Наследница трех клинков Плещеева Дарья

Глава 15

Фехтовальщики

Воротынский был зол, как сам сатана. Кричал он редко, но тут случай был из ряда вон выходящий, и он орал на Мишку, орал, как до сих пор не доводилось. Это был крик бессилия – Нечаев и Воротынский потерпели такой крах, что и за год не опомниться.

Они стояли на лестнице, в самом низу, чтобы Маша с Федосьей и Анетта не слышали. Один раз нужно было выкричаться, изругать друг друга в пух и прах, помянуть все грехи и, возможно, послать друг друга к черту, разорвав союз навеки. Разумеется, Воротынский нападал, а Нечаев отбивался, потому что именно Нечаев заварил всю эту кашу с похищением дуры, наобещав товарищу златые горы и реки, полные вина.

– И что теперь делать прикажешь?! На какие шиши жить?! А, сукин ты сын?! – восклицал Воротынский. – Посадил нам на шею дуру с целой свитой! Иначе ей никак нельзя – две горничные да компаньонка! Лакея ей найми! Куафера! Придворных дам! Кофишенка! Пажей! Скороходов! Арапов!

– Да кто ж знал?! – безнадежным вопросом отвечал ему Мишка. – Ты скажи – можно ли было знать?!

И пожимал плечами, и разводил руками, и бледная его физиономия выражала ту крайнюю степень растерянности, от которой недалеко и до того, чтоб намыленную петлю к крюку прилаживать. Его обычную бойкость как корова языком слизнула.

– Можно! Жених твой топтаный! Не мог додуматься?! Болван стоеросовый! А нам теперь куда с дурой деваться?! Все деньги на нее уходят!

– А как тут додумаешься?..

– Ты, Мишка, болван или притворяешься? Когда к старой бабе в любовники нанимаешься, нужно же понимать – у нее к тебе веры нет! Она за каждым твоим шагом следить станет! Недоглядишь – прихватит на горячем, объясняйся потом!

– Ох… – только и мог сказать несчастный Мишка, потому как именно это с ним приключилось.

Мишкина Фортуна, глядя с небес, откровенно потешалась.

– Так тебе, голубчик, так тебе! – приговаривала она, хлопая в ладоши. – И под венец свою дуру доставил, и венчание началось, а тут и я ручку приложила! Не будет тебе пути, Нечаев, не будет – вот и весь сказ.

– Мы с лета этим делом занимаемся – с лета! – продолжал Воротынский. – Кабы ты меня не сманил – я бы дворецким нанялся! Жалованье, стол! А я, дурак, за тобой увязался – девок воровать! Польстился на тысячи! А сколько получили? Шиш с маслом получили! Только чтоб с голоду не сдохнуть! Вот уж Рождество на носу – а мы когда дуру в столицу привезли? Мы ее должны были с рук на руки еще в сентябре сдать! Или в начале октября! А он нам ее посадил на шею и снимать не хочет!

– Не может! – закричал, потеряв терпение, Нечаев. – Кабы повенчались – он бы ее тут же и забрал! И нам бы заплатил!..

– За это время сто раз повенчаться можно было! А теперь по твоей милости сидим без денег, да зато с дурой! Хоть сам на ней женись… Мишка! Он что тебе про ее родителей толковал?

– Что не знают, куда деньги девать.

– Это я слышал! Прозвание поминал? Где живут?

– Нет же! Не поминал! На кой нам ее прозвание?

– А кто его любовница – знаешь?

Мишка развел руками.

– Ну, лопнуло мое терпение! Я к этому жениху в Коллегию пойду, такой шум подниму – и он мне рта не заткнет! Он из своей Коллегии вылетит со свистом! И чтоб я еще когда с тобой, с уродом, связался!

– Да не вопи ты, Христа ради. Бабы услышат…

– Пусть слышат! Пусть знают, с кем связались!

Положение было незавидное. Жених, собираясь на ночное венчание, лишних денег с собой не взял. О том, что его щегольски выследили, он не догадывался. Подозревал, что любовница пытается узнать о нем побольше, кого-то подсылает, но никак не думал, что это – рота вооруженных сыщиков. Он бы и рад был заплатить Нечаеву с Воротынским, чтобы еще постерегли дуру-невесту, но имел при себе только табакерку и часы. Он отдал эти безделушки, чтобы можно было их заложить. Когда же на следующий день Воротынский понес их закладывать знакомому ростовщику, то и выяснилось, что вещицы недорогие.

Кроме того, жених был несколько невменяем – и с полным основанием. Он надеялся из-под опеки немолодой любовницы перейти под опеку тещи – женщины, насколько он знал, доброй и щедрой. А в итоге прежние отношения с любовницей были разрушены, тещей же он так и не обзавелся.

