Наследница трех клинков Плещеева Дарья

Глава 13

Степан Иванович

В небольшом кабинете сидел за столом мужчина лет сорока с небольшим и читал распечатанные письма – одно за другим.

Это был довольно странный кабинет – скорее похожий на крестовую палату боярина былых времен. Целую стену в нем занимали образа в дорогих окладах, золотых и серебряных, отличной работы, развешенные с намерением составить иконостас: в четыре яруса, посередке, прямо над головой хозяина кабинета, «Благовещенье», справа от «Благовещенья» – «Спас нерукотворный», слева – «Казанская Богородица». Справа же от «Спаса», если хорошенько приглядеться или задать хозяину прямой вопрос, был образ святого Стефана-первомученика, в золотом окладе, позволявшем видеть только темное лицо с почти неразличимыми чертами и крошечные кисти рук. К окладу, без всякого помышления о хорошем вкусе, припаяны были большие драгоценные камни в оправах от перстней и подвесок, а то и от серег.

Хозяина, стало быть, звали Степаном. А если уважительно – Степаном Ивановичем. У него и лицо к уважительности весьма располагало – высоченный лоб, довольно большие и выразительные черные глаза. Нос был длинный, острый, с какой-то злодейской горбинкой, а вот ниже все было не столь хорошо – рот маленький, имевший вид куриной гузки, и маленький же, почти женский, подбородок.

Дверь кабинета приоткрылась, показалось лицо слуги.

– Чего тебе, голубчик? – ласково спросил Степан Иванович.

– К милости вашей некоторый человек, сказался бывшим подчиненным господина Чичерина, Бергманом.

– А, Бергман, помню, проси.

Полминуты спустя сыщик вошел в кабинет, поклонился, оглядел иконостас и перекрестился по-православному.

– Это хорошо, – одобрил Степан Иванович. – Так, глядишь, понемногу и в истинную веру перейдешь. Здравствуй, сударь, я тебя хорошо помню. Садись. С чем пожаловал?

– Я, господин обер-секретарь, не осмелился бы беспокоить вас по пустякам, – сказал Бергман. – Но дело такое… я полагаю, оно по вашему ведомству, то дело…

Обер-секретарь Правительствующего Сената умел слышать то, чего словами не выразишь. Вот и сейчас он сразу понял, что маленький, похожий на галку сыщик, несколько оробевший в кабинете, принес прелюбопытные сведения.

– Рассказывай, – приказал Степан Иванович, отложил недочитанное письмо и взял четки – перебирать во время рассказа.

– История долгая, должен заранее испросить прощения.

– Не трать времени, говори. Да сядь, в ногах правды нет.

Вторично проигнорировать приглашение сыщик не посмел. Он присел на краешек стула, всем видом показывая: отлично понимает, в чей кабинет явился, и вольностей себе тут позволять не может.

– Я, ваше превосходительство, уйдя из столичной полицейской конторы в отставку, стал браться за всевозможные комиссии, не часто, здоровье уже не прежнее, а иногда, понемногу, и имею свой штат служащих, небольшой, все люди добропорядочные, выполняют мои поручения отменно и не в ущерб своей прямой службе, – начал он. – Репутация моя привлекает весьма важных господ и дам…

– Знаю, репутация славная. Дальше.

– Я взялся за дело о поиске украденного младенца. Младенец законнорожденный, только был похищен злодеями с тем, чтобы обманом вытягивать деньги у родителей…

– Ты не про чадо Авдотьи Егуновой ли толкуешь?

– Про него. Мне удалось узнать, что бедное дитя скрывают на некой курляндской мызе. Я поехал туда со своими служащими, чтобы изъять дитя и тайно привезти к матери.

– Отчего тайно?

– Сделалось известно, что девица с рождения несколько не в своем рассудке, ведет себя, как малое дитя, почти не говорит, – объяснил Бергман. – Но, как это говорится по-русски, нет для вороны милей родного вороненочка. Мы приехали в Курляндию, но оказалось, что нас опередили. Девицу каким-то загадочным образом увезли в столицу два человека, чьи приметы я узнал. В Риге я едва не отыскал их. Из Риги они отправились в Царское Село и доставили девицу в некий дом, где она прожила довольно долго, пока моим людям не удалось выследить похитителей. Но эти похитители обнаружили слежку, у одного из них вышла драка с моим человеком, после чего они бежали из того дома, увозя с собой девицу, а мой человек был найден на дороге, без сознания и раненый.

– Печально это. Ты, мой друг, помолись о нем, – посоветовал Степан Иванович. – Прочитай акафист святому великомученику и целителю Пантелеймону, сделай это для своего человека.

– Непременно сделаю, ваше превосходительство, – пообещал Бергман. – Итак, я потерял было след похищенной девицы. Но я подумал – ведь двух мазуриков в Курляндию послал человек, близкий к госпоже Егуновой и знавший подробности моего розыска. Стало быть, нужно изучить ее окружение и таким образом опять напасть на след. И явилось, что подозрительны ее воспитанница Наталья Шильдер и княгиня Темрюкова-Черкасская. Ее сиятельство – лучшая подруга и родня Егуновой, интригу плести бы не стала, а проболтаться – любезное дело. Что касается девицы Шильдер – взята в дом из милости уже двенадцатилетней или чуть старее, ей совершенно ни к чему, чтобы ее покровительница отыскала свое родное дитя.

– Ты только тогда, сударь, стал искать виновника в окружении Егуновой, когда совсем след девицы утратил? – строго спросил Степан Иванович. – Плохо. Я был о тебе лучшего мнения.

– Сам понимаю и каюсь, – Бергман развел руками. – Но я у злодеев на хвосте сидел! На плечах висел! Немного оставалось, чтобы захватить их в Царском Селе вместе с девицей! Но, ваше превосходительство, по-русски говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло. Если бы не оплошность моя, то я бы не стал свидетелем очень важной беседы, такой, что в прежние времена вошел бы к вам сюда с криком: «Слово и дело!»

