был то ли глух, то ли просто дурак.

На пятый день один из чиновников не выдержал и сказал государю:

– Государь! Нельзя видеть, как вы убиваетесь по этому негодяю! Меж тем всем известно, что Киссур вел переговоры с Ханалаем, пока им на помощь не пришли войска из Верхнего Варнарайна, и они оба договорились признать главенство тамошнего нового короля.

– Что за вздор, – возразил государь, – Киссур никогда не передаст командования другому!

– Дело в том, – возразил придворный, – что новый король Варнарайна – отец Киссура. Ходили слухи, что он погиб в верховьях Белой Реки: а он вернулся, и в тот же день, как он вернулся, его избрали королем.

А Чареника, поклонившись, произнес:

– Невозможно сказать, государь, – но эти двое сошлись на виду у всего войска и разговаривали. Притом у варваров такие обычаи, что сын не может сражаться против отца, и если он это сделает, то все войско ему изменит.

– Великий Вей, – вскричал Варназд, – разве можно заставлять человека драться против отца! Я отзову его и найду ему важнейшие дела в столице.

– Он не вернется, – возразил Чареника, – его уверили, что вы отзываете его для казни!

– Вздор, – сказал государь, – я напишу ему такое письмо, что он не сможет не вернуться.

* * *

Через четыре дня после вышеописанных событий Киссур отчитывал Ханадара Сушеного Финика под большим, с трех сторон огороженным навесом у канцелярской палатки. Солнце весело катилось в небе, меж резной листвы ближних кустов сверкали красные и белые ягоды. Под навесом стояло командирское кресло, и еще там было несколько шкур, клетка со священными мышами и лампадка перед клеткой.

Киссур Белый Кречет мало походил на первого министра империи: он был одет в кожаные доспехи с накладкой из серебра, и за спиной его в ножнах был двуручный меч с богатой рукоятью из булатной стали, усеянной драгоценными камнями, и так как эта рукоять торчала над его головой, то многим в его войске она напоминала железную корону Амаридов.

– Клянусь божьим зобом, – говорил Киссур, – этот человек сидит у твоего зятя третий день и не признается, кто он! Я говорю: «Как так», а они: «Да пытать некому!» Что за бардак!

В этот миг явился гонец и объявил, что у ворот лагеря стоят государевы посланцы.

Посланцы прошли под навес. Их было человек сорок, и вид у них был смущенный. Сущеный Финик как-то странно на них взглянул, поклонился и пропал. Киссур совершил перед чиновником по имени Астак, стоявшем впереди всех, восьмичленный поклон. Астак тоже отвесил восьмичленный поклон, и протянул Киссуру два запечатанных свитка.

– Вот государево письмо, – сказал он, – а вот государев указ, – передать командование и срочно быть в столице.

Киссур прочитал письмо и указ, поцеловал печать на указе и сказал Астаку:

– Я не могу передать вам командование.

– Вы хотите ослушаться государя?

– Здесь, увы, не регулярные войска. Мои командиры преданы мне лично. Если я покину их, войско рассыплется, а люди уйдут в стан наших врагов. Я служу государю и поэтому не выполню этого приказа.

– Так, – сказал Астак, – нынче много охотников служить государю так, как это им кажется правильным в собственных глазах. Ханалай служит государю, отец ваш служит государю, – уж не заодно ли с отцом служите вы государю?

Киссур поглядел на Астака. Чиновнику было лет сорок: он был нежен, хорош собою и жирен, с бородою, похожей на мешок. Он только что неплохо управился с восстанием близ Западных Озер: говорили, что при этом он сделал не все ошибки, которые можно было сделать, и конфисковал все имущество, какое можно было конфисковать.

– Убирайся, – сказал Киссур, – я не отдам тебе войска.

– Что ж, – сказал Астак, – я вынужден арестовать вас.

Однако это было легче сказать, чем сделать, потому что Киссур вытащил из-за спины двуручный меч, и заявил, что первый, кто к нему полезет, сегодня отправится спать в темную постель под зеленым одеялом, и охотников ложиться спать в такой ранний час не нашлось.

Стража при Астаке выхватила самострелы, но Киссур прыгнул за клетку со священными мышами, и Астак закричал, чтобы они не стреляли, а то попадут в мышь.

Астак стал увещевать Киссура и доказывать ему, что их тридцать человек на него одного, – но в этот миг вбежал чиновник с известием, что в лагере бунт, – и тут же под навес ворвались командиры Киссура во главе с Сушеным Фиником. Киссур отпихнул ближнего чиновника и спросил командиров:

– Вы чего раскудахтались?

Вперед выступил Сушеный Финик:

– Правда ли, что государь зовет тебя в столицу, чтобы казнить?

Господин Астак воздел руки и закричал, что государь полон величайшей любви к Киссуру. «Цыц», – сказал Сушеный Финик и для пущей верности сбил государева посланца с ног. Астак поднял голову и сказал, что смерть его будет на совести изменника. Тут кто-то взял толстый дротик, намотал на него волосы Астака и воткнул дротик в землю, чтобы эта выхухоль не поднимала головы. А Сушеный Финик продолжал:

– Государь прислал тебе письмо и приказ. Это скверный приказ, и все говорят, что и письмо не лучше. Прочти-ка нам его вслух.

Киссур побледнел, и один глаз у него от гнева выкатился наружу, а другой ушел глубоко внутрь. Он скорее бы дал изрубить себя на прокорм священным мышам, чем прочел это письмо вслух. Это письмо, действительно, совсем не походило на письмо государя к подданному, а скорее… Киссур ужаснулся при мысли, что подумают об этом письме грубые головы у солдатских костров… Это значит – опозорить имя государя! Тем более слухи такие в лагере уже ходили, и хотя все это была гнусная ложь, варвары, привыкшие к воинской любви, и гнусной-то ее не считали.

Киссур вытащил письмо государя, насадил его на кончик меча и сунул в плошку, горевшую перед клеткой со священными мышами: письмо выспыхнуло и стало гореть. Мыши заволновались. Когда письмо сгорело, Киссур опять спросил обступивших его командиров и воинов, которые уже слетелись к навесу, как мухи на гнилой арбуз:

– Чего вы хотите?

– Киссур, – сказал Ханадар Сушеный Финик, – когда ты отрубил моему королю голову в Барсучьем Логу, я и прочие знатные люди поняли, что это был неудачливый человек, и предложили тебе быть нашим королем. Ты сказал нам, что в империи королей не бывает, и мы признали себя вассалами государя. Однако теперь выходит, что в империи бывают и короли, и князья, и вообще черт знает что такое.

Киссур скрестил руки на рукояти меча, и выражение его лица было самое презрительное.