– Погоди ты бежать в Коллегию! – уговаривал товарища Нечаев. – Жениху нашему отступать некуда – не сегодня-завтра он за нами пришлет, и мы эту проклятую свадьбу наконец сыграем!

– Пришлет! Ему теперь с любовницей мириться надобно! Пока она про невесту все не прознала и в полицейскую контору эту новость не понесла! Ты помяни мое слово, главный из тех сыщиков, что нам все загубили, в полиции служит. Я все вспоминал, где этого недомерка видел, – он полицейский!.. Он до правды докопается и родителей нашей дуры отыщет! Вот тогда мы рады будем, коли спины нам не кнутом, а лишь плетьми измочалят.

– Надобно отсюда съезжать, – сказал Нечаев. – И с дурой вместе.

– А куда? Есть у тебя деньги другую квартиру нанять? У меня таких денег нет! Что было – в твою дурную затею вложил!

– Деньги будут.

– По ночам прохожих грабить пойдешь?

– Будут деньги. Сказал – добуду, значит – добуду, – Мишка уже собрался с духом, и весь его вид показывал готовность идти сквозь огонь и воду. Более того – явилась на устах злая улыбка.

– Ишь, сказал! А сколько я от тебя вранья слышал?

– Когда это ты от меня вранье слышал?

– Да той же ночью! Теперь-то хоть скажи – где ты свел знакомство с теми молодцами, что прогнали сыщиков? Молчишь? То-то! Для чего-то они врут, а ты им врать пособляешь! Какого беса они за нами ехали? Какого беса возле того двора околачивались? Какая им прибыль в драку лезть и нас отбивать?

Нечаев ничего не ответил. Ему и самому все это дело казалось немного странным – особливо же объяснения кавалера де Бурдона, младшего из пары иноземцев, но главного, и притом отменного фехтовальщика. Сей Бурдон клялся и божился, что с Мишкой знаком и даже назвал несколько имен – с этими-де господами вместе сиживали за карточным столом. Имена Мишка вспомнил, Бурдона – не вспомнил, хотя через четверть часа беседы с ним уже был убежден – знакомство, причем давнее, имело место.

Объяснение своих действий Бурдон и его приятель Фурье предложили такое, что можно поверить – а можно и усомниться. Воротынский усомнился – он приметил двух всадников, сопровождавших дормез чуть ли не от Невского проспекта, и это ему сильно не понравилось. А Нечаеву хватило того, что сказал Бурдон: были у девок, поспорили, решили драться, но драться на Невском – нелепо, вспомнили про пустыри за монастырем; там мертвое тело, может, только через неделю обнаружат. Пока ехали – переругивались, но чем ближе монастырь – тем менее обоим хотелось закалывать друг друга из-за девки. Нужно было как-то мириться. Они пустили лошадей шагом, и каждый измышлял способ, как бы отделаться от дуэли, не уронив своего достоинства. Вдруг за невысоким забором закричали люди, раздался выстрел, замелькал в темноте фонарь. Бурдон и Фурье глядели сверху через забор на это неожиданное представление, и тут Бурдон в свете плящущего фонаря признал старого своего знакомца Нечаева. Прочее естественно, как смена времен года: разве что негодяй какой-нибудь не выручит в беде знакомца! Оба француза каким-то особым чутьем поняли, что совместное участие в драке их помирит, и, недолго думая, пришли на помощь месье Нечаеву. А потом помогли доставить девиц к огромному и пустому собору, в коем можно было укрыться чуть ли не с дормезом.

Мишке такое объяснение, при всем его сходстве со страницей из плутовского романа, даже нравилось – оно было в его вкусе, а вот Воротынский подозревал вранье. И то, что французы (неплохо, кстати, говорившие по-русски) предложили отпраздновать встречу в трактире, его не обрадовало. Ему казалось подозрительным, что Фурье так откровенно желал с ним подружиться.

– А кабы не они – мы бы уже в каземате сидели, – сказал Нечаев. – И все дело с дурой бы открылось. Они же нас спасли! А теперь все еще может к нашей пользе обернуться…

– Сам ты-то веришь в то, что сказал? – спросил Воротынский. – Веришь, что твой Фомин нам заплатит? А коли веришь – объясни мне, убогому, отчего он так промедлил с этим венчанием?

Объяснить Мишка, понятное дело, не мог.

– А коли так – оставайся с дурой сам, а я пойду отселе прочь! Надоело! Можешь с ней хоть с голоду помирать! И знай, что уж теперь-то никаких денег от этого проклятого жениха не будет! Он ведь мог повенчаться в тот самый день, как мы дуру в столицу привезли. А он вместо того нас которую неделю за нос водит! Хватит с меня! Ищи себе другого товарища!