– Ого! Продолжай, друг мой, продолжай… да не велеть ли подать угощение? – не дожидаясь ответа, Степан Иванович позвонил в серебряный колокольчик и приказал отворившему дверь слуге: – Квасу и пирогов, голубчик, как всегда. У меня, сударь, отменный квас, даже перед Господом стыдно – в пост все скорбят, а я радуюсь и квасом утешаюсь. Итак, «Слово и дело»?

– Да, – твердо сказал Бергман. – Я сам не знаю, что выйдет, коли потянуть за мою ниточку, однако чую – там пахнет государственной изменой. Потому-то я и здесь…

– Продолжай.

– Княгиня, которую я желал расспросить, кто из ее людей мог слышать разговоры с Егуновой о поисках девицы, позвала меня к себе домой спозаранку, чуть ли не в спальню.

– Ах она проказница! – Степан Иванович рассмеялся.

– И наняла меня, чтобы я выследил ее любовника, а тот любовник служит в Коллегии иностранных дел помощником управляющего архивом.

– Фомин?

– Он самый, ваше превосходительство. Она толковала, что будто бы он ей неверен, но, сдается, наводила на мысль, что он и мог польститься на дочку госпожи Егуновой. Он небогат, не чиновен, не знатен, а коли успел бы с девицей повенчаться, да она показалась бы с плодом, – хошь не хошь, терпи этакого зятя. Я подрядился. И вот минувшей ночью он совершил попытку тайно обвенчаться с указанной девицей.

– Ловок! А чего ж выжидал?

– Может статься, забеспокоился, что любовница подсылает людей следить за ним. Она порядком его постарше и дарит его дорогими безделушками – вот и привык осторожничать.

– А не твоих ли служащих заметил?

Бергман пожал плечами и развел руками: я-де за Фомина не ответчик, что у него в голове – знать не могу.

– Мои люди выследили его, когда он близ полуночи выехал из своего дома и отправился в окрестности Смольного монастыря, – продолжал сыщик. – Он условился с неким заштатным иереем, чтобы обряд произвести скрытно у того в дому. За мной послали, я поехал туда сам и захватил эту пару в самом начале венчания. И тут-то, ваше превосходительство, начались чудеса. Мы попытались вызволить из их рук девицу, чтобы отвезти ее к матушке, они сопротивлялись, мы едва не разгромили дом, где следовало быть венчанию, и вдруг к ним пришла помощь. Два кавалера ворвались во двор, где было побоище, напали на моих людей и заставили их отступить, причем ранены оказались почти все мои служащие, да и я получил царапину. Затем они отступили и полагали, будто скрылись.

Слуга явился с подносом. На подносе был большой глиняный кувшин, две кружки, блюдо с постными пирогами.

– Среда, всякий русский человек не приемлет мясного и молочного. Угощайся, любезный Бергман, – сказал Степан Иванович. – От столь долгих речей, того гляди, глотка пересохнет. Я и соловейкам своим квас велю давать, чтобы пели бойчей.

Иной собеседник бы не обратил внимания на странную методу поить птиц квасом, но Бергман знал, кого Степан Иванович в хорошую минуту зовет соловейками, и внутренне содрогнулся.

– Есть у меня один служащий, рекомендую вашему превосходительству – ловок и скор, движется бесшумно, как кошка, и при том молод, не более двадцати лет, его можно выучить полезному для Отечества ремеслу, – Бергман подавил вздох, уж больно ему не хотелось расставаться с шустрым пареньком. Но когда Степан Иванович заведет речь о певчих пташках – последние штаны отдашь, лишь бы от него таких речей не слышать. Горе той пташке, что попалась ему в когти и вынуждена петь под розгами и плетьми…

– Отменно, сударь, такие люди мне нужны, ох как нужны. Итак, что сотворил сей служащий? – Степан Иванович был само благодушие.

– Когда злодеи наши вместе с девицей и с помощниками своими убрались, он неприметно последовал за ними и, поняв, где они, быстро вернулся за мной. Они ушли недалеко и остались там для беседы. Я уже имел честь доложить, что венчанию следовало быть неподалеку от Смольного монастыря, где ныне Екатерининский институт. Там много недостроенных строений, в том числе и огромный собор. И в него, оказывается, можно проникнуть…

– В собор Воскресенья Христова? – удивился Степан Иванович. – И эти подлецы туда забрались? Впрочем, он ведь не освящен и не убран, так что, пожалуй, особого греха нет…

– Они там даже свечу зажгли. Этот гнусный жених прихватил с собой позолоченную венчальную свечу, ваше превосходительство, я сам ее видел. Итак, в соборе сошлись два мазурика, которые выкрали девицу Егунову, сама безмозглая девица, приставленная к ней служанка, жених и два их товарища, которые охраняли дом, назначенный для венчания, и в нужную минуту пришли им на помощь. А теперь, ваше превосходительство, приготовьтесь – скажу нечто неожиданное.

– Господи, помилуй нас, грешных… Говори, я ко всему готов!

В голосе Степана Ивановича звучала насмешка, словно бы он потешался над паникой, в которую впал сыщик. Но лицо обер-секретаря Правительствующего Сената вмиг переменилось, когда он услышал:

– Один из тех людей был Фрелон.

– Кто?!

Они смотрели друг на друга – а видели оба одно и то же: легчайшую тень, что переносится в немыслимом прыжке через забор, взмах епанчи, полет сбитой выстрелом с головы треуголки и, дивным образом, – лицо. Смеющееся лицо мужчины, знающего, что равных ему нет…

– Фрелон, ваше превосходительство, я узнал его, да и мудрено бы не узнать…

– Этого лишь недоставало…

– Именно так, ваше превосходительство.

Степан Иванович помолчал.

– Ведь ты, сударь, из-за Фрелона должен был подать в отставку? – вдруг спросил он.

