Танжер Нагим Фарид

Шестнадцать

Я вдруг заметил, что на мне улыбающееся лицо.

Как хорошо, что он позвонил! Хорошо, что мы снова встретились. Ехал и все собирал улыбку на лице, прогонял ее, а она снова проступала изнутри. Смешно, что все-таки боялся, что Суходолов «голубой», задолбали, бля, советчики всякие и завистники. И как всегда не было денег угостить его Массандрой, что за жизнь, бля…

Был в ЗАО «Вторчермет» – тоже отчитались по 850-летию. Усталый возвращался в душном автобусе. Выпукло золотился пруд. Много купающихся. Так захотелось искупаться.

Сейчас приду домой, переоденусь, куплю баночку джин-тоника и тоже пойду купаться, как молодой француз. Выгреб рекламки из ящика, кроме них, там ничего и не было. Зашел в свою комнату в пещере, посмотрел на матрас и понял, что спать хочу больше чем купаться. Разделся и лег. Лежал и успокаивал бьющееся сердце. Считал до десяти и наоборот. Дрочил просто так, чтобы успокоиться и не думать ни о чем. Зазвонил телефон. Блин, надо было выключить!

– Анвар, ты чего сейчас делаешь?

– Дро… так, ничего, Ксения.

– Анвар, мне вырвали зуб, я сейчас отхожу от заморозки, может быть, встретимся?

– Ксения, как хорошо, что ты позвонила! Я так хотел искупаться, а пришел и спать лег.

– А, ну ладно, прости, что я… просто Гарник уехал на какие-то свои переговоры.

– Да нет, нет, обязательно встретимся, искупаемся. Я все лето хотел искупаться. Ты где сейчас?

– Я? Я не знаю, я спрошу.

Я засмеялся.

– Ну да, я же на «Водном» стою.

– Садись на семьдесят второй и доедешь прямо до «Байкала», я буду ждать тебя на остановке.

– А как ты думаешь, мне можно пить после анестезии?

– Давай встретимся и там решим.

Так было радостно на душе. Я немного полежал, слушая, как бьется сердце. Потом оделся. Подвернул снизу джинсы и босиком вышел на улицу, радуясь от этого, как городской мальчик в деревне. С радостным чувством в душе прошел мимо этой грустной заброшенной «Волги», купил в киоске две зеленые банки джин-тоника. Сидел на корточках возле остановки, ждал автобус и с радостью слышал за спиной лай собаки, звук плюхающихся тел, крики детей, тихое радио из открытых дверей машины, большое гудение города. Солнце жарко давило на веки, холодные банки джин-тоника стояли на земле передо мной. Подъезжали автобусы, выходили люди, смотрели на меня и, наверное, думали, что я жду свою девушку. С радостью покурил, но пить не стал. Появился длинный семьдесят второй. Она вышла из дальней двери и поразила меня своей красотой. Короткие черные волосы, черные, блестящие глаза и белое трикотажное платье до пят. Оно так облегало ее фигуру, и оказалось, что она худенькая и очень стройная.

– Ты сидишь тут такой пафосный, как хулиган.

– Так здорово, что ты позвонила, я б так никогда и не собрался купаться, наверное. А уже лето. Лето, а вот только казалось, блин, как время летит.

– Я, наверно, не буду пить, Анвар, мне же анестезию делали, еще как-то не так повлияет.

– Ладно, Ксень, надо подождать.

– Ой, смотри, Анвар, какой котя, прямо как наш Женька, – она проводила взглядом маленького мальчика с мамой. – А покажи, как ты показываешь, как наш Женька улыбается незнакомым.

Я замер, доверчиво и беззащитно посмотрел на нее и вдруг широко улыбнулся, будто защищаясь. Она счастливо засмеялась.

– А ты знаешь, мы однажды с Гарником ругались, не однажды, мы теперь всегда ругаемся, а он лежал в кроватке, и мы что-то замолчали, знаешь, как передышка. И вдруг он говорит: «Папу жалко». Мы даже испугались: кто это сказал?

Я засмеялся.

– Почему папу, а не маму? Может быть потому, что он мальчик, как ты думаешь, Анвар?

– Не зна-аю.

Мы обошли пруд, сели в траве. Я открыл банку.

– Интересно все-таки, можно мне пить или нет, как ты думаешь?

– Думаю, что уже можно.

– Почему?

– Анестезия, это же не антибиотик, понижающий давление, правильно?

– Думаю, да.

– Тогда можно. Спиртное опасно только вместе с понижающим давление препаратом, точно.

– Думаешь?

– Точно, я прямо почувствовал сейчас, что можно и ничего не будет.