И Воротынский решительно пошел наверх – собирать свое имущество. Нечаев поспешил следом.

– Погоди, Глеб Фомич, погоди!

– Чего годить?! Говорю же – лопнуло терпение!

Мишка выругался.

Опять все сложилось неправильно. И опять – в последнюю минуту…

Нужны были деньги, немалые деньги. Во-первых, чтобы заплатить Воротынскому и удержать его. Во-вторых – продержаться, пока Денис Фомин не изыщет другой возможности тайно обвенчаться и не запустит руку в приданое, а кормить-то нужно семерых, включая в то число себя. В-третьих – покончить наконец с тем давним делом, после которого Нечаев не знал ни единой удачи. А способ разжиться деньгами был один. Опасный способ – а что в этой жизни безопасно?

Безвыходное положение не может длиться вечно. Мишка помянул все непотребные части тела человеческого и побрел наверх. Нужно было наново причесаться и придать себе вид довольного и беспечного кавалера.

Наверху было полное смятение. Воротынский и Маша бурно беседовали; увидев входящего Нечаева, замолчали, и это означало – речь шла именно о нем. Федосья была тут же, и по ее лицу Мишка ясно прочитал: услышала прегадкую новость…

Дверь в комнатку, где жили дуреха с гувернанткой, была полуприкрыта. Анетта не показывалась – и хоть это было благом, общей атаки Нечаев бы не выдержал. У него была одна странная особенность – он, не трусивший на поле боя, смелый и злой в фехтовальной схватке, не выносил, когда на него налетали с громкой руганью и упреками, пусть даже заслуженными. Мог попросту разрыдаться, разреветься, как малое дитя. Случалось это редко, хотя недовольство у окружающих Мишка вызывал частенько, просто он научился заблаговременно исчезать. А вот от Воротынского бежать было некуда – пришлось все выслушать.

Вдруг дверь отворилась и выбежала дуреха. Она чуть ли не в объятия к Нечаеву бросилась, прижалась к его плечу и заговорила сочувственно:

– Мишка, Мишка! Голубчик!

– Ишь ты! – невольно обрадовался Нечаев. – Новое слово! И ведь понимает, к чему применить!

Следом вышла Анетта.

– Она еще говорит: «чулочки», «пойдем», «там». За день – три новых слова, сударь. Теперь видите, что ее до сих пор не учили? – спросила Анетта. – Разве что ложку до рта донести. Катенька, дружочек мой, где чулочки?

– Дружочек, – повторила дура, гладя Мишку по плечу. – Там чулочки.

И, подобрав юбку, показала маленькую изящную ножку, проделав это весьма грациозно – словно собралась танцевать.

– Славная моя обезьянка, – сказал на это Мишка и неожиданно для самого себя поцеловал дуру в щечку, как чмокнул бы малое дитя. – Вот все устроится, Аннушка, тебе катины родители за науку хорошо заплатят. Ведь была – чурбан чурбаном, а теперь как речисто выговаривает. Может, при ней и останешься.

Воротынский смотрел на эту идиллическую картинку очень неодобрительно. Возня с дурой, не приносящая дохода, ему уже осточертела. Мишка поймал этот взгляд – и решился.

– Переплети мне косицу, Федосьюшка, да поставь щипцы на огонь, надобно букли загнуть, – попросил он.

– Куда собрался? – с подозрением полюбопытствовал Воротынский. Поскольку сам он собрался уйти, то и полагал, что Мишка может опередить его и сбежать первым.

– Дельце есть одно, – Мишка подошел к окну, чтобы понять, нужна ли ему плотная епанча, или на дворе сухо, и он может обогнуть здание быстрым шагом, не обременяя себя теплой одеждой. Погода не обрадовала – шел снег.

Он вдруг понял, что Воротынский прав: три месяца жизни ушли неведомо на что – денег они не принесли, кроме аванса, выданного Фоминым, и нескольких его подачек в счет суммы, которую он собирался выплатить из приданого. А ощущать бесполезность потраченного времени – сомнительное удовольствие. Была суета, были пустые хлопоты, как говорят гадалки и кофейницы, умеющие прозревать будущее по оставшейся в чашке гуще. Не было главного – чувства, что все делается правильно, и проистекающей из этого чувства радости. А радость была Мишке необходима.

Причесанный и опрятный, он накинул епанчу, надел треуголку – бережно, чтобы не сбить приглаженных волос.

– Вернусь через полчаса, – сказал он и, разумеется, соврал. У него были сложные отношения с временем – иной раз ощущал постукиванье секунд, а иной – часы проскакивали мимо беззвучно и исчезали бесследно.