– Это одна из причин…

– Главная! Ты кому лгать собрался – мне?!

Сыщик съежился и крепко пожалел о своем решении явиться в этот кабинет. Однако и не явиться – не мог.

– Господи, прости мою душу грешную, – вдруг с чувством произнес Степан Иванович. – И ты меня прости, сударь, что осерчал… Фрелон, говоришь?

– Он самый. Я узнал его. Венчальная свеча дала довольно света.

– И что? Подслушать удалось?

– Очень мало. Но видел я довольно. Он добрый приятель тому из мазуриков, что моложе. У того тоже примета – волосы такой белизны, что ни с какой пудрой не сравнится. Они стояли рядом, хохотали и хлопали друг дружку по плечам.

– Фрелон и мазурик?

– Именно так. Они веселились, что удалось спастись и никто не пострадал. А приятель Фрелонов толковал о чем-то со вторым мазуриком – второго я, сдается, встречал чуть не десять лет назад, тоже по какому-то сомнительному делу, но прозванье запамятовал.

– Дальше!

– Они расстались. Нас было двое – я пошел за Фрелоном, мой служащий – за мазуриками и девками. Но тут оплошность вышла – я не знал, что они верхами. Они вернулись к дому, где чуть не случилось венчанье, и оказалось, что их кони привязаны совсем близко. Они ускакали…

– А вы?!

– А наши кони были привязаны с другой стороны, ваше превосходительство. Мы опасались суетиться чересчур близко к тому дому. Зато мой служащий выследил наконец мазуриков и сегодня утром узнал все обстоятельства. Известен ли вам фехтовальный зал господина Фишера, что на Невском?

– Известен.

– Это основательное каменное здание, имеющее два входа. Если войти с черного и подняться наверх – там будет квартира, которую прежде занимал кто-то из фехтмейстеров. А теперь в ней поселили дочь госпожи Егуновой со служанками. То есть, я мог бы хоть сегодня вернуть дитя матери…

– Нет. Подождет! Прежде всего – Фрелон. Слышишь, сударь?! Никаких матушек с младенцами, пока не изловим чертова Шершня!

Степан Иванович стукнул кулаком об стол, пустая кружка подскочила, постные пироги выпрыгнули из блюда, кувшин чудом устоял.

– А ты смел – не побоялся ко мне прийти… Меня – не побоялся! Ишь! Даром что немчик!

Бергман понял – самая трудная часть беседы позади.

– Я поставил своих людей у того дома. Вести ли им впредь наблюдение, или их сменят ваши люди, ваше превосходительство?

Степан Иванович задумался.

– Пока, денька два, ты сам мазуриков посторожи, потом я подберу подходящих людишек. Ишь ты, Фрелон! Слава те, Господи! Вот он и вылез!

Этот человек был три года назад прислан в Санкт-Петербург французским «королевским секретом» в помощь консулу Росиньолю. А помощь могла быть самой непредсказуемой.

Франция тогда объявила России негласную войну. Французский посол в Константинополе граф де Вержен по приказу герцога де Шуазеля, бывшего тогда министром морским и военным, подбивал султана начать войну с Россией. Когда война началась, в турецкой армии вдруг оказалось множество французских советников. Цель была простая – чтобы увязшая на юге Россия долго еще не имела возможности вмешиваться в европейские дела. Для этого же французский монарх помогал и польским бунтовщикам.

Потом Росиньоля сменил посол Сабатье де Кабр, и человек, называемый в тайной переписке Шершнем, по-французски – Фрелоном, перешел к нему как бы по наследству. И как раз вокруг Коллегии иностранных дел вертелся этот Шершень, доставляя немало хлопот. После начала турецкой войны французский король и его морской министр додумались, что неплохо бы послать к греческим островам большой флот и потопить эскадру Алексея Орлова. Испанский король-союзник дал свое согласие, требовалось знать, как отнесется к этой затее Англия, кого предпочтет – европейскую приятельницу-врагиню Францию или азиатское безумное государство, опасное своими планами и внушающее ужас своими дикими просторами. Требовались копии важных бумаг.

Фрелон был не просто смел – он был нагл, он умудрялся подкупать самых неожиданных людей, а несколько неподкупных отправил на тот свет – чье-то тело нашли в Фонтанке, чье-то – в заброшенном доме на Васильевском острове. Он, как истинный Шершень, наносил своим длинным острым жалом болезненные уколы. Наконец его выследили, едва не схватили – но он с двумя товарищами ушел загадочным образом, сильно озадачив столичную полицию и самого генерал-полицмейстера Чичерина. Люди не способны на такие прыжки, люди не уворачиваются от пуль! А Бергман своими глазами видел и бег по двору, простреливаемому целыми залпами, и прыжок. На ком-то начальству следовало сорвать злость – несколько полицейских чинов, проваливших ту облаву, были изгнаны с позором.

А потом и замысел Шуазеля оказался пустым мечтанием, англичане весомо предупредили, что не потерпят франко-испанского нападения на русскую эскадру, и сам министр стал стремительно терять свое влияние. Наконец он год назад был выпровожен в отставку, и в Санкт-Петербурге вздохнули с облегчением. Оказалось, рано радовались – французские агенты никуда не делись и затаились, ожидая приказов.

– Так-таки ничего не расслышал в соборе? – спросил Степан Иванович.

– Они говорили по-французски. Кое-что разобрал.

– А где при том был Фомин?

– Рядом стоял, с венчальной свечой, а второй мазурик и Фрелонов приятель – чуть в отдалении, и при нем – обе девицы. До меня донеслись только возгласы – кто как и кого ударил в ухо или в брюхо. После того, как удалось благополучно убраться из священникова дома, они от души этому радовались и веселились. Но потом Фрелон строго говорил с женихом, что-то ему внушал, тот слушал и кивал. На мой взгляд, это была препорядочная головомойка.

– А девки?