– Тогда выпью. Ты будешь виноват, если я умру, и наш Женька останется сиротой.

– Не дай бог.

– Не дай.

Мы стукнулись с ней тонкой жестью банок и выпили. Тонкие пальцы ее казались морщинистыми, как у многих брюнеток.

Холодный, радостный и приятный запах новогодней елки. Я крутил банку в руке.

– Так надоело, Анвар, эти любовные романы переводить! Мне кажется, что у меня из-за них зуб разболелся.

– Да?

– Ладно, если б были французские, а то ведь американские.

– А сколько они тебя платят?

– Шестьсот долларов. А где Гарник может быть, как ты думаешь?

– Он же что-то про итальянцев каких-то говорил, что он будет насчет дизайна их торговой марки говорить.

– Вкусный этот тоник, я именно Greenalls люблю, Анвар.

– А я только его и беру, Ксения.

– Ой, смотри, Анвар, какая маленькая котя!

– Кто?

– Девочка, маленькая, как наш Женька.

– Где ты их видишь всех?

– Да вон же.

– А, там. А где Женька?

– С бабушкой, на даче. Я тоже хотела уехать. Анвар, а ты Асельку любил?

– Я… я тут зимой так напился, что понял, что я все-таки очень сильно ее любил, Ксения.

– А она тебя любила?

– Иногда, кажется, что любила, а иногда, кажется, что нет.

– Прости.

– Нет ничего, уже проходит. Да, проходит. Время – лучший доктор, говорят.

– Хорошо, что у вас детей не было.

– Славу богу, Ксения. Если можно так говорить.

– Тебе тогда совсем плохо было бы, да, Анвар? Ты бы скучал по сыну?

– Точно, Ксения, э-эх…

– И не говори, Анвар.

Вода блестела ртутью, и гладь пруда казалась дырявой, эти дыры переливались с волны на волну, растягивались во все стороны.

– Я не буду купаться здесь, Анвар, тут какая-нибудь зараза плавает. А они еще и детей здесь купают.

– В «МК» смотрел, Ксения, этого пруда не было в числе запрещенных для купания.

– Да? Анвар, а ты кого в детстве больше любил, маму или папу?

– Смешно, Ксения, у меня в детстве всегда спрашивали: а ты кого больше любишь, папу или маму?

– Да? А у меня нет. У меня же папы не было.

Я закурил.

– Ты, наверное, любишь эти сигареты, я заметила, что ты их всегда куришь.

– А-а, они для меня все на один вкус, я вообще хочу бросить это дело.

– А можно я у тебя закурю сигаретку?

– Ты чего, Ксения?

– Захотелось.

Я щелкнул зажигалкой.

– Противно. А я ведь раньше курила. Можно, я загашу?

– Га-аси, Ксения.

– А я ведь раньше толстая была.

– Я помню, когда вы с Гарником познакомились.

– Что, очень толстая?

– Ну не так, чтобы очень, сейчас ты другая.

– А меня парень бросил, он оказался «голубой», я была в депрессии. А потом Гарника встретила в вашей общаге. А ведь ты первый пригласил меня на танец.

– Но, а он подскочил, как испанский мачос, отстранил меня, и вы начали такие страстные испанские танцы танцевать под «Джипси кингс». Бамболео-о, бамболео-о…

Она счастливо засмеялась, глаза ее блестели.

– Анвар, давай пойдем к вам, позвоним, может быть, он уже дома?

– Сейчас, я искупаюсь, я весь день хотел искупаться.

– Ну не знаю, Анвар, как ты не боишься?

Я разделся. Обняв себя руками, вошел в воду по щиколотки, оглянулся. Ксения сидела на корточках и мелкими глотками отхлебывала из банки. Вода показалась грязной и липкой. И как-то холодно стало.

– Мне кажется, что ты права была насчет воды, Ксения. Не буду купаться, расхотелось, – я одевался, пощипывало щиколотки.

Наверное, так и не придется искупаться в этом году.

– Анвар, а давай еще купим выпить?

– Точно, давай, я сам хотел тебе предложить. Иду и думаю, может ей еще предложить выпить?

– Не надо, я сама куплю, у меня есть деньги. Только я не буду джин.

– И я, надоедает этот вкус. Всякий специфический вкус надоедает.

– Ага. Может, «Хванчкару» купим? Ты пил ее?

– Нет, – серьезно сказал я. – Но, говорят, вкусная. Очень. Советую.

Летом квартира не казалась такой страшной, как зимой. Я варил пельмени, разгонял наглых тараканов. Она сидела в моей комнате склонившись, приобняв трубку. Удивительно, как женщина может быть красива и грациозна во всем, даже когда звонит по телефону, даже когда на нее никто не смотрит.