– Мишка! – позвала дуреха.

Нечаев подошел, приобнял ее и погладил по слабо заплетенной рыжеватой косе.

– Я вернусь, обезьянка, – сказал он. – На кого ж я тебя, дурочку, брошу?

И поспешил прочь.

Обойдя дом, он вошел с Невского, поднялся в бельэтаж и отворил двери фехтовального зала.

Хозяин сего заведения, мужчина неизвестной национальности по имени Бальтазар Фишер, занимался с приятелем-фехтмейстером. Это не было учебной схваткой – скорее, их передвижения на середине зала напоминали менуэт с неторопливыми поворотами, но менуэт со шпагами в руках. Нечаев глазам не поверил – шпаг было четыре.

Фишер был человек в столице известный – ученик знаменитого мэтра де Фревиля. Сей господин, приехав из Франции, так хорошо себя зарекомендовал, что стал давать уроки придворным особам и был рекомендован государыне как учитель фехтования для наследника. Это была вершина его карьеры – мэтр де Фревиль стал своим человеком в высшем свете. Сейчас он обучал искусству шпажного боя кадет и готовил несколько учеников-фехтмейстеров, среди которых лучшим и самым способным был Фишер. По совету мэтра он открыл публичный фехтовальный зал на Невском – и сам де Фревиль иногда заглядывал в это почтенное заведение поучить уму-разуму гвардейскую молодежь.

Второго фехтовальщика Нечаев не знал. Подозревал, что это приехавший из Англии мастер клинка, который, собственно, и учредил на Невском Академию Фортуны, но раньше встречаться не доводилось.

– Добрый день, господин Фишер, – сказал Мишка по-французски. Слуга, подпиравший стенку возле стола, на котором были разложены клинки, подошел принять у него епанчу и треуголку.

– Добрый день… вы, господин Нечаев? Выходим из меры!

Противник Фишера сразу отступил на расстояние, при котором даже соприкосновение кончиков шпаг исключалось, и опустил оба клинка.

– Что это? – спросил Мишка, подойдя поближе и с любопытством разглядывая мудреные эфесы. – Где вы раздобыли сей раритет?

– Именно раритет – клинкам более века, я полагаю… Принесли на продажу, думаю – это было бы любопытно… Полюбуйтесь! Фокус!

Фишер совместил две свои шпаги, клинок к клинку, эфес к эфесу, и они вдруг слились в одну.

– И это носили в одних ножнах?

– Вот именно! Разнимали перед схваткой. Хотите попробовать?

Мишка вздохнул с облегчением – все дрязги и пакости остались за дверью фехтовального зала. Здесь же душа радовалась – вот, раздобыл Фишер занятное оружие, и как же хорошо будет попробовать его, поглядеть, на что оно способно!

Он скинул кафтан и расстегнул камзол, размял кисти. Незнакомый фехтмейстер подошел и протянул ему клинки – эфесами вперед. Тут обнаружилась первая неурядица – браться за этакие гарды было непривычно, рукоять в сечении оказалась овальной, да и овал-то был кривоват.

– Ничего, стерпится – слюбится, – сказал фехтмейстер по-русски. – Честь имею представиться – Арист.

Имя зачинщика Академии было знакомо Мишке из французских комедий. Господин Арист – прекрасное прозвание для фехтмейстера, дающего уроки. Вот только французом этот человек не был и, кажется, даже не желал притворяться.

На вид ему было от сорока пяти до пятидесяти, сложение он имел плотное, а лицо – как у гостинодворского купчины, сытое. Давая уроки, он, скорее всего, надевал парик, сейчас же стоял с непокрытой головой, являя взорам преогромную плешь, от лба почти до затылка. Волосы остались лишь с боков и на висках. Смолоду они были темно-русы, сейчас почти седы. Седина прошила и кустистые брови. Черты лица обрели мясистость. А вот глаза Аристовы оказались ясны, веселы и ярки, как у юноши. Должно быть, двадцать лет назад не у одной красавицы закружилась головка от настойчивого взгляда этих карих глаз.

– Арист – «аристос», – сказал, вспомнив греческое слово, Мишка. – То бишь, наилучший.

– Без этого никак нельзя. Сам себя не похвалишь – и никто похвалить не догадается, – весело ответил Арист. – Ну что, померимся силенками?

– Я целую вечность в зале не был. Мне бы сперва размяться. А потом – эта диковинка.

– Извольте, сударь.

Мишка вернул шпаги-близнецы Фишеру и подошел к столу – выбрать себе рапиру и нагрудник из плотной кожи.