– Стояли в обнимку, молчали. Да что с них взять – одна природная дура, вторая ей чулки стирает…

– А скажи, сударь, как полагаешь, для чего теперь Фрелону свой человек в Коллегии иностранных дел? – спросил Степан Иванович. – Вроде их королишко попритих и все больше по амурной части промышляет, а не в гран-политике. Что бы он мог тайно поручить своему послу?

– Я не дипломат, ваше превосходительство, не знаю, какова тайная связь между Коллегией иностранных дел и французским послом, – сказал Бергман, – да и не мое это дело. Но связь имеется, и осуществляет ее, судя по всему, главным образом один из двух мазуриков, тот, что помоложе. Его имени я пока не знаю, но людям вашего превосходительства сделать это проще, чем моим. Я же покорнейше жду ваших распоряжений.

– Слава те, Господи! – вдруг, воздев руки, воскликнул Степан Иванович. – Молебен велю отслужить! Милостыньку раздам. А ты, Бергман, хитер! Испугался, что ненароком в мои делишки залезешь, и тут же прибежал, хвалю! Слушай же – ничего пока не делай, устрой наблюдение, два-три дня с того дома глаз не спускай. Теперь уж, как ты верно заметил, мои людишки возьмутся за дело и докопаются, что значит такая дружба меж Коллегией и послом. Ты же и поблизости от Фомина не появляйся. А княгине докладывай, что-де следишь, не покладая рук, ног и прочих членов!

Степан Иванович тихонько засмеялся и вдруг замолчал.

– Смехотворение – грех, – строго сказал он сам себе, потому что Бергман присоединиться не осмелился. – Не реготал? Молодец, немчик. Пошлю сегодня за Чичериным, пусть тебя обратно возьмет. Ведь ты своих людишек из кого навербовал? Из мещан, я чай? А будешь командовать опытными полицейскими. Этого ж ты желал, хитрый немец? Такую цену за свой товаришко запросил?

– Как будет угодно вашему превосходительству, – смиренно отвечал Бергман.

– Или – ну его, Чичерина? Ко мне пойдешь? Я своих людей милую и жалую. А коли православную веру примешь – высоко поднимешься.

– Как будет угодно вашему превосходительству…

– Радости в голосе не слышу!

И доподлинно – какая уж тут радость. Страх, кое-как скрытый страх – а Степан Иванович на сей предмет имеет натасканное ухо. Понял! Показывает недовольство. Но, сдается, всего лишь показывает. Нарочно задавал вопросы, чтобы услышать желанный страх. Он это любит.

Но и Бергман – не простачок. Простак бы после тех ночных приключений и не подумал идти к обер-секретарю Правительствующего Сената в надежде, что как-то оно все обойдется, останется скрыто. А коли допустить, что собственные сыщики Степана Ивановича уже висят на хвосте у Фрелона? Уже знают, какие петли он вьет вокруг Коллегии иностранных дел? Уже и имя того белобрысого черта выяснили? А через день-другой докопаются, что отставной полицейский служащий Бергман в эту историю замешался, нечто важное прознал – а не донес?

Ибо не зря Степан Иванович поставлен возглавлять Тайную экспедицию, образованную взамен Тайной канцелярии. А фамилию его произносят с неподдельным трепетом, чуть ли не озираясь, – Шешковский. Что бы ни говорила государыня своим любезным иностранцам, своим драгоценным философам, а сведения Шешковский добывает в казематах Петропавловки, в своих пыточных камерах. И уже не стесняется вслух говорить, что страсть как любит созерцать добычу сведений и давать наставления своим катам.

– Радость, не радость, а коли возвращаться на службу – то буду делать, что велят, ваше превосходительство, – ответил Бергман. – До того случая с Фрелоном нареканий на меня, кажись, не было.

– Ты славный немчик, – согласился Шешковский. – Квас-то выпил?

– Выпил, ваше превосходительство.

– Ставь кружку на стол. И делай, как я. Я говорить буду, а ты знай крестись да повторяй!

Степан Иванович вышел из-за стола и опустился на колени, лицом к своему иконостасу. Сыщик также опустился, но не вровень с ним, а чуть позади, ведь и перед Господом начальство должно быть на виду, а подчиненные – в тени.

– Возбранный Воеводо и Господи, – запел негромко Степан Иванович, – ада победителю, яко избавлься от вечныя смерти, похвальная восписую Ти, создание и раб Твой; но, яко имеяй милосердие неизреченное, от всяких мя бед свободи, зовуща: Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя!

Бергман пытался шептать вслед за Шешковским, но получалось плохо – он к тому ж смущался, не желал портить такую складную молитву, и ограничился в конце концов тем, что повторял в нужных местах: Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя!

А Степан Иванович знал акафист наизусть, любил его, душу в него вкладывал – сказывали, что и в казематах Петропавловской крепости с особливым удовольствием его исполнял.

– Ангелов Творче и Господи cил, отверзи ми недоуменный ум и язык на похвалу пречистаго Твоего имене, – радостно просил он, – якоже глухому и гугнивому древле слух и язык отверзл еси…

Акафист изобиловал непонятными Бергману словами – но было не до того, чтобы пытаться уразуметь. И душа сыщика унеслась от образов прочь – туда, где возле фехтовального зала мусью Бальтазара Фишера бродил молодой глазастый разносчик с лотком галантерейного товара, бродил и бродил, почти не торгуя, зато внимательно поглядывая, какие люди входят в переулок и выходят из него, и нет ли среди тех людей одного мазурика белобрысого, на вид лет двадцати пяти, и другого – куда как постарше, темноволосого, кому бы не грех напудрить башку, чтобы хоть так скрыть густую седину.

Петербуржская погода к таким прогулкам не слишком располагала, но разносчик не имел права уходить – хоть ливень, хоть потоп. Ливня не было, более того – к вечеру чуть-чуть подморозило, и на кусок серого сукна, прикрывавшего товар, упали первые в этом году крошечные хрупкие снежинки.