– Ксения, а давай стол поставим напротив телевизора, будем пить и смотреть «Андеграунд».

– Что ты говоришь? Давай…

– Окно откроем, будто у нас там персиковый сад… Та-ак пельмешки-мельмешки, вино-шмино, стол-шмол, сделаем все, чтоб культурно-мультурно посидеть…

– Мне есть еще нельзя, наверное?

– Почему?

– А сколько времени прошло?

– Да уже часа три, точно, прошло… блин, как же время летит!

– Где же он может быть?

– Появится, лазит где-нибудь, хоть делом занялся. Ты просто привыкла, что он всегда рядом.

– Ну да, – обрадовалась она. – Точно. Вот почему. Ты это хорошо объяснил.

В дверь позвонили. Она вздрогнула. Димка был такой нарядный и модный, точно заскочил в дом с летнего карнавала. Туфли с узкими, квадратными мысками, черные джинсы «Версаче», ремень с железными пластинками и серебристая рубашка в клеточку – все поддельное.

– Пьете? – сказал он и посмотрел, будто ища третьего. – Хорошо. Я прямо как чувствовал. Я сейчас приду.

И ушел.

– Он смешной такой, так волосы аккуратно зачесаны, эти круглые очки, как отличник, – сказала Ксения. – И видно, что он такой хорошенький и послушный был в детстве. Его, наверное, мама очень сильно любила.

– У него тоже отца не было… Ксения, ты знаешь, как он поет, даже странно… Лучше бы он вовсе не пел!

– Можно я еще позвоню?

– Здесь мужик один, он сидел в тюрьме, так он даже плакал, что за воздействие такое?

– Ни за что бы не подумала, что Димка в тюрьме сидел!

– Нет, я говорю, мужик сидел, который здесь живет.

– Так и не появился Гарник. Может, я номером ошиблась, еще раз?

Вернулся Димка с двумя бутылками «Хванчкары».

– Дим, ты че, совсем что ли, зачем две-то?

– Да? А я все думал, может, три взять? Анварка, вот увидишь, мало будет! У меня сегодня настроение такое какое-то.

– Ксень, а ты знаешь, что Димка грузин?

– Не-ет.

– Смотри у него какие руки волосатые.

– Дим, ты грузин?

– Грузин.

– Ни за что бы не подумала.

– Ох, я так люблю этот момент, ребята! – Димка показал на экран. – Вот смотрите, он сейчас ей скажет: «Твои руки тако бели, тако нежни…» Анварка, сделай громче!

– А где пульт?

– Блин, я сейчас свой принесу! – Он убежал и вернулся с большим пультом от «Грюндика».

– «Твои руки тако бели тако нежни…»

– Блин, я сейчас назад перемотаю. А она скажет: «Лажешь, лажешь Марко».

– Анвар, может, вообще звук убрать, пусть Димка сам озвучивает?

– Она сейчас ему скажет: «Како лепо ты лажешь, Марко!»

– «Како лепо ты лажешь, Марко»!

– Как я люблю этот момент, когда их бомбят, а они танцуют, и он наливает ей вина из этого графина.

– Я так всегда хотела выпить из этого графина!

– Ты смотрела этот фильм, Ксения?!

– Конечно! А как она потом сама будет пить, а ведь она до этого вообще не пила, всегда вы так мужчины…

– Дим, оказывается, у Нины Васильевны есть еще один сын, и он сидит в тюрьме.

– У вас тут что, все сидели в тюрьме? – засмеялась Ксения. – Этот сидел, и Димка сидел.

– Я сидел? – удивился Димка.

– Да, мне же Анвар сказал.

– Нет, Ксения, я сказал, что Анатоль сидел.

– Да хрен с ними, Анварка… Выпьем за то, что мы сидим… мы сидим вне времени и пространства, – сказал Димка и поправил очки. – И может быть, мы монголо-татары или варяги, главное, что мы вдруг встретились в летящих с ужасной скоростью разных мирах… за вас, ребята. Может быть, мы никогда больше не увидимся.

Я пил с невероятным наслаждением это дешевое вино. И с какой-то жаждой.

– Мы увидимся, неудачник Джон, – сказал я. – Я вот сейчас почувствовал, когда мы все будем ТАМ, мы вдруг вспомним, как мы сегодня сидели, и вдруг узнаем этот земной момент, и узнаем друг друга и вспомним, как ты это все говорил.

Мы снова выпили.