– Я уж думал – никто сегодня не придет, – сказал Арист. – Ничего, через неделю тут будет не протолкнуться.

– А что такое?

– Сказывали, гвардия возвращается. Все сюда прибегут! В Москве-то кто им Академию Фортуны устроит?

Мишка улыбнулся – этого-то он и ждал.

– Я хочу записаться на ассо с хорошим противником, на которого ставят большие деньги.

Фишер, услышав слово «ассо», подошел к нему.

– Господин Нечаев, у нас есть для вашей милости отменный противник. Ассо ваше соберет полный зал зрителей, деньги на кон лягут огромные – но и биться придется в полную силу.

– Кто ж таков? – полюбопытствовал Мишка.

– Дама.

– Кто?

– Дама, – повторил Фишер. – Выступать будет в маске и в платье с большим декольте, чтобы не было сомнений.

– Поединок с дамой?

– А что ж тут такого? В Англии есть девицы, которые себе фехтованием на жизнь зарабатывают. Там и знатных девиц фехтмейстеры обучают, – сказал Арист.

– Откуда вам сие известно?

– Своими глазами видел. И сам немало уроков дал.

– Дивны дела Твои, Господи, – только и смог произнести Нечаев. А ведь ничего удивительного в том, что русский фехтовальщик отправился за море добывать славу и деньги, не было.

В столице, да и в прочих городах также, имелось разделение ремесел соответственно народности. Лучшие гробовщики, к примеру, считались немцы – они и царили в этом ремесле. Лучшие повара были французы – иметь на кухне француза считалось в приличном доме необходимым. Породистых лошадей можно было доверить лишь англичанам. Певцы и танцовщики, желающие получать хорошие ангажементы, должны были извертеться на все лады, но сделаться итальянцами. Что касается фехтмейстерского ремесла, то как со времен царя Петра повелось учиться шпажному бою у французов, так до сих пор обычай сей был неистребим.

Мишка надел нагрудник и перчатку на правую руку, выбрал себе рапиру-флорет, с пуговкой-бутончиком на конце, Арист нашел такую же, одинаковой длины, и оба, отсалютовав, встали в правильную позитуру.

– Ан гард! – скомандовал Фишер. – Ну, приходите в меру…

И более не произнес ни слова, только любовался тем, как наносят и отбивают удары оба противника.

Они были совершенно разные – Мишка, тонкий и гибкий, играл всем телом; Арист лишь отклонял корпус, зато его кисть творила чудеса. Он с годами отяжелел, утратил гибкость и скорость, зато выработал себе особую стойку – с виду открытую, на деле – неуязвимую, особенно для человека, с ней незнакомого.

По меньшей мере четверть часа длилась схватка, в которой Аристу и Фишеру важна была отнюдь не победа – они пробовали Нечаева то так, то этак, предлагая ему кварты всех видов, терцы и фланконады. Он, невзирая на большой перерыв в занятиях, успешно справлялся и был счастлив – знал, что достоин похвалы. Это за пределами фехтовального зала случалось с ним редко.

– Выйти из меры, – сказал Фишер. – Вам придется ходить сюда каждый день, господин Нечаев, и заниматься по часу. Иначе это ассо станет избиением младенцев.

– Дама так хорошо фехтует? – удивился Мишка.

– Дама фехтует замечательно. Вы понимаете, ассо должно быть долгим и увлекательным…

– Понимаю, господин Фишер.

– Угодно и вам выступить под маской?

– Пожалуй, – подумав, сказал Мишка.

Среди зрителей мог оказаться человек, которому он задолжал деньги, и дураком будет тот человек, если не воспользуется случаем и не отнимет у Нечаева его гонорар за поединок.

– Ему не помешало бы встретиться с нашей дамой перед ассо, провести пробные схватки, – вдруг предложил Арист. – Они должны знать манеру каждого, чтобы растянуть ассо подольше.

– Как вам угодно. Это ваша дама, вы и устраивайте встречу, – ответил Фишер. – Ну, вы размялись, а теперь попробуем близнецов. Вам ведь приходилось биться со шпагой и кинжалом?

– Это все пробовали, – усмехнулся Мишка. – Но в таких ассо я не участвовал.

– Хорошо. Не забывайте, что ваша шпага в левой руке длиннее и тяжелее кинжала. Не забывайте также, что вы, поменяв стойку, можете работать только левой рукой, изготовясь обороняться правой. Это хорошее упражнение. И для вас тоже, господин Арист. Поработайте, а я погляжу, какая от этих шпаг возможна польза. Ан гард, вступайте в меру.

Схватка не заладилась – оба бойца слишком торопились. Но Фишер был доволен.