Глава 14

Бротар против «королевского секрета»

Сергей Пушкин выполнил почти все распоряжения Бротара именно так, как они выглядели в письме, полученном еще в Риге, за два дня до отъезда.

Письмо было странное, с какими-то намеками, с требованиями вести монашеский образ жизни и ни с кем – решительно ни с кем! – не знакомиться. А Пушкин и в Риге-то едва не помер от скуки; он надеялся, что в прекрасном Амстердаме повеселится вволю; ассигнации ассигнациями, а в свободное время можно наконец дать себе волю и затеять в хорошем обществе настоящую игру. Тем более что игры с большими ставками в его жизни давно уж не было.

Приехав в Амстердам, Пушкин поселился в «Гостинице принца Хендрика» неподалеку от Площади Дам, выждал немного (при всей любви к оставленной дома крепостной подруге, почти супруге, он позволил хорошеньким девицам несколько себя развлечь) и, по Бротарову указанию, перебрался в «Семь мостов». Переезд этот совершился чуть ли не ночью, как рекомендовал Бротар, и хозяин поселил нового постояльца в ожидавшей его комнате, маленькой и неудобной, зато имевшей чуть ли не особый выход в переулок. Оказалось, за комнату и чуланчик для пушкинского крепостного человека уплачено на два месяца вперед. Бротар заранее позаботился о том, чтобы иметь возможность незаметно навестить сообщника.

Появился он не сразу – Пушкин, не зная о существовании господина Поля, ворчал и негодовал, клял француза последними словами, но ничего предпринять не мог. Наконец Бротар явился – разумеется, без предупреждения, вспугнув хорошенькую горничную, уже стоявшую у постели в известной позитуре с задранной юбкой.

– Дьявол бы вас побрал, любезный аббат! – сказал Пушкин, когда дверь за горничной захлопнулась. – Объясните, Христа ради, что произошло. Ваше письмо было похоже на приказ по армии – первая колонна марширует, вторая колонна марширует…

– Дела наши плохи, – без оперных увертюр доложил Бротар. – Я скажу вам сразу правду, чтобы вы осознали опасность нашего положения, а не делали вид, будто поняли мои намеки. За нами следит «королевский секрет».

Он кутался в широкий и плотный плащ, хотя маленькая комнатка была отлично натоплена и Пушкин сидел на кровати в одной распахнутой на груди рубахе. Бротару хотелось сперва согреться под плащом, а главное – поместить в тепло ноги в мокрых чулках. Ему слишком поздно пришло в голову, что можно было взять с собой запасные чулки – они бы отлично поместились в просторных карманах кафтана.

– «Королевский секрет»? Это что за тварь?

Бротар вздохнул – чего и ждать от бывшего гвардейца, озабоченного лишь карточной игрой и успехами у дам? О Франции сей кавалер знает лишь то, что ее столица – прекрасный Париж со множеством соблазнов. Который из Людовиков сидит на троне, по-прежнему ли у него в фаворе герцог де Шуазель, или спроважен в отставку, чем чреваты для Франции отношения между Англией и Россией, прелестному созданию знать как будто незачем. А ведь кавалеру уж тридцать, и ему принадлежит некоторая часть замысла о подделке ассигнаций. Занятно, что человек, бывавший во Франции, столь мало знает о ней… впрочем, съездил Пушкин в Париж лихо!

Может ли молодость служить извинением? Для человека, не знающего Париж так, как аббат-расстрига Бротар, вряд ли. Но Бротар отлично знает, на что способны парижские шлюхи высшего разбора – те, которым платят золотом и бриллиантами. Сам он с ними дела не имел, а наблюдал за их проказами. Историю Сергея Пушкина он знал, поскольку жил тогда в Париже и сам игрывал в карты довольно удачно. Он только не мог предположить, что однажды судьба сведет его с русским молокососом, насмешившим парижский свет своими выходками.

Еще при покойной государыне Елизавете Сергея Пушкина послали в Париж курьером – таким образом покровительство, которое оказывал князь Дашков его старшему братцу, и на него распространилось. Он должен был передать самому Вольтеру чуть не сундук с бумагами, необходимыми для затеянной философом истории Петра Великого, памятные медали, отчеканенные в честь этого государя, и, чтобы веселей работалось, две тысячи червонцев аванса. Шлюхи сразу сообразили, кого им бес послал. В одном из домов, куда привели молокососа, началась большая игра, деньги со свистом улетели, Пушкин сгоряча решился играть в долг. На следующий день он заложил в один из парижских ломбардов медали. Но все равно дело кончилось долговой тюрьмой, откуда его с немалым трудом вызволило российское посольство. Весь Париж потешался – особенно много смеха вызвало предположение о заложенном в ломбард сундуке с Вольтеровыми бумагами. Досталось бы и Вольтеру, связавшемуся с этими безумными русскими и подрядившемуся написать историю царя Петра словно бы в противовес им же написанной тридцать лет назад истории шведского короля Карла Двенадцатого, если бы он был в Париже и имело хоть какой-то смысл язвить его эпиграммами. Но Вольтер ждал упомянутого сундука в своем имении – в Фернее, и менее всего беспокоился о злословии парижан – за долгие и бурные годы, полные вражды со всеми на свете, главным образом с власть имущими, старик отрастил себе весьма толстую шкуру.

Молокососа отправили домой, и он ехал в весьма удрученном состоянии – полагал, что на военной службе после таковой эскапады поставлен крест. Гражданская его мало привлекала – чиновников он, как всякий, кому довелось хоть немного послужить в гвардии, несколько презирал. Оставалась одна карьера – картежная.