– Я так сопьюсь с вами, а у меня бабушка алкоголичка. Ей недавно на соседней даче налили кружку водки, и она пошла к себе, и тут ливень ливанул, и она шла осторожно, чтобы не расплескать, и закрывала кружку ладонью, чтобы дождь не капал в водку. А дедушка был разведчиком в Италии, в сталинские времена…

– Правда, что ли, Ксень? Ничего себе у тебя дедушка!

– Это называется резидент, Энди неудачник.

– Да-а, он иногда в бреду пытается выкрасть какие-то секретные бумаги, типа книжки оплаты за коммунальные услуги, а потом гоняется за нами, хорошо еще, что наградной пистолет забрали…

Мы пили, а за окном телевизора пили и веселились югославы. Мне было так хорошо. Я веселился так, будто уже никогда не буду веселиться. Только жалко было Ксению. И я звонил Штрому, звонил Артемию и поздравлял его, а он испуганно и сонно переспрашивал, что случилось. Я даже позвонил давно забытому Петьке Николаеву, и мы все передавали привет ему и его жене, и тоже поздравляли их, но Гарника нигде не было.

– О, ка-ляй-ка ма-ляйка, о, каляйка маляу… – вдруг запел я, раскинув руки. – О, ка-ляй-ка ма-ляйка, о, каляйка маляу.

И мне так жалко было, что я не знаю других слов этой песни.

– Это что, какая-то татарская песня?

Они смеялись. Потом позвонил Гарник и сказал, что ищет Ксению, и я его позвал к нам. Мы допили вторую бутылку вина. Приехал суровый, скучный и недовольный Гарник и сел как-то отдельно. И мы наперебой с Ксенией стали говорить, как мы искали его, как он был нам нужен. Мне так хотелось развеселить его.

– А мы с Петькой Николаевым обсуждали один телевизионный проект, – сказал он, зевнув. – Задержался, его жена привет тебе передавала, – глянул он на Ксению.

Димка засмеялся. А Ксения посмотрела на меня черными, выпукло блестящими глазами.

– Что? Ты, наконец, вырвала свой зуб? – раздраженно спросил Гарник.

Ксения молчала и почему-то смотрела только на меня.

– Ты уже дома должна быть давно, а ты здесь пьешь с двумя…

Ксения молчала и смотрела на меня. Глаза ее заблестели сильнее.

– Я не пойму, Ксения, когда я не работаю, ты недовольна. А когда работаю, ты тоже недовольна!

– А давайте еще бухло купим, у меня есть деньги, – вдруг сказала Ксения.

– Я сам дам, – повел ладонью Гарник и полез в карман. – Только мне завтра рано вставать на переговоры.

– Слушайте! А давайте пойдем на пруд, и там будем пить! – сказал я. – Классно я придумал?!

Я так обрадовался этой своей мысли. Я взял редакторский диктофон, поставил кассету с музыкой из «Криминального чтива», и мы все вышли на улицу. Гарник шел с Ксенией и что-то говорил ей, она молчала.

– Неудачник, тебе жалко эту «Волгу»?

– Жалко, неудачник.

– Мне тоже так жалко ее всегда, Дим. Она меня удручает постоянно.

– И меня.

Возле дальнего подъезда, как всегда, сверкал в ночи «Мерседес».

– И этот «Мерседес» такой, да, Дим?

– Ага.

– Не спешите, пацаны, – Гарник приобнял Ксению за плечи.

– А хотите, мы сейчас все побежим? – сказал я.

– Беги, если хочешь, – сказал Гарник. – Ты напился уже, Анвар, на самом деле.

– Напился, говорите? Я вам не позволю, знаете ли… Что это вы себе позволяете, знаете ли…

Я подошел к «Мерседесу» и изо всей силы пнул по колесу. Особенно громко в ночной тишине заверещала сигнализация. Я захохотал и побежал. Димка, Ксения, мелко и быстро перебирая ногами, тоже бежали за мной и смеялись. Гарник специально пошел еще медленнее, в развалку. Ну и черт с ним!

А потом мы услышали его дикие прыжки, и он с побелевшим лицом выскочил из темноты, не видя нас.

«Бежит, бля, смельчак!»

– Да ну вас на!.. Там какая-то братва выскочила с оружием, – сказал он, задыхаясь.

И мы все рванули.

– Стойте, – сказал Димка. – Вина купим.

Мы купили с ним по бутылке «Хванчкары».

– Анварка, – сказал он шепотом. – В этом киоске такая красивая девчонка работает, я так с ней познакомиться хочу… потом познакомлюсь, напомнишь мне, ладно?

– Ладно, Дим. В этом да? Надо запомнить. Второй от этого края, ага.