– Можно устроить примерный поединок для развлечения публики – и этого пока будет достаточно. Для того чтобы таким манером биться в ассо, нужно хотя бы месяц упражняться. Кладите шпаги, господа.

Мишка опустил оба клинка и смотрел на Фишера с нежностью. Этот человек не задал ни одного глупейшего вопроса – а ведь мог бы осведомиться насчет обитательниц квартирки на четвертом этаже. Тем более что скоро пора платить за месяц вперед.

Ассо с дамой, подумал Мишка, затея презанятная, можно сказать – амурная затея. И очень удачно все совпало – склока с Воротынским и возвращение гвардии. Теперь можно будет разжиться деньгами самым что ни на есть честным путем и ждать, пока Фомин повторит попытку тайного венчания.

– Когда мне прийти, чтобы встретиться с дамой?

– Она приезжает обычно ранним утром. Там, где она живет и служит, за ней строгий присмотр. Она дама весьма знатная, запомните это. Если вдруг вы узнаете ее – никому ни слова!

– Но отчего знатная дама вздумала участвовать в ассо? – удивился Мишка.

– Она не объяснила, а сам я могу лишь строить предположения, – сказал Фишер. – По-моему, она хочет бывать в зале, чтобы встретить тут любовника и проучить его.

– Но если она его заколет, у вас будут неприятности! – воскликнул Мишка.

– Говорю же вам, она отменная фехтовальщица. Уж не ведаю, кто ее учил, но она может попасть кончиком шпаги в прорезь маски и оставить этого вертопраха без глаза. Она при мне возилась с маской – боюсь, именно это она и затеяла.

– Спаси и помилуй нас Господь от подобных дам, – пробормотал Мишка.

Укладывая на стол клинок и нагрудник, он не видел, что Фишер и Арист переглянулись с той особой усмешкой, которая свойственна умным людям объединившимся против дурака.

Глава 16

Встреча на лестнице

– Сын за отца не ответчик! – твердо сказал Громов.

– А коли он уповает на отцовскую помощь, – то как раз ответчик! – возражал князь Черкасский. – Я из таких рук помощи не приму!

– Так я и не говорю, что непременно нужно сию минуту принять помощь. Но ежели измайловцы в столице попытаются нам пакостить, а твоя матушка окажется бессильна…

– Нет, сему не бывать!

– Да пойми же ты, чудак, что даже просить не потребуется! – не выдержал Громов. – Одно известие о том, что в это дело может вмешаться батюшка нашего сослуживца…

– Такое известие погубит меня навеки!

– Пойми ты, мудрая твоя башка, что имя твоей матушки для измайловцев мало значит, а пронять их можно лишь страхом!

– Я такого страха не желаю! Коли понадобится – всех поочередно буду звать на поле!

Этот спор начался в Москве, где гвардейская экспедиция усмиряла чумной бунт, продолжался всю дорогу из Москвы в Санкт-Петербург, и достиг наивысшей степени накала в самой столице, в казармах Преображенского полка. Теперь, когда гвардия вернулась, у Громова была возможность побеседовать о дуэли Черкасского и Валентина фон Биппена с человеком, который нес службу довольно своеобразно – почти не общаясь с офицерами. Он попал в полк по весьма высокой протекции, выпроводить его из полка не было способа, но и дружить с ним никто не собирался – разве что государыня издаст на сей предмет особый указ.

Звали этого офицера Иван Шешковский.

Степану Ивановичу непременно хотелось, чтобы сын послужил в гвардии. Он это устроил, добился для своего Ванюши чина поручика – и мало беспокоился о том, как примут молодого человека офицеры Преображенского полка.

Юный поручик был нрава тихого, добропорядочного, обращения кроткого, отличался немалыми познаниями – Степан Иванович сам смолоду много читал, в том числе и вольнодумные книжки, писал стихи, брал уроки живописи, – соответственно позаботился и о воспитании сына. Кабы Иван имел другого родителя – он стал бы любимцем Преображенского полка. Но Господь послал ему в родители человека, одно имя коего вызывало трепет.

Шешковскому предстояло еще пристроить дочку Марью. От такого тестя женихи шарахались, но в конце концов нашелся добрый человек – Петр Петрович Митусов, посватался – и не прогадал. Степан Иванович помог ему взобраться по карьерной лестнице на весьма высокие ступеньки – зять со временем стал и генерал-майором, и новгородским губернатором, и тайным советником, и сенатором.

Поручика Шешковского не внесли в списки преображенцев, отправлявшихся под водительством фаворита в Москву, и забыли о нем отнюдь не по просьбе папеньки: во-первых, дожидаться такой просьбы – значит навлекать на свою голову неприятности, а во-вторых, случись что в Москве с Иваном Степановичем – вовеки бы не расхлебали. Вот он и остался в столице – читать умные книжки и рисовать акварели.