Когда Бротар познакомился с красавчиком, тот уже успел опозориться в приличных гостиных, где игроки не лыком шиты – догадались, что у этого господина в рукаве всегда припрятал лишний туз. Единственной ценностью Сергея Пушкина в Бротаровых глазах было то, что он имел старшего брата, коллежского советника, а о том по-приятельски заботился сам фаворит государыни – по его протекции Михайла Пушкин получил должность опекуна Московского воспитательного дома, для разумного человека – весьма хлебную. А то, что старший братец еще служил в Мануфактур-коллегии, через которую проходили весьма крупные сделки, и навело Бротара на мысль о подмене правильных ассигнаций фальшивыми.

– «Королевский секрет» – это тайная служба его христианнейшего величества, – кратко объяснил Бротар. – Когда-то я исполнял ее поручения, и вот человек, которому я подчинялся, как-то прознал о моих визитах на бумажные мельницы…

Звучало в меру скорбно и весьма почтенно – пусть мальчишка знает, что у старшего товарища славное и опасное прошлое. Пусть уважает, черт бы его побрал… любопытно, способны ли эти русские уважать кого бы то ли было?.. Преклоняться – способны, быть друзьями – способны, а насчет уважения Бротар сильно сомневался.

– Черт возьми! – сказал на это Пушкин. – Неприятно, однако что за дело христианнейшему королю до нашей проделки в России?

Тут оставалось лишь развести руками.

Бротар довольно скоро сообразил, для чего понадобилось господину Полю знать все о затее фальшивомонетчиков. Подделка ассигнаций, выполненная столь тщательно, чревата замысловатыми последствиями. Даже если сами затейники ограничатся разумной суммой, то «королевский секрет», завладев всем оборудованием, сможет наштамповать этих бумажек немыслимое количество. Запущенные в торговый оборот, они натворят немало бед, прежде чем изумленные мужи из Коммерц-коллегии сперва догадаются, а потом и в точности дознаются о причине.

Он менее всего беспокоился о судьбе России и российской торговли. Но он понимал, что когда дело раскроется – сибирские рудники распахнут свои объятия всем троим затейникам, и по такому случаю их отыщут в прекрасной Швейцарии и даже выкрадут. Хотя можно сбежать и в Америку, там вряд ли найдут, но в Америке неспокойно, и англичане, которые там хозяйничают, люди суровые. К тому же Англия сейчас выступает на стороне России…

«Королевский секрет» мог и другой план составить – если Бротара прислала в Амстердам некая очень важная персона, отыскать эту персону, застращать и принудить к исполнению своих поручений. Об этом даже думать не хотелось. Нетрудно догадаться, в какой восторг придет господин Поль, обнаружив, что такой персоны в природе не существует. Пожалуй, его месть будет ненамного приятнее сибирских рудников…

– Христианнейшего короля радует все, что России во вред, – кратко объяснил Бротар Пушкину. Потом взял стул, установил его чуть ли не вплотную к печке и уселся так, чтобы тепло шло к ногам. Треклятые голландские ветры на пользу здоровью не шли – Бротар боялся, что эта зима совсем его доконает, и недоумевал – как же сами-то голландцы ее переносят?

– Хотите горячего вина? – вдруг спросил Пушкин. Спросил с совершенно искренней заботой – иногда в нем просыпалась взамен светской любезности неподдельная доброта, и это смущало Бротара: он не знал, надолго ли доброты хватит. Характер Пушкина вообще поражал его причудливостью: то бывший гвардеец капризничал на манер больного дитяти, то пускался в рискованные карточные авантюры на грани обычного воровства, а то вдруг делался примерным семьянином и сожительствовал с крепостной девкой собственного братца Аграфеной как примерный супруг, играя с малыми своими детишками и наряжая подругу в шелка; и это также длилось недолго.

– Хочу. Велите принести. Вы написали брату?

– Да, – соврал Пушкин. Он собирался – но все никак не мог собраться. А послание требовалось страстное и вдохновенное, чтобы брат Михайла мог читать его в приличном обществе. Что-то вроде: «…здесь, в Спа, собирается отменное общество, на водах составились приятные кружки, в которых блистают дамы высшего парижского света. Мое лечение продвигается отменно, однако телесному здоровью сопутствует прекраснейшая болезнь сердца – я влюблен в лучшую из здешних дам и смею надеяться, что сам ей не противен…»

Пушкин встал, потянулся, бездумно улыбнулся, глядя в потолок. Он был очень хорош собой – и он не мерз, ему не было зябко в натопленной комнатке под отсыревшим суконным плащом, который пора бы сбросить. Бротар поймал себя на остром чувстве тоски: отчего он не молод, не крепок, не беззаботен? И тоска потащила за собой другое чувство: Пушкин вдруг сделался ему неприятен. Необходим – и неприятен. Без этого игрока и щеголя невозможно было осуществить план, одно его глупое слово брату Михайле – и все впустую, деньги потрачены напрасно!

Утешением служило то, что встреча с Пушкиным в Амстердаме по замыслу Бротара была первой и последней.

Будить спавшего в чулане пушкинского человека, Антипку, чтобы отправить его за служанкой, не имело смысла – да и лучше бы ему не видеть Бротара, чтобы сдуру не проболтаться о визите. Накинув шлафрок и подпоясавшись, Пушкин вышел из комнатки и вскоре вернулся.

– Нам принесут горячее вино и ужин, – сказал он. – Да снимите же наконец свой плащ, от него уже пар поднимается! Обещали подать горячую сельдь – они ее тут жарят в свином жире, едал я блюда и похуже, это вас по крайней мере согреет. И к вину – сыр двадцати сортов. Сыр и девчонки – единственное, что меня тут утешает. Сыр хорош, а девчонки толсты, глупы и на все готовы…

– А толстые голландские отбивные? С перцем, с пряностями? – спросил Бротар. – Поселившись тут, я даже удивился, насколько здешние жители знают толк в пряностях и в соусах. Удивить парижанина соусом – это, знаете ли, нелегко… Но слушайте. Я пришел ненадолго, а рассказать нужно много. Вам придется жить тут тихо и обходиться без карт, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания. Если на вас обратит внимание «королевский секрет» – считайте, мы погибли…

Пушкин посмотрел на него очень недоверчиво.