Измайловцы, надо отдать им должное, в Москве себя вели безупречно.

Город встретил орловскую экспедицию камнями и палками, но это бы еще полбеды – хорошо что не картечью. Отваги бунтовщиков хватило на три дня уличных боев, после чего пришлось наводить порядок иными мерами. Выяснилось, что Москва оказалась без начальства, и это было хуже стычек со стрельбой. Чиновники, включая обер-полицмейстера, все разбежались. И приказывать-то было некому! Пришлось фавориту браться за дело, в коем он, как все сильно беспокоились, ничего не смыслил.

Но умные люди, снаряжавшие экспедицию, дали ему толковые инструкции. Орлов распорядился разбить Москву на санитарные участки, в каждом был свой врач. Он открывал больницы и карантины, строго расправлялся с мародерами и грабителями, которых развелось великое множество. Кроме того, он нашел чем занять оголодавших москвичей: устроил работы по укреплению застав и объявил, что мужчинам в день будут платить по пятнадцать копеек, женщинам – по десять. Денег у него было достаточно. Чуму остановили в сроки, даже для Европы невиданные.

И вот гвардия вернулась в столицу. Возрождалась привычная жизнь со всеми ее радостями – и следовало ждать последних всплесков негодования по поводу поединка князя Темрюкова-Черкасского с Валентином фон Биппеном. Это могло привести к новым дуэлям, к новой крови и, следственно, к новым неприятностям. Государыня добра и милосердна – но ведь терпение у нее не железное.

Именно поэтому Громов желал всеми средствами поставить точку в этой истории. Припугнуть измайловцев именем Степана Ивановича Шешковского – средство надежное, даже ежели князь Петруша вопит, буянит и грозится назло другу ввязаться в новые дуэли. А кончилось это такой ссорой, что хоть шли другу наутро вызов.

С горя Громов решил, что надо бы съездить в фехтовальный зал и поупражняться вволю, под присмотром хорошего фехтмейстера. От казармы, где он жил, до заведения Бальтазара Фишера было чуть поболее полутора верст, летом пройтись – одно удовольствие, а зимой… кто знает гнилую столичную зиму, тот поймет…

Положив себе рано утром съездить в зал и уговориться о занятиях, Громов остаток дня провел в заботах – убедился, что приведенные из Москвы солдаты разместились в казармах, получили дрова, застелили постели свежим бельем, накормлены. Денщик к ужину приготовил постное – сварил малосъедобную пшенную кашу, испек какие-то подозрительные лепешки. Ни капустки, ни огурчиков, ни грибов он еще не успел раздобыть. Громов изругал его и с горя пораньше лег спать.

Как раз когда он, засыпая, вспомнил почему-то княгиню Темрюкову-Черкасскую, на четвертом этаже дома, в котором разместился фехтовальный зал, шел военный совет.

Маша с Федосьей уже улеглись, Воротынский как ушел после ссоры – так и не возвращался, Нечаев где-то пропадал, и в маленькой комнатке можно было свободно говорить по-французски.

– Коли гвардия возвращается из Москвы, значит, кордоны сняты и можно оттуда выехать, – сказала Анетта. – Теперь-то я узнаю, что с родителями! Может статься, они уж в столице! Я должна побывать у Ворониных, они что-то могут знать, – говорила возбужденная Анетта. – Бредихины также могут знать! Я должна съездить на Васильевский к Марфе…

– Ни в коем случае, сударыня! – возразила Эрика. – Вас там караулит ваш любезный супруг! Он знает, что вы обязательно вернетесь к ребенку!

– Но он не менее моего жаждет увидеть моих родителей и рассказать им про Валериана! Может быть, он их уже отыскал… может, и Марфу они уже забрали вместе с Валерианом?.. Я должна знать, что происходит, сударыня!

– Но вы не можете ехать туда одна, без защитника, сударыня!

– Но я должна туда поехать! Марфа может знать что-то очень важное, сударыня!

– Я не пущу вас, сударыня!

Не то чтобы Эрика сильно привязалась к Анетте – как прикажете привязываться к особе, которая в день по два часа молится Богу и изрекает прописные истины? Но она не могла обойтись без Анетты и не хотела, чтобы компаньонка рисковала жизнью.

В конце концов они сошлись на том, что стоит поехать вместе, а что касается провожатого – то можно отыскать в измайловских казармах доброго Фридриха фон Герлаха (показываться на глаза брату Карлу-Ульриху Эрика теперь боялась; одно дело – при мчаться к нему с рыданиями сразу после побега, другое – более трех месяцев спустя, и поди растолкуй, что ты все это время изображала дуру!).