– Что вы успели сделать, господин Бротар? – спросил он.

– Успел я очень много, прежде чем открылось, что за мной следят. Я нашел в еврейском квартале мастера-резчика, который делает отличные штампы для букв, цифр и виньеток. Его медные штампы сделаны изумительно – ими можно пользоваться так, как красавица пуховкой для пудры, – без стука и шума. А главное – этот человек не сует нос в чужие дела. Затем я нашел в Зандике мастера по фамилии Каак, который взялся сделать формы для бумаги, такие, что от российских не отличить. И он их сделал, но не отдает! Вот, полюбуйтесь!

Бротар достал из кармана несколько листков, протянул Пушкину, тот посмотрел их на свет, присвистнул.

– Надо сравнить! Подождите, друг мой…

Российские ассигнации он держал в бауле, на самом дне.

Откопав их, он стал придирчиво сравнивать водяные знаки.

– Не трудитесь, я все проверял с лупой и с циркулем, – ворчливо сказал Бротар. – Не придраться! Обе формы Каак сделал за три недели и за десять червонцев. Он действительно отменный мастер – и редкая скотина! Знаете, что он мне преподнес? Он явился в гостиницу – вообразите, он нашел гостиницу, куда меня поселили господа из «королевского секрета», – и заявил, что догадался о моих намерениях. Он, видите ли, изготовив формы, наконец-то понял, для чего они нужны! Я посмеялся бы над тугодумом – это ведь и для голландца совершенно неслыханное тугомыслие, – но следующее его заявление ввергло меня в прострацию. Он потребовал свою долю в прибыли.

– Черт бы его побрал! А вы полагали, человек, делающий формы для гербовой бумаги, болван? – в ярости спросил Пушкин. – Все кончено, он уже наверняка пишет донос!

– Отчего бы ему писать донос? – спросил Бротар.

– Оттого, что вы отказались делиться с ним прибылью. Вы же знаете, что сие невозможно!

Пылкий нрав Пушкина проявлялся обычно некстати – вот и теперь он принялся вопить, не подумав, что за дверью может оказаться кто-то из гостиничных слуг. Они французский знают недостаточно, чтобы читать Вольтера, но слово «прибыль» наверняка опознают. А потом, если «королевский секрет» затеет розыск, за небольшое вознаграждение исправно доложат людям господина Поля о ссоре между двумя постояльцами из России, еще и приврут для важности.

– Отчего же? Я согласился заплатить ему, – отвечал Бротар. – Иначе он передал бы образцы бумаги, которые у него оставались, в полицию. Он требует не просто денег – он честный человек, господин Пушкин, и от такой честности у меня волосы встали дыбом. Я бы назвал это истинно голландской честностью – он ни единого су не хочет взять просто так, в вознаграждение, он собирается навязать мне товара на восемьсот гульденов.

– Какого товара? – спросил изумленный Пушкин.

– Бумажного! Я должен расплатиться с ним заказом. Итак, я по его просьбе, весьма похожей на угрозу, заказал ему партию бумаги в восемь тысяч листов, по два голландских штивера за лист. И он теперь исправно с этой бумагой возится. Настанет день, когда он ее изготовит…

– Восемь тысяч?! Да это же, это…

– Не так уж много, даже ежели ассигнации сторублевые. Заплатит ему «королевский секрет» – эти господа очень хотят поскорее запустить в оборот фальшивые ассигнации. И тогда я, получив и бумагу, и формы, отправлюсь в Санкт-Петербург…

– А я?!

Тут дверь отворилась и вошла служанка с подносом.

Там было все обещанное – и жареная сельдь, и сыр замечательной желтизны, и хлеб, и кувшин с горячим вином, и две фаянсовые кружки, белые с синим узором. Если бы этот поднос увидел художник – быть бы ему нарисованным и проданным за хорошие деньги под названием «Голландский натюрморт». Но его увидели только аббат-расстрига и бывший преображенец, выгнанный из полка за шулерскую игру. А им в тот вечер было не до возвышенных чувств и живописного искусства.

– Слушайте внимательно, – сказал Бротар, когда служанка сделала неизменный книксен и вышла. – Вы живете здесь и ждете знака от меня. Я еще сам не ведаю, как извернусь, но я сумею совершить подмену. Формы плоские, их удобно прятать, и господа из «королевского секрета» даже придумали, в чем именно они могут быть скрыты, – в музыкальном инструменте. Путешественник везет с собой в Россию клавикорды – что может быть невиннее? Остается самое трудное – подменить формы и прочее, чтобы нафаршировать клавикорды чем-то иным. А формы, штемпеля и часть бумаги тайно передать вам, чтобы вы после моего отъезда привезли их в Россию и доставили вашему брату.

Он налил в кружку горячего вина и медленными глотками выпил около половины. Подействовало все сразу – и жар, и пряный аромат, тоже имеющий, как видно, согревающие свойства. В горячее вино добавляли корицу, гвоздику, мускатный орех, но главное – крепчайший ямайский ром, и сам по себе обладающий причудливым вкусом. Впустив в себя этот жар и ощутив настоящее наслаждение, Бротар улыбнулся.

– Я ничего не понял… – растерянно произнес Пушкин. – Вы повезете неведомо что вместо форм, но для чего?..

– Для того, что вместе со мной поедет человек из «королевского секрета». Вы думаете, меня отпустят одного с этим клавесином, или виолончелью, или арфой? Они полагают, что я передам формы и бумагу некоему высокопоставленному лицу, после чего необходимости в моих услугах уже не будет. А какую интригу сплетет этот посланный со мной человек – мне и подумать страшно. Он не должен знать о вашем брате и о господине Сукине, понимаете? Он не должен знать, куда отправятся фальшивые ассигнации! Это не его дело! Я буду водить его за нос, пока не приедете вы с настоящими формами и бумагой. В Санкт-Петербурге вы с братом устроите все так, как мы задумали, и, когда у вас в руках будут деньги и вы направитесь прочь из России, я к вам где-то на пути присоединюсь.

Пушкин задумался, осознавая замысел.

– Вы, сударь, едете первым, я – недели две спустя, – сказал он. – Это мне понятно… Однако как вы растолкуете «королевскому секрету» свое поведение в столице? Ведь вы должны встретиться с тем, кто поручил вам заказать формы! Вы можете морочить этим господам голову несколько дней, но потом они начнут домогаться, где тот заказчик и отчего вы к нему не идете! Но вам нужно продержаться хотя бы месяц! И что вы им скажете?

Бротар допил вино и взялся за жареную сельдь. Ему вдруг захотелось съесть хоть кусочек.

– А я уже сказал, – сообщил он. – Я навел «королевский секрет» на ложный след. Помните, вы в Риге познакомили меня с молодым человеком, который вез в Санкт-Петербург девицу?

– С Нечаевым?

– Да. Господи, до чего же костлява эта сельдь… Так вот – я сказал господам из «королевского секрета», что Нечаев – посредник между мной и тем, кто заказал формы для бумаги.

Тут Пушкин от изумления высказался совершенно по-русски, но Бротар его отлично понял.

– Вам жаль его? – спросил бывший аббат. – Но вы поверьте, он из тех людей, которые долго не живут. Если Фортуна случайно уберегла его от какой-то неприятности – то лишь потому, что готовит ему неприятность вдесятеро худшую. Это у него на лице написано. Есть люди, обреченные в любом деле быть козлами отпущения. Он – козел. И к тому же он первый, о ком я вспомнил, когда «королевский секрет» загнал меня в угол…

– И что же из этого выйдет? – спросил Пушкин, наливая и себе горячего вина.

– Не знаю. Помните, там, в Риге, он возился с какой-то странной девицей, где-то ее похитил, к кому-то взялся доставить? Он промышляет всякими сомнительными поручениями, и человек, который возьмется за ним следить, окажется в самых неожиданных местах. Господин Нечаев окажет нам огромную услугу – отвлечет «королевский секрет», который будет распутывать его похождения, пока мы не сделаем то, ради чего объединились, и не покинем Россию. Так что, если нам вдруг не повезет и «королевский секрет» явится к вам спрашивать обо мне, то вы знаете одно: посредник в деле с формами и штемпелями – Нечаев, кто его нанял – вы понятия не имеете. Так выпьем же за здоровье нашего козла – оно в ближайшее время ему очень пригодится! – Бротар налил в кружку еще вина и поднял ее на манер бокала.

– Что они могут с ним сделать? – Пушкин все же был обеспокоен судьбой знакомца. Это было совершенно некстати. Он согласился с Бротаром, что нужно подставить «королевскому секрету» Нечаева, но зачем-то еще беспокоился, и Бротар отнес это на счет непостижимого русского характера.

– Сперва – ничего, – прямо сказал Бротар. – Он подумает, что господа, проявляющие к нему столь настойчивый интерес, явились из прошлого – у него же в прошлом наверняка есть авантюры, бумаги о которых лежат в столичной полицейской конторе. Потом «королевский секрет» попытается начать переговоры и получит решительный отказ. Объяснения Нечаева, будто он впервые слышит о бумажных формах и впервые видит мою скромную особу, вряд ли вызовут доверие – «королевский секрет» вообще недоверчив. Потом должно произойти нечто… я не знаю, что именно, только чутье подсказывает мне – ваш приятель Нечаев полезет в драку… и драка эта для него добром не кончится… Здоровье Нечаева, господин Пушкин!

Они выпили, и Пушкин без спроса полез в тарелку Бротара за кусочком жирной сельди.

– А вы? – спросил он, облизываясь.

– А я ведь знаком с Нечаевым, вы сами нас знакомили, и это пригодится! Я встречусь с ним раз и другой там, где увидеть нас будет легко, а подслушать нас будет мудрено, – допустим, в церкви. Церковь – удобное место, куда можно приходить хоть полгода, и никто не заподозрит, будто назначена встреча. Полагаю, господа из «королевского секрета» тоже назначают подобные свидания в храмах Божьих. Я создам достовернейшую картину нашего тайного сговора – только вы, господин Пушкин, не тратьте в России время зря, я не могу морочить голову «королевскому секрету» до второго пришествия.

– Пейте, господин аббат, пейте, – посоветовал Пушкин. – Вы, похоже, еще не согрелись…

– Проклятая сырость! В Санкт-Петербурге – и то мне было уютнее. Слушайте – сейчас самое главное. Нам надо как-то уговориться о месте в столице, где мы могли бы оставлять друг другу записки.

– Да, верно. Где вы собираетесь нанять квартиру? – спросил Пушкин.

– Я еще не думал об этом…

– А я подумал! Слушайте, у Александроневской лавры живет одна девица, я знаю ее, я ее когда-то навещал. Она и сейчас того ремесла не оставила… Там место тихое, живут гончары да тележники, и улица, поди, тоже Тележной именуется. Там можно недорого снять комнату или две с полным пансионом. Девица проживает… Господи, как же растолковать? Лавру и кладбище огибает речушка, звать ее Черной речкой, еще в простонародье зовут Монастыркой. Девку звать Матреной, там всяк ее двор укажет, коли спросить Матрену тверскую. Вы можете приходить к ней, как обыкновенно к женщинам ходят, и оставлять у нее для меня письма, и туда же я их буду посылать с мальчишкой из любой гостинодворской лавки.

Бротар подумал – хоть это и нелепо, иностранцу селиться среди гончаров, но «королевский секрет» охотно поверит в такое причудливое условие интриги. Хождение к девице – дело житейское, а чтобы у господина Поля не возникло сомнений, то можно и осчастливить тверскую Матрену – знаний русского языка на это хватит.

– Что мне сказать вашей прелестнице? – спросил Бротар.