Оставалось придумать, как выбраться из дома незаметно.

Им были известны две лестницы – черная, которую охранял кучер Андреич, и парадная, которую, скорее всего, на ночь запирали. Расположение комнат внизу было им неизвестно совершенно. Может быть, имелся еще какой-то выход – дверь, окно? И мог ли этот выход служить входом? И можно ли было воспользоваться им поздно вечером? Вопросов набралось множество – и как-то нужно было на них отвечать.

Наутро Анетта и Эрика сумели ловко отвлечь Машу с Федосьей. Женщины думали, что дура спит в комнатушке, и Анетта, рукодельничая вместе с ними, время от времени заходила туда и возвращалась с докладом: спит без задних ног! Эрика в это время, выйдя через дверь, которая теперь только прикидывалась запертой, отправилась в разведку.

Она была одета в скромное темно-синее платье, отделанное узкой полоской кружева, поверх него – накидка-«адриенна», зато причесана на славу – Анетта исхитрилась приподнять ей волосы на два вершка надо лбом. Рыжеватый ореол вокруг хорошенького курносого личика получился отменный. Кроме того, удалось стянуть у Федосьи румяна и мазь для губ. Если бы Эрика с кем-то столкнулась во время вылазки, то произвела бы наилучшее впечатление.

Они с Анеттой выбрали утро оттого, что слоняться ночью по незнакомому дому опасно: если вдруг какая-то дверь окажется не заперта, то за ней могут обнаружиться спящие люди; проснутся, поднимут переполох, и чем это кончится – даже подумать страшно. А утром всегда можно что-то соврать. Анетта, при всей своей ненависти к вранью, придумала хороший предлог и сама огрызком карандаша, найденным в щели подоконника, написала записочку на листе бумаги, которым была заложена принесенная Нечаевым французская книжка. Что может быть невиннее поисков несуществующего господина, которому некая госпожа велела передать послание? А в том, что в фехтовальный зал сейчас хлынет толпа гвардейской молодежи, Эрика не сомневалась. Заморочить голову юному кавалеру она умела – он бы через пять минут верил каждому ее слову.

Быстро спустившись на второй этаж, она остановилась в размышлении. На лестничную площадку выходили три двери – с одной следовало начать. Эрика выбрала правую, нажала на дверную ручку – заперто. Средняя была открыта, Эрика переступила было порог, но шарахнулась – раздалась невероятная по силе страсти русская ругань. Как ругаются Нечаев с Воротынским, она слышала – и по одному тому, что Анетта, покраснев до ушей, отказалась перевести хоть слово, поняла, что слова – неприличные и злодейские.

Оставалась третья дверь, и Эрика уже замерла перед ней, уже протянула руку, но тут на лестнице послышались шаги.

Она была взволнована – однако взволнована в меру и готова к приключениям. Но быстрые легкие шаги вызвали сильное сердцебиение – как будто она пробежала с полверсты, затянутая в тугое шнурованье. В душе родилось тревожное предчувствие – что-то должно было случиться…

Из-за поворота лестницы показался статный и высокий молодой офицер. Увидев Эрику, он остановился на мгновение – и взошел наверх уже спокойнее. Взойдя, он снял треуголку и поклонился.

Она увидела лицо красивое, с прямым носом, с большими выразительными глазами, но с какой-то неуловимой неправильностью, той самой, в которой кроется всесильное обаяние подобных лиц.

Этот офицер был причесан просто, не напудрен, более того – темные волосы немного разлохматились, и стало ясно – если их остричь, тут же завьются.

А взгляд был – чудо, а не взгляд, глаза доверчиво улыбались, улыбались раньше сочных, красиво вырезанных губ.

Эрика уставилась в эти глаза – и пропала…

– Могу я чем-то служить вам, сударыня? – по-французски спросил офицер.

– О нет… о… да… – ответила, неимоверно смутившись, Эрика и достала из кармана сложенную бумажку. На ней было написано по-русски: «Г-ну Соломатову, в собственные руки».

– Я не знаю тут такого господина, – сказал офицер, – но от души хочу помочь вам. Постойте тут, я зайду в зал и расспрошу фехтмейстеров.

Он на некоторых словах слегка заикался, и это выходило на изумление трогательно – Эрике захотелось погладить его по руке, чтобы ободрить. Это было совершенно недопустимо!

– Нет, нет, я не могу… не могу воспользоваться вашей добротой, – Эрика чувствовала жар, обдавший лицо, щеки прямо пылали. – Я буду ждать его здесь…

– Вы знакомы с этим господином?

– Я узнаю его, когда увижу.